<<
>>

Святой КНЯЗЬ И МЕСТНОЕ ПОЧИТАНИЕ ВО ВЛАДИМИРЕ

 

рождественский монастырь во Владимире, где 23 ноября 1263 г. был похоронен Александр Ярославич, стал центром ранней памяти о князе вскоре после его смерти. Из этой «первичной ячейки» культ святого переместился в XV в.

с местного на региональный уровень, и в XVI в. утвердился на всей территории влияния Русской православной церкви. Уже в конце XIII в. Александр почитался святым в месте своего захоронения1. По представлениям православной церкви, святые — это люди, в жизни и деяниях которых особенным образом проявилась Божья благодать. Так же как во Христе воплотился Божественный Логос, Святой Дух как третья божественная ипостась проявляется в «обожествленных личностях» («vergottlichte Personen»)2. Святые, таким образом, становятся живым доказательством присутствия Бога на земле. Согласно православному миропониманию, святые составляют связующее звено между церковью земной и небесной, двумя частями единого communio sanctorum (Тела Христова). Они присутствуют на иконах, в пространстве храма, а также в памяти верующих. Земная община просит у своих святых заступничества перед Богом и надеется, что они защитят ее интересы, охранят ее от опасности и бедствий. «Знать о святом защитнике и просителе на небесах — важнейшее желание средневекового благочестия»3. Монастырь или город, где захоронен святой, становится, таким образом, святым местом. Церковь или земля, причисляющие к своим какого-либо святого, становятся благодаря этому наполненными Божьей благодатью. Тем самым часть излучаемой им святости возвращается потомкам, канонизировавшим святого. Святость, получаемая общиной, и наличие заступника перед Богом — два важнейших аспекта, объясняющие христианское поклонение святым.

Православная церковь знает различные группы святых4. Она видела и видит присутствие Святого Духа не только в мучениках, аскетах, юродивых и страстотерпцах. Отдельный тип составляют «святые князья», к которым следует причислить св.

Александра. Сам факт, что церковь признала святым светского властителя, в конце XIII в. не был нововведением. В Русской православной церкви к тому времени уже почитались святыми Ольга и Владимир («Новый Константин»), а также мученики князья Борис и Глеб5. Католическая церковь также знает эту категорию святых, из наиболее известных можно назвать святых Вацлава, Людовика, Генриха II и Кунигунду6. Первообразы идеальных христианских властителей встречаются в ветхозаветных преданиях и античности — в личностях Давида, Соломона или Константина.

Вопрос о том, за что был канонизирован князь Александр Ярославич, стал одной из важнейших тем истории памяти о нем. С чисто формальной точки зрения, для того чтобы Русская православная церковь смогла канонизировать кого-либо, должны быть выполнены три предварительных условия, которые можно считать признаками воплощения Святого Духа. Во-первых, подвиг, заслуги в земной жизни7. Во-вторых, засвидетельствованные чудотворения, «чудеса, которые означают, что святой имеет свободный доступ к Богу»8, и, в-третьих, нетленность останков9. О подвигах, чудесах и иногда о сохранности тела, как правило, сообщается в житии святого. Житие как письменное свидетельство являлось последним условием для признания святости какой-либо личности. В житии рассказывается, как Бог действовал через святого, который, следовательно, заслуживает почитания. Полные версии таких легенд предназначены для чтения на вечерних службах и трапезах в монастырях или наставительного чтения для более широких слоев населения. Жития святых со временем собирались в Четьи Минеи и в сокращенном варианте прочитывались в дни памяти святых на утренней службе в конце евхаристического канона10.

Житие Александра

Первая версия (редакция) Жития Александра, «Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Олександра», была написана, вероятно, в 80-е гг. XIII в.11. Автором текста считается монах Рождественского монастыря во Владимире, где находилась гробница князя12.

Скорее всего, существенно повлиял на форму и содержание Жития митрополит Киевский и всея Руси, друг

Александра, Кирилл II (1250—1281)13. Повесть можно рассматривать как «пратекст» истории памяти об Александре Невском. С течением времени она много раз перерабатывалась и зачастую использовалась как аутентичный исторический источник14. Поэтому «Повесть» заслуживает особенного рассмотрения.

Из-за тесной связи мирских (биографических) и духовных (агиографических15) элементов в «Повести» исследователи долгое время предполагали, что самая древняя версия текста исконно являлась не житием, а результатом «присвоения» и переработки церковью ранее чисто мирской биографии16. Эта версия считается в современной научной литературе несостоятельной17. Связь фактического и идеально-типического сегодня даже считается важной характеристикой русских повестей о святых вообще и в особенности княжеских житий18.

В научной литературе, кажется, есть согласие в том, что некоторые пассажи «Повести» сообщают о реальных исторических событиях. Житие называет многочисленные вехи биографии Александра Ярославича, начиная от его рождения и до погребения во Владимире. Агиограф помещает факты биографии князя во внеис- торическое время. Не указывая года, когда произошло то или иное событие, он упорядочивает все описанные факты по отношению к церковным праздникам. Упоминается борьба Александра со Швецией, Тевтонским орденом и Литвой, причем Невская битва описана самым детальным образом. Эта победа становится в «Повести» отправной точкой, от которой автор отсчитывает время последующих событий. Кроме того, повествуется, как «некто силен от Запад- ныя страны, иже нарицаются слуги Божия, от тех прииде»19, о триумфальном въезде Новгородского князя во Псков после битвы на Чудском озере, о приеме папской делегации из Рима, о первой и последней поездках Александра к хану Золотой Орды. У читателя Жития создается впечатление, что Батый сделал Александра великим князем уже в его первую поездку.

В «Повести» не упоминаются ни захват русских земель монголами, ни сотрудничество Александра с оккупантами. Связи Александра с Сараем, с точки зрения агиографа, служили предотвращению еще больших тягот для русских княжеств20. Столь же мало освещены и разногласия Александра с братом Андреем и его возможное участие в свержении брата. Разрыв князя с Новгородом и участие во включении города в данническую систему монголов также не упоминаются в повести. В общем, возникает «неполная, гармонизированная картина по

литики Александра, рисующая его правление блистательным и успешным»21.

Изображение и интерпретация военных столкновений Александра с внешними врагами развертываются — соответственно главной теме древнерусской литературы — на фоне космической борьбы между божественной ратью и силами тьмы22. Деяния Александра оказываются героическими, поскольку он смог отразить переход через границу чуждых сил, в телеологическом смысле воспринимаемый как несправедливость, и поэтому вел bellum iustum, справедливую войну. Это выражалось, например, в молитвах Александра в храме Святой Софии перед Невской битвой и сражением на льду Чудского озера. Перед битвой со шведами Александр просил Всевышнего о заступничестве, поскольку тот отвел народам границы и «повеле жити, не преступая в чужую часть»23. Переход границы врагом представлялся нарушением божественного порядка. Подобным образом Александр «размышляет» в молитве перед боем с Тевтонским орденом, называя врага «высокомерным» и «языком велеречным»24. Победы Александра, таким образом, оказывались триумфом смирения над гордыней и могли быть оправданы теологически25.

В соответствии с жанровой спецификой жития, представляющего не «уникально историческое», а «общетипическое» святого, на передний план выходит не биографическое, а сакральное измерение текста26. В «Повести» жизнь Александра называется святой, честной и славной27, его правление установленным от Бога28, а смертные останки «святым телом»29. Сам зачин и заключительный пассаж «Повести», формулы смирения автора в начале30 и формулировки в конце текста31 типичны для повести о святом, как и многочисленные цитаты и интертекстуальные отсылки к Ветхому Завету, другим житиям русских князей, а также прочим религиозным текстам, например «Пчеле»32.

С точки зрения агиографа, в Александре воплотился идеал христианского властителя:

Князь благ в странах — тих, уветлив, кроток, съмерен, — по образу Божию есть, не внимая богатьства и не презря кров правед- ничю, сироте и вдовици в правду судяй, милостилюбец, а не злато- любец, благ домочадцем своим и вънешним от стран приходящим кормитель. На таковыя Бог призирает на мир щедротами: Бог бо мира не аггелом любит, но человеком си щедря ущедряет, учит и показает на мир милость свою33.

Жизнь монахов и книжников, писавших жития, определялась миром текстов Священного Писания, догмата и литургии. Этот запас текстов определил не только лексику их произведений, он был постоянным источником вполне определенных первообразов, служивших в то же время фоном для восприятия действительности. Поэтому описание личностей в житии скорее следует интерпретировать как «иконоподобную репрезентацию типичного величия»34, чем как изображение индивидуальных черт святого. В целом понимание истории православным средневековьем определялось схемой «префигурация и воплощение». Исторические события при ретроспективном взгляде теряли свое индивидуальное значение, поскольку мыслились как исполнение или повторение событий, предсказанных в Ветхом Завете, и встраивались в контекст священной истории. При таком типологическом объяснении истории все события оказывались отражением или частями божественного плана, помимо которого не могут существовать действующие в истории силы35. Такое мышление по схеме «первообраз — отображение», которое обнаруживается и в теологии иконы или древнерусской традиции именования столицы, является центральным для понимания средневековой православной культуры36. Также и автор «Повести» часто описывает различные эпизоды из жизни Александра, используя образы Ветхого Завета или других сакральных текстов. Такой подход можно интерпретировать как стремление воспринимать написанное не в его исторической уникальности, а скорее встроить его в «сверхисторическое», в неизменные во времени рамки возвращающихся первообразов.

Этот принцип «первообраза — отображения» появляется в «Повести», например, в описании внешности Александра:

Но и възраст его бе паче инех человек, и глас его — аки труба в народе, лице же его — акы лице Иосифа иже бе поставил его еги- петьский царь и втораго царяя в Египте. Сила же бе его — часть от силы Самсона. И дал бе ему Бог премудрость Соломоню, храборь- ство же его — акы царя римскаго Еуспасиана, иже бе пленил всю землю Иудейскую37.

В молитве перед битвой на Чудском озере Александр сам себя включает в один традиционный ряд с «прадедом Ярославом», который выступил против «окаянного Святополка», и становится, таким образом, «отображением» предка38. Посещение цосла «из западныя страны», который хотел «видети дивный възраст его, яко же древле

царица Ужская приходила к Соломону, хотящи слышати премудрость его», описано также, как воплощение префигурации, предсказанной в Ветхом Завете39. Образ великого князя оказывается мозаикой из элементов известных первообразов, а его жизнь — последовательностью сформированных в Ветхом Завете и хранящихся в культурной памяти событий. Александр тем самым ставится на одну ступень с великими ветхозаветными царями, правителями древности и римскими императорами. Будучи копией этих образцов княжеской власти, Александр сам становился фигурой, которой уготована функция создания и интеграции сообщества.

Вопрос о том, за какие религиозные заслуги, за какой подвиг Александру была открыта дверь в чин святых, уже давно занимает историков. Эта проблема может рассматриваться и как важная переменная долгой истории памяти о нем. Агиограф сообщает о благочестии Александра, о почтении, с которым он относился к православному духовенству, о его участии в закладке храмов и объясняет принятие Александром монашества на смертном одре величайшим желанием «его паче меры ангельскаго образа»40. Однако ни об аскетизме, ни о готовности умереть мучеником в «Повести» речи нет. Засвидетельствованные боевые заслуги Александра не были связаны с мессианской войной, которая могла бы сделать полководца святым41. Вернер Филипп полагает, что автор «Повести» создал новый тип святого42. По мнению исследователя, в Житии Александра не говорится ни о страданиях от насилия, ни о мученической смерти за христианскую веру или аскетическом бегстве от мира, как в житиях других святых русских князей (например, Бориса и Глеба или Михаила Черниговского): «...здесь канонизированы само богоподобное правление князя и, таким образом, решение мирских вопросов под благочестивую ответственность»43. Александр становился отцом-основателем особого типа православных святых князей, заслуживших свое положение прежде всего светскими деяниями на благо сообщества («общественными служениями») и теперь вставших в один ряд с равноапостольными князьями, князьями-монахами и князьями-страстотерпцами и мучениками44. Согласно другой типологии, выдвигающей на передний план военные заслуги Александра, этот святой причисляется к группе правителей, боровшихся за «Русскую землю»45. Независимо от того, выделяются ли в Житии Александра Невского сильнее его заслуги как правителя или его подвиг («борьба»), можно говорить о повышенном значении в «Повести» светских деяний князя46. Филипп увидел в фигуре св. Александра явное взаимопроникнове

ние сакрального и политического, т.е. слияние двух основных параметров жизни высших социальных слоев средневековой Руси: создаваемой церковью святости и княжеской власти. Образ святого правителя, нашедший выражение в Житии, по мнению Филиппа, чрезвычайно важен для понимания эпохи, «когда невозможно установить признаки наличия политической теории»47. «Однако возникновение нового типа отношений между светскими действиями и благочестием не получило дальнейшего развития»48. Напротив, духовные и мирские черты синтетического образа Александра в дальнейшем вновь распались на составные части: образы святого монаха и князя.

Число чудес, приписываемых Александру, особенно существенно возросло в XIV в., но и в первой редакции Жития можно обнаружить три события, которые рассматривались и рассматриваются как знаки особой харизматической отмеченности. Два из них ясно и прямо названы «чудо дивно»49. «Ижорское чудо», о котором вновь и вновь писали агиографы и историки жизни Александра, связано с Невской битвой 1240 г. Во время сражения, говорится в Житии, Новгородскому князю поспешили на помощь «аггела Божия» и поразили «многое множество» врагов50. Небесную помощь, согласно Житию, оказали Александру и святые князья Борис и Глеб, поспешившие к «сроднику своему Олександру», после того как явились ночью одному человеку, «старейшине в земли Ижерстей», по имени Пелгусий (Филипп)51. Поддержка Александра и его дружины «полком Божиим»52 повторилась и в битве на льду Чудского озера, хотя в Житии это событие не названо «чудом». Третье событие, прямо обозначенное как чудо, связано с погребением Александра во Владимире. Житие сообщает, что умерший сам открыл ладонь, «акы жив сущи», чтобы взять у митрополита духовную грамоту53. «Это чудо стало достаточным подтверждением святости Александра»54.

Религиозная община и политическое сообщество в Житии Александра

Житие Александра Невского — это не только документ, изображающий князя как копию первообраза святого правителя. «Повесть» можно прочесть и как источник сведений о том, в какой системе координат мыслилась в конце XIII в. «община» («Gemein- schaft») во Владимире. Автор «Повести» концептуализирует мы- группу, во-первых, как сообщество, объединенное политической

лояльностью князю, и, во-вторых, как религиозную общину. Правитель и религия — две силы, описанные в Житии, которые создают и объединяют сообщество. Когда после смерти Александра титул великого князя утратил часть своего политического веса, территория мы-группы стала описываться не как «Русская земля», а как «земля Суздальская». Отношение подданных к правителю агио- граф описывает как лояльность членов княжеской дружины. Воины Александровой дружины готовы бороться и умереть за своего господина и предводителя: «О, княже нашь честный! Ныне приспе время нам положити главы своя за тя»55. Одновременно воюющие войска называются «полку Олександрове», а территория мы-группы «землей Олександровой»56. При этом агиограф не имеет больше в виду «Русскую землю», но только лишь Суздальскую. Так, митрополит Кирилл у смертного одра Александра сетует: «Чада моя, разумейте, яко уже заиде солнце Суждольской!»57

Эта цитата, с одной стороны, указывает на местное святопочи- тание Александра, с другой — показывает, что в духовном мире автора идея единой земли Руси уступала место более узкому представлению о Суздальской земле58. В такой трактовке Житие оказывается документом ностальгического суздальского «удельного патриотизма»59 и выражением ностальгической «контрапрезентной» [противопоставляющей героическое прошлое ущербному настоящему; термин Я. Ассмана. — Примеч. ред.] памяти60. Агиограф с печалью вкладывает в уста митрополита у одра князя такие слова: «Уже бо не обрящется таковый князь ни един в земли Суждальстей!»61

После смерти Александра все быстрее падало политическое значение Владимирского княжества. Сам город Владимир утратил статус резиденции великого князя, в пользу столиц других вотчин действующих великих князей. От того периода полной «государственной» дезинтеграции не сохранилось свидетельств «идеи и надежды, охватывающих целиком всю нацию и ее далекое будущее»62. Житие Александра Невского также не является исключением. Оно отражает расхождение идеала одного правителя «Русской земли» с реальностью и одновременно — отсутствие надежды, что этот идеал сможет стать реальностью в будущем.

Как и концепция «Русской земли», идея сообщества Суздальской земли была, с одной стороны, ориентирована на фигуру властителя или династии, с другой — на религию, православие. Мы-группа, сконструированная в «Повести», изображается — в

частности, в контексте описания битв — как сакральное сообщество. На помощь князю и его дружине в битвах приходит небесное воинство. Александр вел «избранный Богом народ» против сил тьмы63. Сакральный характер мы-группы автор подчеркивает, описывая ее врагов как противников православной церкви. Другой «становится врагом уже потому, что приписываемые ему стремления понимаются и отвергаются как угроза одновременно осознаваемому Своему»64. Этим «своим» в контексте «Повести» оказывается православная вера. Отмежевываясь от «иноплеменников»-мон- голов, автор называет подданных Александра «христианами». Одновременно сообщество православных христиан отграничивается от римско-католических врагов. Шведский государь выступает перед читателем «Повести» как «король части Римьскыя... от полу- нощныя страны»65. При этом отмежевание от врагов с Запада выражено сильнее, чем от язычников-монголов66. Следует, однако, признать, что самоописание мы-группы как сакрального сообщества в «Повести» не проведено последовательно и находит полное выражение только в церковно-сакральном дискурсе XVI в.67. «Другие», враги, обозначены в «Повести» и посредством указания на их иное географическое происхождение68. Рыцари Тевтонского ордена пришли из «западной страны», которая также называется «землей немецкой», населенной «иноязычниками»69. Литовцев, притесняющих области Александрова правления, автор называет «языком литовским»70. Монголы, названные «моавитьскими» или «иноплеменниками», подчиняются «царю на восточной стране»71.

Житие Александра следует рассматривать в первую очередь в контексте местного культа святого во Владимире. Монахи Рождественского монастыря, где был погребен Александр, почитали князя и надеялись на его заступничество и защиту в нужде и опасности. Описание чуда с духовной грамотой, которое, согласно Житию, произошло во Владимире, подчеркивает также и святость места, где расположена могила Александра. Наконец, во Владимире Александра вспоминали ежегодно не в день смерти, как обыкновенно принято, а 23 ноября, в день его погребения, когда произошло то самое чудо. Эта дата, уже отделенная от биографии Александра, наряду со святостью его личности также подчеркивает святость места, где он нашел последний покой. Заступничество и перенесение части святости на саму общину были двумя важными функциями и раннего святопочитания Александра.

О функции раннего культа Александра Невского за пределами владимирского монастыря известно мало. Выраженные в Житии слава и величие князя бросали отблеск и на его преемника, Владимирского князя Дмитрия Александровича72. Художественная стилизация великого князя Александра шла на пользу престижа «князя Суздальской земли, его величия и силы, защищавшей, как считалось, и Псковские земли»73. Канонизация Александра легитимировала и политику его преемника. Наследовавшие ему правители имели возможность оправдывать собственные политические решения отсылкой к примеру великого предшественника. Это касалось прежде всего татарской политики русских князей. Положительное изображение «иноплеменных» и их «царя на восточной стране» можно трактовать и как попытку «оправдать великокняжескую политику борьбы с популярнейшим (антимонгольским) течением»74. Золотоордынский хан, которому «бе Бог покорил языки мно- гы, от въстока даже и до запада»75, уже не выглядит в «Повести» столь ужасным и устрашающим, как степные народы в русских текстах XII — XIII вв., где говорится, что Господь сотворил их в наказание грешным христианам76. В соответствии с политическими реалиями времени возникновения «Повести», Александр мог функционировать только как антизападный символ в контексте мирной монгольской политики. Поскольку за дружественной татарам политикой русских князей стояла и церковь — Орда гарантировала ей свободу от дани и свободу вероисповедания, — можно предположить, что автор «Повести» разделял точку зрения, легитимирующую политику сотрудничества, которой преемники Александра следовали в отношениях с монголами. 

<< | >>
Источник: Шенк Фритьоф Беньямин. Александр Невский в русской культурной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263—2000). 2007

Еще по теме Святой КНЯЗЬ И МЕСТНОЕ ПОЧИТАНИЕ ВО ВЛАДИМИРЕ:

  1. «КРЕЩЕНИЕ РУСИ»
  2. Глава 9 Владимир — второй Павел? Следы древнейшей русской агиографической традиции о св. Владимире в латинских памятниках первой трети XI века
  3. Глава 10 Святополк «Окаянный» или Ярослав «Мудрый»? Международный аспект борьбы Владимировичей за Киев (1015—1019 годы)
  4. ГЛАВА 14 Русь, Запад и Святая Земля в эпоху крестовых походов (XII век)
  5. Святой КНЯЗЬ И МЕСТНОЕ ПОЧИТАНИЕ ВО ВЛАДИМИРЕ
  6. Борьба за историю Руси
  7. Церковный дискурс
  8. Terra sancta Московское царство
  9. Александр Невский и Петр I
  10. Патриотический консенсус в эпоху постмодерна (1993-2000)
  11. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  12. Нарушенная «симфония».