<<
>>

О КОДЕКСЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ЧЕСТИ АДВОКАТА

(нравственные начала в уголовном процессе)35 М.А. Гофштейн, Первый вице-президент Международного Союза (Содружества) адвокатов, Заслуженный юрист РФ ЭТИКА И УГОЛОВНЫЙ ПРОЦЕСС Когда-то, очень давно, в годы «глухого тоталитаризма», пришлось мне быть свидетелем происшедшего в судебном заседании довольно необычного диалога между председательствовавшим и адвокатом.
Подсудимый, в биографии которого годы, проведенные в заключении за различные преступления, значительно перевешивали другую часть жизни, свою виновность по данному делу отрицал. Не помню уже, чем и как доказывалась его вина. Запомнилось другое. Защищавший его адвокат начал свою речь словами, заставившими всех нас вздрогнуть. Он сказал: «Я не могу скрыть отвращения к своему подзащитному...» Эту тираду резко перебил председательствовавший, предложив адвокату немедленно публично извиниться перед подсудимым. В противном случае, сказал судья, он поставит вопрос о замене адвоката ввиду нарушения последним права на защиту. Был объявлен перерыв, а затем адвокату пришлось выполнить распоряжение судьи. Может, и не стоило бы вспоминать этот странный случай: чего, мол, на свете не бывает, хотя тогда в кулуарах суда и юридической консультации реакция адвокатов на беспрецедентную бестактность коллеги была единодушно возмущенной. Адвокаты отдали дань уважения (смешанного, не скрою, с некоторым удивлением) неожиданному проявлению судейских эмоций по такому нетипичному поводу. Известно, что характер судейской профессии и личный опыт давно работающего судьи, которому, как правило, приходится убеждаться, что большинство сидящих на скамье подсудимых является действительно преступниками, порождает у некоторых определенную профессиональную деформацию, характеризующуюся порой проявлением равнодушия. «Внимание судьи вообще притупляется, и он делается маловпечатлителен к особенностям отдельных случаев»36.
К этим психологически-профессиональным дефектам, способам преодоления которых у нас, к сожалению, в университете не учат (и лучшим средством против которых является суд присяжных), следует добавить специфику того времени. «Наш» же судья оказался, как говорится, на высоте. Сегодня, когда я рассказываю эту историю, многие удивляются: неужели «в те годы» судья мог так отреагировать? Хорошие судьи были во все времена, как, впрочем, и плохие адвокаты. Правда, жизнь принципиального судьи никогда не бывает легкой. Итак, что же заставило вспомнить этот давний и основательно забытый эпизод? Конечно, не желание удержать коллег от подобного рода эксцессов. Вряд ли в сегодняшней адвокатской среде возможно такое: изменились времена, и нравы, и уровень университетского образования. Важны здесь, скорее, не само содержание инцидента, а порожденные им вопросы. В данном случае судья расценил как нарушение адвокатом права на защиту проявленное им грубое неуважение к личности его подзащитного. Почему? Разве хоть одна из норм уголовно-процессуального закона прямо требует от адвоката-защитника (да и от других участников процесса) «уважать» человека, которому предъявлено обвинение и который в глазах потерпевшего и многих других выглядит преступником? А статья 342 УПК Российской Федерации, содержащая перечень основания к отмене или изменению приговора, — разве предусматривает она такое основание, как «проявленное неуважение к личности обвиняемого»? Да и, в конце концов, взаимоотношения лиц, участвующих в судопроизводстве, степень уважительного отношения к каждому его участнику, тем более к подсудимому, — это же сфера не процессуальная, а скорее нравственная, этическая. Другое дело — отношение к суду. Уважения к нему требует даже специальный законодательный акт, содержащий довольно жесткие санкции за его нарушения. Вероятно, не случайно нет специального закона об уважении к обвиняемому, это выглядело бы просто нелепо. Так рассуждают некоторые практики, с которыми пришлось говорить. Вторгаясь в сферу профессиональной судебной и адвокатской .этики, мы должны, прежде всего, ответить на вопрос: «а существует ли она?» Вопрос этот сегодня выглядит немного странным.
Однако несколько десятилетий назад он был актуален. В свое время еще Энгельс сказал, что каждая профессия имеет свою собственную мораль. Несмотря на авторство, это высказывание непонятным образом, видимо по недосмотру, оказалось вне поля зрения теоретиков. Долгие годы они утверждали обратное, во всяком случае» говоря о профессиональной этике юриста — судьи, прокурора или адвоката. По их словам, никакой такой профессиональной этики, отличной от «этики советского человека», нет и быть не может, все это выдумки буржуазного толка, и т.д. и т.п. Со временем эти люди, в числе которых были и настоящие ученые, изменили свои взгляды. Сегодня уже никто из процессуалистов не взялся бы отрицать наличие судебной этики и адвокатской этики как ее составной части. Исследованию проблем профессиональной этики адвоката посвящено немало публикаций, хотя число их значительно уступает числу работ, опубликованных за рубежом. Разумеется, профессиональная этика адвоката существует подобно тому, как существует этика врача (что никому не кажется странным) или этика торговца (что у нас обычно вызывает усмешку; и напрасно!). Если этику вообще можно рассматривать в качестве регулятора человеческого поведения, то в данном случае, естественно, речь идет о профессиональном поведении. И даже более того — о профессиональном достоинстве. Собственно, правильней было бы говорить о профессиональной морали, о профессиональной нравственности, ибо этика суть наука о ее принципах, структуре, динамике развития и т.п. Но так уж повелось. Понятно, что в сфере судебной деятельности, в правосудии, главенствует закон, и именно закон определяет поведение представителей профессии. Однако закон не действует автоматически. Он, если можно так сказать, проходит через голову человека. И то, как он применяется, во многом зависит от моральных принципов и установок, которые человек исповедует. В судопроизводстве же (как и в праве вообще) моральные принципы и правовые веления тесно сплетены. Профессия — судебная, адвокатская этика преломляет, если можно так сказать, бытующие в обществе моральные нормы и принципы, то есть представления о нормальном и допустимом, о похвальном и постыдном, о добре и зле и т.п.
через призму специфических условий, в которых протекает деятельность людей этой профессии. Это «преломление» не изменяет сущности моральных взглядов и представлений, а, пожалуй, только дополняет их какими-то новыми, присущими профессии нормами. Разумеется, сфера человеческих взаимоотношений имеет выраженный нравственный (или безнравственный — «человек человеку волк») характер. Однако исполнение предписаний процессуального закона, поскольку они касаются прав человека, должно носить безусловно нравственный характер. Давно известна провозглашенная когда-то мудрость о том, что поиски истины возможны только на нравственной основе. Нарушение этого правила в судопроизводстве чревато нередко трагическими судебными ошибками. Сколько ни в чем не повинных людей поплатилось в свое время жизнью в результате безнравственных методов ведения следствия, повлекших ложные показания и самооговоры! Безнравственность всегда негуманна, потому что противоречит бытующим в человеческом обществе представлениям о добропорядочности и подлости или предательстве, о лучших человеческих идеалах и велениях совести. Ведь слово «гуманность» означает «человечность». Если же не рассматривать участников, скажем, уголовного процесса с позиций человеческих, то есть нравственных отношений, то такой субъект процессуальной деятельности, как обвиняемый, превращается в некий объект, по отношению к которому возможен всякого рода произвол. И то, что именуется объективным вменением, — обвинение, игнорирующее отсутствие субъективной стороны состава преступления — вины, а также всякие иные ущемления его прав. Таких примеров, к сожалению, до сих пор немало. Работник химкомбината, страдающий профессиональным заболеванием урологического характера, был обвинен в злостном хулиганстве. Его «преступление» выразилось в том, что, не будучи в состоянии сдержать независящие от его воли позывы, он, находясь поздним вечером в метро, выбежал на станции из поезда и, не найдя туалета (их, увы, нет в московском метрополитене!), вынужден был, прикрываясь полами пальто, оправить «малую нужду» в урну на перроне.
Он был признан виновным и осужден, хотя сам суд признал, что в его действиях отсутствовал признак явного неуважения к обществу. Таким образом выходит, что осудили его за «тайное» проявление неуважения. Московский городской суд по жалобе зашиты отменил приговор и прекратил дело производством за отсутствием состава преступления. В данном случае, как будто бы, не было ничего противозаконного, просто к человеку и предварительное следствие и суд первой инстанции отнеслись как к неживому существу, как к вещи. В свое время известный психолог Э.Фромм отмечал, что неограниченная, то есть игнорирующая нравственные нормы «полная власть над другим человеком... превращает его в вещь, в нашу вещь» и «порождает возможность заставить человеческое существо страдать, мучить его страданием»37. Соблюдению нравственных правил ведения следствия посвящена, как известно, специальная норма закона — ст. 20 УПК РФ, содержащая запрет домогаться показаний обвиняемого и других участвующих в деле лиц путем насилия, угроз и иных незаконных мер. Существуют, однако, выработанные многолетней практикой способы обхода этих предписаний: обман, посулы и прочие «хитрости», именуемые почему-то тактическими приемами ведения следствия. Чтобы противостоять искажениям закона, надо хорошо представлять себе его нравственный смысл, и в этом, думается, одна из задач профессиональной адвокатской этики. Ведь если даже не говорить об умышленных нарушениях закона, о злоупотреблениях властью и тому подобных неправомерных действиях, ставящих человека в зависимое положение от властных органов, нельзя не сказать, что процессуальный регламент, при всей его строгости, не исключает неоднозначного понимания смысла закона, неправильного его толкования. Нравственные установки и принципы, которыми должен руководствоваться каждый субъект процессуальной деятельности, помогают понять смысл правовой нормы. К этому надо добавить, что в отличие от норм материального уголовного права, нравственный смысл которых лежит на поверхности («не убий!», «не укради!» и т.д.), нравственный смысл нормы уголовного процесса иной раз ускользает из поля зрения участника судопроизводства, находящегося в плену своих процессуальных задач.
Известен довольно комичный случай, когда соискатель ученой степени, следователь, при защите кандидатской диссертации на вопрос о том, в чем смысл требований статьи 201 УПК, обязывающей следователя предоставить обвиняемому для ознакомления материалы дела в подшитом и пронумерованном виде, ответил не задумываясь: «Чтобы не дать возможности обвиняемому уничтожить доказательственные материалы». Разумеется, важно и это. Но все же законодатель преследовал не только и не столько эту чисто прагматическую цель. Ясно, что правило это должно препятствовать возможности фальсифицировать материалы дела, «обогащать» дело неизвестными обвиняемому данным и после того, как он ознакомился с ним и получил возможность заявлять ходатайства и готовиться к защите от обвинения всеми установленными в законе способами. Это правило входит в арсенал средств защиты. Так же, как и другое, не менее важное правило - право обвиняемого иметь свидание со своим защитником наедине. Известно, что следственные власти порой не склонны считаться с этим велением закона. Когда это неправомерное (и, разумеется, безнравственное) стремление узнать содержание конфиденциального разговора обвиняемого с защитником становится известным, возникает, мягко говоря, неловкая ситуация. Однажды Президиум Московской областной коллегии адвокатов получил представление весьма высокого следственного органа, содержащее требование об исключении адвоката М. из членов коллегии. Прегрешения адвоката заключались, по мнению автора представления, в том, что в беседе, происходившей в следственном изоляторе наедине, он «уговорил» своего подзащитного отказаться от признания своей виновности по нескольким эпизодам обвинения, где не было иных доказательств, кроме признания. Вследствие этого, указывал автор представления, суд был «вынужден вынести по этим эпизодам оправдательный приговор». Отвечая автору, Президиум коллегии напомнил ему, что вступивший в законную силу оправдательный приговор является законом, обязательным для всех, и к тому же суд, по-видимому, руководствовался статьей 77 УПК России, согласно которой признание обвиняемым своей вины может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении признания совокупностью имеющихся доказательств по делу. Что же касается беседы защитника с обвиняемым наедине, то, исходя из смысла закона, ее содержание не может быть предметом исследования с чьей бы то ни было стороны. Понятно, что на этом переписка с высокопоставленным должностным лицом прекратилась. Итак, специального нормативного акта, предписывающего необходимость «уважения» к личности обвиняемого, не существует, однако весь набор прав обвиняемого, которые в совокупности и составляют право на защиту, свидетельствует, что в основе этих правомочий лежит принцип уважения к личности человека, против которого государство выдвинуло обвинение, охрана его от необоснованных посягательств путем предоставления ряда процессуальных гарантий. Таким образом, в судопроизводстве проблемы нравственные, этические тесно связаны с проблемами процессуальными, и нарушения нравственных требований всегда не соответствуют требованиям закона. Особое значение в этом смысле приобретает тот факт, что важнейшие правомочия лица, признанного обвиняемым (или даже подозреваемым), специально указаны в Конституции Российской Федерации. Если ст. 45 Конституции гласит, что государственная защита прав и свобод человека и гражданина в Российской Федерации гарантируете я, то это в полной мере относится их обвиняемому, и к подозреваемому, и, конечно, к потерпевшему, и к любому другому липу, оказавшемуся в орбите следственной и судебной деятельности. В обществе, бесспорно, существует определенная иерархия нравственных ценностей, признаваемых государством, и права личности в ней занимают главное место. Государство готово поступиться даже некоторыми важными для него интересами, например, стремлением раскрыть данное конкретное правонарушение, преступное деяние, — ради соблюдения прав и интересов человека, уважения к его чувствам и побуждениям. «Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников...» — гласит ст. 51 Конституции. С введением этой нормы окончился, наконец, многолетний спор между учеными-процессуалистами, давно настаивавшими на введении этого так называемого «свидетельского иммунитета», и теми ведомственными чиновниками, которые впадали в истерическое состояние при одном упоминании этого термина. Как известно, наиболее идеологизированные противники этого высоконравственного правила апеллировали не только к аргументам типа «а если вообще не было свидетелей?» или «а если это был единственный свидетель?», но и к убийственному примеру Павлика Морозова. Все это, слава Богу, в прошлом. Законодатель отдает дань уважения таким нравственным категориям, как любовь, привязанность, семейные отношения, не позволяющим выступать обличителем близкого человека, и устраняет таким образом обычный в этих случаях конфликт между гражданским долгом и совестью человека. Кстати говоря, свидетельский иммунитет вовсе не означает приглашения говорить неправду. Он просто дает право поступать по совести. Что же касается защиты лица от обязанности самообличения, это правило тесно связано с презумпцией невиновности. Сегодня презумпция невиновности — не только основополагающий принцип уголовного процесса. Статья 49 Основного Закона государства придает ему значение конституционного принципа. Это и понятно, если руководствоваться, так сказать, общечеловеческим подходом. «Сформулированное в общем виде положение: «Люди, как правило, склонны действовать правомерно» или «Люди, как правило, не являются преступниками», действительно отражает обычный ход вещей»38. Презумпция невиновности, в сущности, представляет собой частный случай гораздо более общей презумпции, которую можно было бы назвать презумпцией добропорядочности человека. Как и презумпция невиновности, презумпция добропорядочности, основанная на обобщении данных о поведении «среднего человека», подвергалась у нас яростной критике за ее неклассовый подход и трактовалась как презумпция буржуазная, то есть «прислужница империализма». Трубадуры таких воззрений, будучи правоведами, не могли не понимать, что если заменить в уголовном процессе презумпцию невиновности некоей другой презумпцией, например презумпцией достоверности следственных материалов, то есть, по сути, презумпцией виновности, то ни о каком правосудии не может быть и речи. Так и происходило в те времена, когда дела о «контрреволюционных преступлениях» рассматривались не судами, а «тройками», «двойками» и «особым совещанием». Надо сказать, что весьма схожие взгляды на презумпцию невиновности, далекие от самой идеи права и юстиции (юстиция в переводе с латыни означает, как известно, справедливость, то есть справедливость, прежде всего, по отношению к человеку по принципу «воздать каждому по его заслугам»), оказались чрезвычайно живучи и дожили почти до наших дней. Еще стоит на полках библиотек и лежит на рабочих столах юристов — судей, прокуроров и адвокатов том Комментария к Уголовно-процессуальному кодексу РСФСР, переиздававшийся вплоть до 1985 года. Достаточно взглянуть на комментарий к статье 51 УПК, регламентирующей обязанности и права защитника, чтобы убедиться в том, что автор комментария рассматривает обвиняемого не как личность, пользующуюся правом на уважительное к себе отношение, а как процессуальную фигуру, целиком отданную во власть другим участникам процесса и даже — собственному защитнику. Трактуя защитника как самостоятельную фигуру в процессе, автор комментария видит эту самостоятельность в независимости от... того липа, к защите которого он призван. Адвокат, якобы, определяет свою позицию самостоятельно, по внутреннему убеждению, то есть не считаясь с позицией подзащитного, и если обвиняемый отрицает свою виновность, а внутреннее убеждение говорит адвокату о его виновности, защитник, по мнению комментатора, должен... просить осудить своего подзащитного. Такая вот рекомендация. Согласитесь, что даже тот незадачливый адвокат, о котором мы упомянули в самом начале, своей оскорбительной репликой причинил подсудимому меньший вред, чем тот, кто поступал бы в соответствии с рекомендацией комментария. Впрочем, говорит комментатор, он может поступить и иначе — «убедить обвиняемого дать правдивые показания», читай — заставить признаться. Жаль, если начинающим адвокатскую деятельность попадает в руки этот фолиант комментария. Они найдут там много такого, что никак не вяжется ни с правом, ни с нравственностью. За недостатком места мы не рассматриваем специально проблему противоречий между позицией адвоката-защитника и его подзащитного, отрицающего свою вину. Много лет эта проблема считалась «вечной» именно из-за нелепого представления о защитнике как некоем «помощнике суда», усвоенного некоторыми процессуалистами. Сегодня, слава Богу, с проблемы этот ярлык неразрешимости снят. Практика работы адвокатов показывает, что пренебрежение позицией подзащитного, отрицающего свою вину, безнравственное по своей сути, может быть чревато весьма тяжкими материальными последствиями — осуждением невиновного. И наоборот: адвокат, отбросивший за ненадобностью свои подозрения, именуемые в комментарии «внутренним убеждением», и сосредоточившийся на анализе и критическом осмыслении имеющихся в деле доказательств, способен добиться успешного разрешения дела, мрачный исход которого казался предрешенным. Мне приходилось уже писать об уголовном деле. в котором ужасные подозрения, поддайся им защитник, могли трагическим образом сказаться на судьбе женщины, невиновность которой удалось установить в суде. Рискую повториться. Она рожала тайком, дома, без посторонней помощи. Трупик новорожденного закопала под половицей ночью, когда спали двое ее детей-школьников. По заключению судебно-медицинской экспертизы ребенок родился живым, доношенным и жизнеспособным. Предварительное следствие было проведено быстро и решительно, а ее объяснения случившегося отвергнуты, что называется, «с порога». Почему не регистрировала беременность и роды, таилась от всех? Как мог погибнуть живой и жизнеспособный младенец, если не в результате насильственных действий матери-убийцы? Если не была виновна в его гибели, почему зарыла трупик? И множество других вопросов, на которые, казалось, у нее не было удовлетворительных объяснений. Потому что слова «не убивала, не виновата» никого не могли убедить, да и сама она была убеждена, что ей не поверят и готовилась к худшему. Было над чем задуматься. Ведь если бы она признала себя виновной, было много обстоятельств, которые суд, несомненно, принял бы во внимание при назначении наказания — ее возраст (ей было за сорок), служба старшего из сыновей в армии, житейская неустроенность, несчастная любовь к недостойному и обманувшему ее человеку. Ну и тому подобное. К тому же и вела она себя с адвокатом несколько странно, спрашивая все время, верит ли он сам в ее невиновность. Были, были основания усомниться в ее искренности, а главное, была почти полная убежденность, что не поверит ей суд, как не поверило следствие. Что было делать? Для адвоката есть только один рецепт, одно средство от всех сомнений: работать, думать, искать. Первое важное открытие адвоката — отсутствие признаков насильственной смерти на эксгумированном трупе и чисто предположительное, к тому же противоречивое обвинение о способе умерщвления: то ли придушила подушкой, то ли специально не перевязала пуповину, от чего ребенок истек кровью. А как в действительности? Второе, не менее важное. Авторитеты судебной медицины исключают возможность истечения кровью при таких обстоятельствах. Характерных признаков удушения также не было. Третье, еще более важное. Вывод о том, что ребенок родился живым, основан на так называемой легочной пробе, которую запрещено проводить на разложившемся трупе (легкие всплывают не потому, что ребенок вдохнул воздух, а потому, что в них образовались пузырьки гнилостных газов). Четвертое. Не опровергнуты показания обвиняемой, что роды начались внезапно и, прячась от всех, она влезла на только что истопленную печь. Там и родила, и от невыносимой жары и боли потеряла сознание. Придя в себя, удивилась, что при ее больном сердце не умерла. А ребенок был неживым. Таким родился или умер от жары — она не знает. Истребованные адвокатом справки о болезни сердца подсудимой и заключение медиков по этому поводу подтвердили возможность потери сознания при родах при данных обстоятельствах. Ну а зарыла трупик потому, что испугалась. Она была оправдана, и ни одна инстанция, включая высшие, не отменила приговор. Адвокат, защищающий обвиняемого, неслучайно не упомянут законом в числе лиц, принимающих решение по внутреннему убеждению. Он призван осуществлять защиту независимо от закрадывающихся сомнений, и обязательным нравственным (этическим) правилом для него, как и для врача, является принцип «не навредить!». Впрочем, это отдельная тема, и мы касаемся ее только потому, что между процессуальными нормами и этическими правилами существует неразрывная органическая связь. Проблемы российской адвокатуры: Сб. статей. М.: Спарк, 1997. С.117-125
<< | >>
Источник: CОСТАВИТЕЛИ: Н.М. КИПНИС, Е.Л. БОГДАНОВА, А.Б. ГУТНИКОВ. Учебно-методическое пособие ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЭТИКА ЮРИСТА - КОНСУЛЬТАНТА. 2004

Еще по теме О КОДЕКСЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ЧЕСТИ АДВОКАТА:

  1. § 2. Дисциплинарная ответственность адвоката
  2. § 9.2. Кодекс профессиональной этики адвоката
  3. Федеральная палата адвокатов Российской Федерации
  4. Принципы и нормы профессионального поведения адвоката
  5. Глава 3. Этические основы деятельности адвоката
  6. § 2. ПРОФЕССИЯ — АДВОКАТ
  7. § 2. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ СРЕДСТВ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ В ПРОЦЕССЕ ДОКАЗЫВАНИЯ ПО УГОЛОВНЫМ ДЕЛАМ
  8. КОНФЕРЕНЦИЯ «ЧЕСТЬ И ДОБРОЕ ИМЯ. КОНФЛИКТ ЖУРНАЛИСТИКИ И ЮРИСПРУДЕНЦИИ»
  9. Статья 17. Прекращение статуса адвоката
  10. Раздел первый Принципы и нормы профессионального поведения адвоката
  11. 4.2. Преступления, граничащиес аморальными проступками адвокатов
  12. 3. Адвокат. Статус адвоката. Условия и порядок приобретения статуса адвоката и реестр адвокатов. Поощрения и дисциплинарная ответственность адвокатов. Приостановление и прекращение статуса адвоката. Помощник и стажер адвоката -
  13. Профессиональные и нравственно-психологические требования, предъявляемые к адвокату-защитнику
  14. Раздел первый Принципы и нормы профессионального поведения адвоката
  15. О КОДЕКСЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ЧЕСТИ АДВОКАТА
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -