<<
>>

Возможные интерпретации «Александра Невского»

Именно многочисленные цитаты из религиозных текстов и мифологии привели немецкого ученого-слависта Бернда Уленбруха к предположению, что «Александра Невского» следует интерпретировать как критический, субверсивный комментарий к культу личности Сталина273.

Опираясь только на исследование личности и биографии режиссера, Уленбрух трактует визуальный рад фильма как критический комментарий к официально одобренному вербальному тексту сценария. Со времен пребывания в Мексике Эйзенштейн интенсивно занимался вопросами мифологии. Соприкосновение с феноменами пралогического мышления сильно повлияло на его картины «Que viva Mexico!» и «Бежин луг». Однако в тридцатые годы в Советском Союзе было неуместным как научное, так и художественное осмысление мифа. Большевики опасались, что использование мифологических форм мышления «непроизвольно приведет к развенчанию сталинского мифа», в существен

ной части базировавшегося на «копии мифов языческого и христианского содержания»274. Поэтому был подвергнут критике и в конце концов уничтожен фильм Эйзенштейна о Павлике Морозове «Бежин луг». Тот факт, что режиссер и при создании «Александра Невского» опирался на символы и образы мифологии и религии, Уленбрух интерпретирует как признак несогласия Эйзенштейна с режимом:

...в процессе создания сценария главный герой из главы семейства... превращается в вождя клана. Именно это становится для Эйзенштейна поводом, чтобы прокомментировать эту трансформацию и получившегося в ее результате героя посредством мифологемы архаического культа вождя. Он изобретает визуальный субтекст, то есть не предусмотренную в сценарии структуру визуальных лейтмотивов, комментирующую и подрывающую семантику, разработанную коллективом цензоров275.

Уленбрух полагает, что фильм не следует понимать как «подчинение нормам времени, что лежат на его поверхности». «Мифологизация была [скорее] цитатой из запрещенной культуры...

Указание на архаику и тем самым на тривиальность образа было нарушением табу. Эйзенштейн демонтирует миф о Сталине, восстанавливая контексты»276.

Интерпретация Уленбруха вызывает множество вопросов. С одной стороны, он утверждает, что «новая мифология» тридцатых годов и особенно культ Сталина опирались на «содержание языческих и христианских: мифов» и интегрировали их. С другой стороны, именно таким интертекстуальным отношениям в «Александре Невском» он приписывает субверсивную интенцию. Мысль Уленбруха о том, что Эйзенштейн изображает Александра Невского «в мифических контекстах, объясняющих его в его условности»277, не может снять вопрос о том, почему «Александр Невский» должен интерпретироваться не как активный вклад в создание советского культа вождя тридцатых годов, а как антитеза ему. Сталинские цитаты в сценарии и фильме — также на уровне визуального ряда — не упомянуты Уленбрухом. Автор, кажется, попал в плен убеждения, что в своем позднем труде Эйзенштейн хотел четко продемонстрировать оппозиционность по отношению к режиму278.

Вполне возможно, что Эйзенштейн, потерявший в волне террора тридцатых годов многих друзей и коллег279, критически относился к сталинскому режиму и хотел бы отразить это в «Александре Невском»280. Однако и сама картина и ее рецепция указывают иное направление интерпретации. Нам не известно ни одного документа, который мог бы доказать «подрывное» намерение Эйзенштейна. Немногие критические отзывы на фильм, появившиеся после окончания работы над ним, осуждали не подрывную, а скорее конформистскую и подчиненную позицию по отношению к культу вождя281.

Рассуждая об авторской позиции, следует учитывать два аспекта. Во-первых, не стоит забывать, что «Александр Невский» призван был выполнить вполне определенную задачу в биографии Эйзенштейна. После неудачи «Бежина луга» и перед лицом государственного террора в 1937—1938 гг. на кону для Эйзенштейна стояла не только художественная карьера, но, вероятно, и сама жизнь.

Созданием «Александра Невского» он гарантировал себе не только свободу дальнейшего творчества. Фильм одновременно понимался как свидетельство лояльности режиму и предположительно задумывался как таковой. Во-вторых, Эйзенштейн не считал себя в первую очередь человеком политики. Оксана Булгакова полагает, что режиссер научился «жить при Сталине» и при этом «всю жизнь» оставался вне политики282. Эйзенштейн интересовался скорее эстетическими, чем политическими вопросами. Его высшей целью была работа на съемочной площадке. В одной дневниковой записи времен создания «Бежина луга» он утверждает:

...я как уличная девка не могу противостоять попыткам заигрывать с собственными творческими возможностями... Я беспринципен. Ничто, даже январь 1935 года не мог бы принудить меня снимать этот фильм283.

Дискуссия о том, был ли Эйзенштейн сталинистом или критиком Сталина, едва ли даст плоды при рассмотрении истории создания и восприятия фильма «Александр Невский»284. К тому же, фиксируясь на личности Эйзенштейна, исследователи упускают из поля зрения тот факт, что кроме режиссера в создании фильма принимало участие множество других лиц285. Особенно недооценено в научной литературе влияние на сюжет фильма и структуру его действия Петра Павленко. 

<< | >>
Источник: Шенк Фритьоф Беньямин. Александр Невский в русской культурной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263—2000). 2007

Еще по теме Возможные интерпретации «Александра Невского»:

  1. АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ — ПЕРВОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ ЕВРАЗИИ
  2. ИСТОЧНИКИ И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ИССЛЕДОВАНИЙ
  3. Структура работы
  4. Александр Ярославич. Князь Новгородский
  5. Александр Ярославич. Великий князь Владимирский
  6. Борьба за историю Руси
  7. Церковный и династический дискурсы
  8. Александр Невский и Петр I
  9. Имперский дискурс
  10. История и общество
  11. Национальный дискурс