<<
>>

Церковный дискурс

Тот факт, что Уваров объявил православие одним из трех столпов российской имперской идеологии, уже указывает на усиление роли православной церкви как опоры консервативной государственной политики во времена правления Николая I172.

Кроме того, во второй половине столетия можно заметить прогрессирующую конвергенцию национального, имперского и религиозного дискурсов коллективной идентичности. Этот процесс сказался и на совмещении образов Александра Невского. Однако церковно-религиоз- ный дискурс о Невском в XIX в. имеет ряд особенностей173. В| национальном и имперском дискурсах 30 августа считалось цент-' ральным днем культа Александра Невского и с 1743 г. ежегодно j отмечалось в Санкт-Петербурге большим шествием по Невскому1 проспекту, а кроме того, за исключением времени правления Николая I и Николая II (1894—1917), совпадало с днем тезоименитства] императора (см. гл. 5.2). Православная церковь, однако, наряду с; этим днем отмечала как день памяти святого и 23 ноября174. {

Существенное отличие образа Александра Невского в текстах)* церковного дискурса от его прочтения в национально-имперском дискурсе состояло в самом упоминании о его статусе святого и о его; чудотворствах. Если в национальном и имперском дискурсах Алек-! сандра помнили как исторического деятеля, которого давным-дав-

но нет в живых, то представители церковно-религиозного дискурса почитали его как живого святого и чудотворца и молились ему175. «Церковь российская причла Александра к лику святых, за его христианские добродетели и чудеса», — подчеркивают церковные источники176. Если в рассказах об Александре в государственных учебниках по истории уцелела лишь легенда о появлении святых Бориса и Глеба перед Невской битвой, в соответствующих церковных текстах передавались и сообщения о самовоспламенившейся свече и исцелениях на его могиле, а также о поддержке им Дмитрия Донского в битве с монголами в 1380 г.177.

В земной жизни Александр был «благоверный», «блаженный», «кроткий» «князь-христианин», «очистивший» «отечество наше» от «папизма» или «слуг папы», он отразил «крестовый поход» Швеции в «священной войне» и так защитил «чистую веру»178. Теперь он стал «небесным покровителем своей родины» и «православного русского народа»179.

В церковном дискурсе образ врага католицизма заслонял собой образ «азиатских варваров»180. Благодаря уступчивой монгольской политике Александра

у русских остались своя вера, свои законы, свой язык, своя народность, свое правительство. Россия впоследствии окрепнет, откажется платить дань Орде и все древнее русское окажется у нее в неприкосновенной целости181.

В отличие от «папских слуг», «страшный азиатский враг»182 был религиозно терпимым. Великодушные монголы позволили даже учредить православную епархию в Сарае183. Образ католического Запада как врага в церковном дискурсе был результатом взрывоопасной смеси народных представлений с религиозным рессенти- ментом. Александр Невский в 1240 и 1242 гг. смог предотвратить «движение западного латино-германского мира на православнорусский восток»184. Папы, «конечно, очень желали подчинить себе и могучий, выдвигавшийся на историческую сцену многочисленный русский народ»185. Оттого папа Григорий IX в специальной булле призвал шведов к крестовому походу против «схизматиков» (Филарет). «В провождении честных бискупов и множества духовенства с крестом вместо знамени и пением свящ. гимнов»186, шведы напали на «русский народ». С «небесной помощью» Бориса и Глеба Александр, однако, отразил атаку «крестоносного флота». Россия выполнила свое предназначение:

К тому времени уже вполне определилось мировое положение России как страны, которой предназначено было остаться навсегда могучей хранительницей православия от все усиливавшихся посягательств римских пап подчинить весь христианский мир своей незаконной власти187.

В церковно-сакральном дискурсе Александр Невский во второй половине ХЕХ в.

стал антикатолическим и антизападным символом. Неудивительно поэтому, что многие построенные на западной окраине империи во времена расцвета политики «русификации» Александра III (1881—1894) православные храмы освящались именем этого святого188. Именем Александра Невского были освящены православная церковь в центре Лодзи (1879—1884), а также собор на площади Саской (сегодня площадь Пилсудского) в центре Варшавы (1894—1912)189. Оба здания можно интерпретировать как воплотившиеся в камне свидетельства политики русификации в последней трети XIX в. Польским населением оба воспринимались как знак российской имперской власти. И освящение православной церкви на площади Домберг в Ревеле (Таллине) (1895—1900)190 во имя Александра Невского однозначно стало выражением символической церковной политики с антизападническим или даже «антинемецким» направлением.

Однако было бы неверно считать, что «антикатолицизмом» и «антизападничеством» можно объяснить и основания всех прочих церквей, освященных именем Александра Невского в XIX в. (в Риге, Потсдаме, Копенгагене, Софии, Минске или Париже). Покровительство Александра Невского над православной церковью в Риге (1820—1825)191, Потсдаме (1826-1829)192, Париже (1859— 1861)193 и Копенгагене (1881—1883)194, вероятно, следует понимать как знак почитания одного из трех нареченных именем святого князя императоров195. Показательным примером тому, что в начале XIX в. Александр Невский еще не был символом антинемецко- го или антизападного направления, может служить маленькая церковь в резиденции прусского короля. Более того, храм в Потсдаме, освященный именем победителя Тевтонского ордена, был совместным русско-прусским проектом, в котором вместе с архитектором В.П. Стасовым принимал участие Карл Фридрих Шинкель. Церковь, построенная по инициативе Фридриха-Вильгельма III, была задумана как «вечный памятник... искренней привязанности и дружбы»196 между российским императором и прусским коро

лем197. Церковь Александра Невского в датской столице Копенгагене также не является памятником антизападного направления, а должна рассматриваться в контексте династической связи между семьями датских королей и русских императоров и как знак почтения по отношению к Александру III198.

По-другому обстояло дело и в случае Александро-Невского собора в Софии (1882—1912). Монументальное здание, построенное на самом высоком месте в центре города и вмещавшее до 5000 человек, стало выражением прорусских настроений в Болгарии после освобождения страны от «османского ига» в 1878 г.199. Но невозможно судить однозначно, отчего этот храм был освящен именем именно Александра Невского. Возможно, в благодарность за вновь обретенную независимость болгары хотели поставить в своей столице памятник Александру II (1855—1881)200. По поводу церкви Александра Невского на военном кладбище в Минске, сооруженной в 1898 г. в честь павших в Русско-турецкой войне, также можно предположить, что Александр Невский в этой войне сыграл особую роль как защитник императорских войск201. Несомненно, Александр Невский был в России XIX в. весьма популярным небесным покровителем202. Во второй половине столетия его именем были освящены по меньшей мере пять новых монастырей203. Однако судить об общем росте интереса к святому в эту эпоху или о связи большого числа новых церквей Александра Невского с волной нового строительства можна будет лишь после сравнительного исследования церковного строительства и патроната того времени. 
<< | >>
Источник: Шенк Фритьоф Беньямин. Александр Невский в русской культурной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263—2000). 2007

Еще по теме Церковный дискурс:

  1. Греческие образы в македонском националистическом дискурсе в контексте македоно-греческих отношений
  2. Святой КНЯЗЬ И МЕСТНОЕ ПОЧИТАНИЕ ВО ВЛАДИМИРЕ
  3. Церковный и династический дискурсы
  4. Церковный дискурс
  5. Династический дискурс
  6. Terra sancta Московское царство
  7. Имперский дискурс
  8. История и общество
  9. Национальный, имперский и церковный дискурсы
  10. Национальный дискурс
  11. Имперский дискурс
  12. Церковный дискурс
  13. Александр Невский и крушение империи
  14. Реабилитация Александра
  15. Фильм КАК ИНТЕРТЕКСТ
  16. Временное увольнение Александра
  17. Александр Невский в эпоху «холодной войны»
  18. Патриотический консенсус в эпоху постмодерна (1993-2000)
  19. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  20. Текст и дискурс как термины и как слова обыденного языка