<<
>>

Освальд Шпенглер

Освальд Шпенглер (1880-1936) — историк и публицист, один из основателей современной философии культуры, представитель философии жизни. Культура есть организм, обладающий жестким сквозным единством и обособленностью от других, подобных ему организмов. Когда народ создал культуру и эта культура еще не умерла, решительно все, что делает этот народ, в равной степени будет культурой. Деления на материальную и духовную культуру нет: все выражает одну и ту же коллективную душу. Сквозного поступательного прогресса и единой культуры не существует.
Шпенглер насчитывает восемь культур: египетскую, индийскую, вавилонскую, китайскую, «апполо- новскую» (греко-римскую), «магическую» (византийско-арабскую), «фаустовскую» (западно-европейскую) и культуру майя. Каждая культура имеет свой первофеномен, из которого можно вывести все богатство отдельной культуры: формы политики, юриспруденцию, государственную жизнь, право. Находясь вне конкретной культуры, невозможно постичь свойственные ей право, характер законов и форм государственной жизни. Всякое плодотворное взаимодействие культур исключено. Каждому культурному организму отмерен определенный срок. Умирая, культура перерождается в цивилизацию. Культура творит, цивилизация организует. Цивилизация — мертвое «пространство», бесплодное, механическое образование. Сфера приложения сил потерявшего культуру цивилизованного человека — политика. Политическая деятельность в эпоху цивилизации не имеет шансов стать содержательным искусством жизни. Основные произведения: «Закат Европы», «Философия будущего», «Пруссачество и социализм», «Деньги и машина», «Человек и техника. Очерк философии жизни», «Годы решения». Античное право создавалось гражданами для граждан. В качестве обязательной формы государства оно предполагает полис. Только из этой основной формы общественного существования вытекает как само собой разумеющееся понятие личности как человека, который во всей своей совокупности идентичен с телом государства. Из этого формального факта античного мирочувствования развилось все античное право. Персона (persona) — это типично античное понятие, которое имеет смысл и значение только внутри этой культуры. Мы можем полагать, что личность в нашем смысле может быть лишена определенных или всех прав. Античный же человек в результате подобного наказания перестает быть личностью (Persona), хотя физически продолжает жить. Лишь в сравнении с этим понятием личности как объекта права может быть понято специфическое античное понятие вещи (res). Поскольку античная религия была государственной, то отсутствуют различия внутри правотворчества: государственное право, равно как и божественное право, создаются гражданами. Вещи и боги находятся в четко определенных правовых отношениях к личности. Для античного права решающее значение имело то, что оно создавалось из непосредственного общественного опыта. Не из профессионального опыта судьи, а из практически универсального опыта мужчины, который вообще занимал видное место политико-экономической жизни... Римляне не были в этом отношении ни систематиками, ни историками, ни теоретиками, а всего лишь блестящими практиками. Их юриспруденция — это вытекающая из опыта наука о конкретных случаях, одухотворенная техника, а не абстрактное построение. Только благодаря тому, что город Рим был единственным городом, покорившим античную империю (при другом развитии событий им могла бы стать и Александрия), римское право заняло главенствующее положение, причем не из-за своего внутреннего превосходства, а в первую очередь вследствие политического успеха и лишь затем благодаря монопольному обладанию большим практическим опытом.
Античное право — это право одного дня, даже одного мгновения. В соответствии с этой идеей в каждом отдельном случае оно создавалось именно для этого случая и по его окончании переставало быть правом. Применение его для последующих случаев противоречило бы античному принципу жить сегодняшним днем. Римский претор в начале своего годичного срока издавал эдикт, где излагал свои правовые принципы, по которым он намерен вершить правосудие, однако его последователь вовсе не обязан был придерживаться их. Внешне схожей, но по смыслу совершенно отличной и именно поэтому пригодной для того, чтобы закрыть глубокую пропасть между античным и западноевропейским правом, была гениальная, типично германская черта в английском праве: правотворческая власть судьи. Он должен применять право, которое по идее имеет вечную значимость. Однако даже использование существующих законов в судебном заседании, в предписаниях которого обнаруживалась их цель, он может по своему усмотрению регулировать с помощью своих... предписаний по применению (которые не имеют ничего общего с упомянутыми формулами преторов)... Поскольку публичная жизнь в течение века изменяется лишь незначительно и основные правовые принципы постоянно возвращаются, постепенно складывается свод законов, который устанавливается все снова и снова на основе опыта, а не потому, что власть хочет обеспечить ему будущее, то есть в определенной мере все снова и снова порождается. Сумма этих законов — не система, а именно сумма — и составляет теперь «право», похожее на то, которое выражалось в поздних эдиктах преторов, из которых претор из целесообразности заимствовал от предшественника существенные составные части. Следовательно, опыт в античном правовом мышлении означает не совсем то, что у нас: не обзор имеющейся совокупности не имеющих пробелов законов, которая предусматривает все возможные случаи, и не упражнения по их применению, а знание, что отдельные ситуации суждения постоянно повторяются, так что нет необходимости каждый раз заново формировать для них правовые нормы. В Западной же Европе, напротив, существует сильнейшая тенденция с самого начала свести весь живой правовой материал в упорядоченный и исчерпывающий свод, в котором предусмотрен на будущее любой мыслимый случай. Любое западноевропейское право создается с расчетом на будущее, а античное — на сегодняшний день. Было бы большой ошибкой полагать, что вообще может существовать право, полностью независимое от политико-экономических интересов и словно парящее над вещами. Его можно себе представить, и люди, которые принимали изображение политических возможностей за политическую деятельность, были всегда. Но это ничего не меняет в том факте, что такого абстрактного права, имеющего абстрактное происхождение, в исторической реальности не существовало. Каждое право содержит в себе в отвлеченной форме отпечаток мировоззрения своих создателей, а любой исторический образ содержит политико экономическую тенденцию, зависящую не от теоретических изысканий, а от практической воли сословия, держащего в руках подлинную власть и тем самым правотворчество. Каждое право создано тем или иным сословием во имя всеобщности. Анатоль Франс однажды сказал, что «наше право с царственным беспристрастием запрещает и бедным, и богатым воровать хлеб и нищенствовать на улицах». Это, без сомнения, справедливо с точки зрения одних. «Другие» же постоянно будут пытаться добиться принятия права исходя из своей жизненной перспективы и будут считать его единственно справедливым. Любое законодательство — это в полной мере политический и даже партийно-политический акт.
Античное право — это телесное право. Оно различает в составе мира материальные личности и материальные вещи и в качестве евклидовой геометрии общественной жизни устанавливает взаимоотношения между ними. Правовое мышление ближе всего стоит к математическому. Оба они стремятся отделить чувственно-случайное от оптически данного, чтобы найти принципиально отвлеченное: чистую форму предмета, чистый тип ситуации, чистую причинноследственную связь. Поскольку вся античная жизнь в том виде, как она представала перед античным критическим бодрствованием, характеризуется типично евклидовыми чертами, возникает образ материальных тел, ситуативных взаимосвязей между ними и взаимного влияния, посредством действия и противодействия, как в случае атомов Демокрита. Это юридическая статика. Если ирландец женится в Византии на негритянке и оба они христиане, то это не вызывает трудностей. Но каким образом христианин-монофисит в сирийской деревне может жениться на несторианке? Оба они могут быть даже из одного рода, но принадлежат к двум различным в правовом отношении «нациям». Это арабское понятие нации стало новым и решающим фактором. Граница между родиной и чужбиной пролегала в аполлонической культуре между двумя городами, а в магической — между двумя общинами верующих. Чем для римлянина был житель другой провинции peregrinus, hostis, тем для христианина стал язычник, а для иудея ам-хаарец. Разница между jus и lex в рамках арабо-латинского словоупотребления очень четко проводится в творчестве Юстиниана. Институции и Дигесты — это jus, имеющие значение канонических текстов, а конституции и новеллы — leges, то есть новое право в форме толкований. В таком же отношении находятся друг к другу каноническое писание Нового Завета и традиция отцов церкви. В восточном характере тысяч конституций никто сегодня не сомневается. Это обычное право арабского мира, которое под влиянием живого развития должно было заменить ученые тексты. Очень скоро выработалась привычка вообще не применять старые законы Рима в отношении конкретных случаев, а лишь цитировать юридические тексты как Библию. Что это означает? Для наших романистов это признак глубокого упадка существа права. Арабский мир расценивает это в совершенно противоположном свете как доказательство того, что наконец удалось усвоить чужую, навязанную литературу в единственной форме, пригодной для его мироощущения. В этом и таится все противоречие между античным и арабским чувством мира... Античное право создавалось гражданами на основе практического опыта, арабское же происходит от Бога, который провозглашает его посредством духа призванных и просвещенных. Римское различие между jus и fas, вытекающее из человеческого мышления, становится, таким образом, бессмысленным. Любое право, светское или духовное, возникло deo auctore, как гласят первые слова юс- тиниановых Дигестов. Авторитет античного права основан на успехе, а арабского — на авторитете имени, которое оно носит. Однако в ощущениях людей имеется громадная разница между законом как выражением воли своего собрата или как составной частью божественного порядка. В одном случае он признает его правоту или пытается уклониться, в другом проявляет свою покорность («ислам»). Человек Востока не требует ни практической целесообразности закона, который к нему применяется, ни логического обоснования приговора. Поэтому отношение кади к народу абсолютно невозможно сравнить с таковым претора. Один принимает свои решения на основании позиции, одобренной высшими властями, другой — на основании снизошедшего на него духа, который говорит его устами. Отсюда вытекает и совершенно разное отношение судьи к зафиксированным правовым актам: претора — к своему эдикту, кади — к юридическим текстам. Для одного это квинтэссенция опыта, который он сделал своим, а для другого своего рода оракул, которого нужно таинственным образом опросить, так как практическое намерение, лежавшее в основе составления этого текста, кади не принимает в расчет. Он видит не значение слов и букв, которое они имеют в повседневной жизни, а магическое отношение, в котором они должны находиться к данному конкретному случаю. Полноценное частное право вместе с уголовным и процессуальным кодексом было создано по германской методике на основе духовно-светского правового материала готического периода. Это «римское» право, дух которого со времен Бартоло пронизывал и изучение трудов Юстиниана. Таким образом, и в сфере права возникает большое фаустовское противоречие, вызванное широкомасштабной борьбой между императорами и папством. Если в арабском мире противоречие между jus и fas было немыслимым, то в западноевропейском оно стало неизбежным. Оба они служили выражением воли и власти над бесконечным: светская правовая воля происходит из обычаев, простирает свою длань над будущими поколениями; церковная, исходящая из мистической убежденности, пытается дать нам безвременно вечный закон. Эта борьба извечных противников никогда не прекращалась, и мы наблюдаем ее и сегодня в сфере семейного права в виде противопоставления церковного венчания и гражданского бракосочетания. Правовому мышлению требовалось что-то конкретное, от чего можно отталкиваться. Правовые понятия должны из чего-то выводиться. И вот здесь- то и произошло роковое событие: вместо того чтобы получить их из сильных и строгих обычаев социального и экономического существования, их слишком поспешно и преждевременно абстрагировали из латинских рукописей. Западноевропейский юрист становится филологом, и место практического жизненного опыта занимает научный опыт чисто логического анализа и сочетания правовых понятий, основанных включительно на самих себе. Из рассмотрения полностью выпал тот факт, что именно частное право должно составлять суть каждого социального и экономического существования. Ни Code civil, ни прусское земское право, ни Грот, ни Моммзен не осознают этого достаточно ясно. Вследствие этого наше частное право строится на зыбкой основе поздней античной экономики. Ожесточенная борьба, которая с начала цивилизованной западноевропейской экономической жизни противопоставила друг другу названия «капитализм» и «социализм», основывается в значительной степени на том, что ученое правовое мышление и находящееся под его влиянием мышление образованных вообще связывает такие решающие понятия, как личность (Person), вещь и собственность, с условиями античного мира. Между фактом и его пониманием становится книга. Образованный человек — а мы понимаем под этим человека, получившего образование по книгам — подходит ко многому с античными оценками. Человек, рожденный для действия, а не для истолкования происходящего, чувствует себя непонятым, замечает противоречие между современной жизнью и ее юридическим выражением и ищет того, кто, по его мнению, создал такое положение в своих корыстных целях. Опять же возникает вопрос: кем и для кого создано западноевропейское право? Римский претор должен был быть землевладельцем, офицером, обладать опытом в управленческих и финансовых вопросах и лишь вследствие этого был пригоден для судейской и одновременно правотворческой деятельности. Praetor peregrinus развивал право чужеземцев, выводя его из права экономических отношений позднеантичного города мира, не имея ни плана, ни тенденции, то есть исключительно из конкретных случаев. Если западноевропейское правовое мышление переняло античные термины, то в них остался лишь самый поверхностный смысл их античного значения. В юридических текстах содержится только логическое словоупотребление, а не жизнь, служащая для него основой. Скрытую в старых правовых понятиях метафизику невозможно пробудить никаким их использованием в мышлении чуждых людей. Именно о самом последнем и глубоком не говорится ни в одном праве мира, потому что это само собой разумеется. Каждое право молча предполагает это. Оно обращается к людям, которые, кроме содержащихся в нем положений, внутренне понимают никогда не высказываемое и знают, как его использовать. Любое право всегда представляет собой, что невозможно переоценить, право обычая, и какие бы слова ни находил закон, толковать их будет жизнь. Если же ученые хотят собственное право втиснуть в чужую правовую схему, написанную на чужом языке понятий, то понятия остаются пустыми, а жизнь немой. Право становится не оружием, а бременем, и действительность разворачивается не внутри истории права, а параллельно ей. Являются ли личность и вещь в смысле нашего сегодняшнего законодательства правовыми понятиями? Нет! Проводится всего лишь банальная граница между человеком и всем остальным, своего рода естественнонаучное различие. А вот в римском понятии persona таилась вся метафизика античного бытия: различие между человеком и божеством, суть полиса, героя, раба, космоса из материи и формы. Безусловной предпосылкой был жизненный идеал атараксии, совершенно исчезнувший для нас. Слово «собственность» в нашем мышлении связано со статическим античным определением и поэтому в употреблении искажает динамичный характер нашего образа жизни. Мы отдаем это определение на откуп далеким от реального мира и абстрактным этикам, юристам, философам, по поводу него ведут непонятные споры политические доктринеры, а ведь все понимание современной истории экономики основывается на метафизике одного этого понятия. Поэтому здесь со всей прямотой необходимо сказать: античное право было телесным правом, а наше должно быть функциональным. Народ, находящийся «в форме», творит историю. Он переживает внутреннюю историю, благодаря которой достигает того состояния, когда в нем просыпаются творческие силы, и внешнюю, которая заключается в творении истории. Поэтому народы в форме государств — это и есть те силы, которые опре деляют ход событий. В мире как истории нет ничего выше их. Они — это сама судьба. Res publica — общественная жизнь, «сторона меча», человеческого потока существования — в действительности невидна. Посторонний наблюдатель видит только людей, а не их внутренние взаимосвязи, которые таятся глубоко в потоке жизни. Их можно лишь почувствовать, а не понять. Точно так же в реальности мы видим не семью, а отдельных людей, взаимосвязи между которыми мы в определенной мере можем понять, исходя из собственного опыта. Но в каждом из таких образований есть круг людей, принадлежащих к нему и связанных между собой в жизненное единство одинаковым устройством внутреннего и внешнего бытия. Эта форма потока существования называется обычаем, если она возникает непроизвольно из ритма и хода жизни и лишь потом проникает в сознание, или правом, если она намеренно насаждается свыше и приобретает обязательный характер. Право — это желанная форма существования, независимо от того, возникает ли оно по велению чувств и стремлений (неписаное, обычное право) или на основе рассуждений и сведения в систему (закон). Вследствие различной доли сознания на протяжении всей реальной истории эти два вида правовых фактов обусловленной временем символики, два вида заботы, предусмотрительности, попечительства, два вида права враждуют между собой: с одной стороны, право отцов, традиции, унаследованное, выстраданное и испытанное право, священное уже в силу того, что оно существует с незапамятных времен, рожденное из опыта крови и поэтому гарантирующее успех, с другой — надуманное, проект разумного, естественного и всеобщего человеческого права и поэтому близкое к математике, пусть и не очень действенное, но «справедливое». В них обоих созревает противоречие между сельской и городской жизнью, жизненным опытом и опытом, полученным в ходе образования. В конечном итоге это противоречие выливается в революционное ожесточение, когда люди сами завоевывают право, если им не дают его, или отменяют то, которое не хотят уступить добровольно. Право, установленное в определенном обществе, предполагает обязательность для всех его членов, но это еще не говорит о его власти. Скорее это зависит от случая и от того, кем и для кого оно установлено. Существуют субъекты и объекты правотворчества, однако каждый является объектом правоприменения, причем здесь не делается различия между внутренним правом семьи, гильдии, сословия или государства. Для государства как высшего субъекта права, существующего в исторической реальности, кроме внутреннего имеется еще и внешнее право, которое возникает в ходе разногласий с другими государствами. В одном случае речь идет о гражданском праве, в другом — о мирном договоре. В любом случае это право сильного, как и слабого. Право — это выражение власти. Это исторический факт, подтверждаемый в любой момент, однако он не признается в царстве истин, которое не от мира сего. В этом понимании права вновь сталкиваются существование и бодрствование, судьба и причинность. Мораль священников и идеологов — мораль «добра» и «зла», также имеет отношение к моральному различию справедливого и несправедливого. К расовой морали «плохого» и «хорошего» относится ранговое различие между тем, кто дает, и тем, кто воспринимает право. Абстрактный идеал справедливости живет в умах и творениях тех людей, чей дух благороден и силен, а кровь слаба. Это понятие всех религий, всех философий, но мир фактов истории признает только успех, который превращает право сильного в право для всех. История безжалостно растаптывает идеалы, и если какой-то человек или народ в определенный момент отказывается от силы ради справедливости, то ему обеспечена теоретическая слава в мире мыслей и истин, но это будет означать его поражение в схватке с другой силой, которая лучше разбирается в реальности. До тех пор пока одна историческая сила будет иметь превосходство над другими, подчиненными ей или входящими в ее состав, как, например, превосходство государства или сословия над семьями и профессиональными группами или превосходство главы семьи над детьми, возможно справедливое правовое урегулирование разногласий между слабыми с позиций незаинтересованной более сильной стороны. Однако сословия очень редко чувствуют наличие превосходящей их силы, а государства практически никогда, и между ними действует, непосредственно проявляя насилие, право сильнейшего, что наглядно демонстрируется в односторонне навязанных договорах и особенно в их толковании и соблюдении со стороны победителя. Это отличает внутреннее и внешнее право исторических единиц жизни. В одном случае обязательным является решение судьи, который выступает как нейтральная и справедливая сторона, хотя мы очень часто заблуждаемся, оценивая степень нейтральности даже в лучших трудах по законодательству на протяжении всей истории, в том числе и в тех, которые именуют себя гражданским правом и тем самым дают понять, что они созданы одним сословием для всех остальных в силу своего превосходства. Внутренние права — это результат работы строгого логически-причинного мышления, направленного на достижение истины, но именно поэтому их действенность всегда зависит от материальной власти их автора, будь то сословие или государство. Революция своей властью отменяет силу законов. Они остаются истинными, но перестают действовать. Внешние же права, например любые мирные договоры, по своей сущности никогда не выражают истины, но всегда действенны — часто в ужасающем смысле — и даже не пытаются казаться справедливыми. Для них достаточно того, что они действуют. В них говорит сама жизнь, в которой нет места каузальной и моральной логике, зато присутствует последовательная органическая. Жизнь сама хочет обладать значимостью, она сама чувствует с внутренней уверенностью, что для нее необходимо, и знает, что справедливо для нее, а следовательно, и для остальных. Эта логика проявляется в любой семье, в особенности в старом крестьянском роду подлинной расы, как только там поколеблен авторитет прежнего главы семьи и его место пытается занять другой. Она проявляется в любом государстве, где обстановку контролирует одна партия. Весь период феодализма наполнен борьбой между феодалом и вассалами «за право иметь права». Эта борьба заканчивается в античном мире почти повсюду безусловной победой первого сословия, которое отбирает у монархов право законотворчества и делает их объектом своих законов, что доказывают примеры архонтов в Афинах или эфоров в Спарте. В Западной Европе это частично произошло во Франции с введением Генеральных штатов (1302) и окончательно в Англии, где норманнские бароны и высший клир в 1215 году добились подписания Великой хартии (Magna Charta), следствием чего стал фактический суверенитет парламента. По этой причине здесь надолго закрепилось старое норманнское сословное право. В Германии же необходимость защиты слабой императорской власти от претензий сильных феодалов заставила просить помощи юстинианского римского права как права безусловно центральной власти против ранненемецких сводов земельного права. Конституция Дракона,.. так же как и строго патрицианское право XII таблиц, были установлены аристократией в поздний античный период, когда уже окончательно сформировалась власть города и денег, но были направлены про тив них и поэтому очень скоро были вытеснены правом третьего сословия — законами Солона и трибунов, — которые в не меньшей степени были сословным правом. Борьба между обоими первичными сословиями за право установления своего законодательства прослеживается во всей истории Западной Европы, начиная с раннеготического спора о преимуществах светского или канонического права и заканчивая и сегодня еще продолжающейся дискуссией вокруг гражданского брака. Борьба за принятие конституций, начавшаяся в конце XVIII века, означала, что третье сословие, которое, по остроумному замечанию Сьейеса, сделанному в 1789 году, «было ничем, но могло стать всем», получило право устанавливать законы от имени всех. Право стало буржуазным точно так же, как в период готики оно было дворянским. В самом неприкрытом виде, как уже было сказано, право как выражение силы выступает в межгосударственных отношениях, в мирных договорах и в том международном праве, о котором еще Ми- рабо сказал, что это право сильного, соблюдение которого возложено на слабого. В законодательных актах этого вида была закреплена значительная часть решений, имевших всемирно-историческое значение. В таком виде происходит историческая борьба в те периоды, когда человечество не ведет борьбу в первоначальной форме, то есть с помощью оружия, чьим духовным продолжением выступает любой, имеющий силу в своих последствиях, договор. Если политика — это продолжение войны другими средствами, то «право на обладание правом» является военной добычей партии-победителя. (И з: Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т.2. Всемирно-исторические перспективы)
<< | >>
Источник: В. П. Малахов. Правовая мысль: Антология. 2003

Еще по теме Освальд Шпенглер:

  1. Освальд Шпенглер. ПРУССАЧЕСТВО И СОЦИАЛИЗМ, 2002
  2. Д. Ф. К.
  3. циклы
  4. Глава 1. Терроризм: еретики XXI века
  5. ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ
  6. XIX ВЕК Идеализм в Германии г) Индивидуалистический идеализм
  7. 9.3.1 Культурные и субкультурные факторы
  8. 7.3. История
  9. М.П. Крылов, Институт географии РАН К ТЕОРИИ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ (ПО МАТЕРИАЛАМ ЕВРОПЕЙСКОЙ РОССИИ)
  10. 1. Природа насилия и агрессивности
  11. 17.3. Особенности рекламного воздействия с учетом развития российских неформальных экономических институтов
  12. ГЛАВА IV ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНАЯ СОЦИОЛОГИЯ ПРАВА (ПРОДОЛЖЕНИЕ). ПРАВОВАЯ ТИПОЛОГИЯ КОМПЛЕКСНОГО ОБЩЕСТВА
  13. Природа насилия
  14. Новоевразийство в системе геополитического знания
  15. Ю.П.Орловский, А.Ф.Нуртдинова, Л.А.Чиканова . 500 актуальных вопросов по трудовому кодексу российской федерации: комментарии и разъяснения, 2007
  16. ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ
  17. 1. Нормативные правовые акты
  18. 2. Официальные издания
  19. 3. Органы власти
  20. ПРЕДИСЛОВИЕ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -