<<
>>

Константин Николаевич Леонтьев

Константин Николаевич Леонтьев (1831-1891) — социолог и философ-мистик, один из видных представителей позднего славянофильства. Его учение отличалось в целом реакционными чертами культур-национализма и патриотизма, опирающегося на недоверие к европейскому политическому опыту и на веру в уникальность русской государственности.
Всякий процесс проходит три стадии: первичной простоты, цветущей сложности и вторичного смесительного упрощения. Целое только тогда жизненно, когда скрепляется одной «деспотической» идеей. Только сильная императорская власть может спасти Россию от натиска «Федеративной Европы», а также охранение православной дисциплины. Социальным идеалом является византизм, который характеризуется в политическом отношении как самодержавие, в религиозном отношении — как православное христианство, в нравственном отношении — как наклонность к разочарованию во всем земном и отвержении идеи о всеобщем благоденствии народов. Русское право есть на самом деле право европейское и там, где государственность соприкасается с религией, оно окрашено византизмом. В начале развития государства проявляет себя аристократическое начало, в середине жизни государственного организма появляется тенденция к единоличной власти, а ближе к старости и смерти утверждается демократическое начало. Основные произведения: «Восток, Россия и славянство», «Византизм и славянство», «Племенная политика как орудие всемирной революции», «Национальная политика как орудие всемирной революции», «Из жизни христиан Турции». Если бы идею личной свободы довести до всех крайних выводов, то она могла бы, через посредство крайней анархии, довести до крайне деспотического коммунизма, до юридического постоянного насилия всех над каждым или, с другой стороны, до личного рабства. Дайте право людям везде продавать или отдавать себя в вечный пожизненный наем из-за спокойствия пропитания, за долги и т. п., и вы увидите, сколько и в наше время нашлось бы крепостных рабов или полурабов, по воле. Практическая мудрость народа состоит именно в том, чтобы не искать политической власти, чтобы как можно менее мешаться в общегосударственные дела. Чем ограниченней круг людей, мешающихся в политику, тем эта политика тверже, толковее, тем самые люди даже всегда приятнее, умнее. Идея всечеловеческого блага, религия всеобщей пользы, — самая холодная, прозаическая и вдобавок самая невероятная, неосновательная из всех религий. Во всех положительных религиях, кроме огромной поэзии их, кроме их необычайной организующей мощи, есть еще нечто реальное, осязательное. В идее всеобщего блага реального нет ничего. Равенство лиц, равенство сословий, равенство (т. е. — однообразие) провинций, равенство наций, — это все один и тот же процесс; в сущности, все то же всеобщее равенство, всеобщая свобода, всеобщая приятная польза, всеобщее благо, всеобщая анархия, либо всеобщая мирная скука. Культура есть не что иное, как своеобразие, а своеобразие ныне почти везде гибнет преимущественно от политической свободы. Индивидуализм губит индивидуальность людей, областей и наций. Развитие государства сопровождается постоянно выяснением, обособлением свойственной ему политической формы; падение выражается расстройством этой формы, большей общностью с окружающим...
Форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающей материи разбегаться. Разрывая узы этого естественного деспотизма, явление гибнет... Свобода, равенство, благоденствие (осо бенно это благоденствие!) принимаются какими-то догматами веры, и уверяют, что это очень рационально и научно! Да кто же сказал, что это правда? Между эгалитарно-либеральным поступательным движением и идеей развития нет ничего логически родственного, даже более: эгалитарно-либеральный процесс есть антитеза процессу развития. Государство есть, с одной стороны, как бы дерево, которое достигает своего полного роста, цвета и плодоношения, повинуясь некоему таинственному, независящему от нас деспотическому повелению внутренней, вложенной в него идеи. С другой стороны, оно есть машина, и сделанная людьми полусознательно, и содержащая людей, как части, как колеса, рычаги, винты, атомы, и, наконец, машина вырабатывающая, образующая людей. Человек в государстве есть в одно и то же время и механик, и колеса или винт, и продукт общественного организма. На которое бы из государств древних или новых мы не взглянули, у всех найдем одно и то же общее: простоту и однообразие в начале, больше равенства и больше свободы (по крайней мере, фактической, если не юридической свободы), чем будет после. Мы видим большее или меньшее укрепление власти, более глубокое или менее резкое (смотря по задаткам первоначального строения) разделение сословий, большее разнообразие быта и разнохарактерность областей. Вместе с тем увеличивается с одной стороны, богатство, с другой — бедность, с одной стороны, ресурсы наслаждения разнообразятся, с другой — разнообразие и тонкость (развитость) ощущений и потребностей порождают больше страданий, больше грусти, больше ошибок и больше великих дел... Вообще в эти сложные эпохи есть какая бы то ни было аристократия, политическая, с правами и положением, или только бытовая, только с положением без резких прав, или еще чаще стоящая на грани политической и бытовой... В то же время, по внутренней потребности единства, есть наклонность и к единоличной власти, которая по праву или только по факту, но всегда крепнет в эпохи цветущей сложности. Никакой нет статистики для определения, что в республике жить лучше частным лицам, чем в монархии, в ограниченной монархии лучше, чем в неограниченной; в эгалитарном государстве лучше, чем в сословном; в богатом лучше, чем в бедном... И если мы не знаем, возможно ли всеобщее царство блага, то, по крайней мере, постараемся дружными усилиями постичь, по мере наших средств, что пригодно для блага того или другого частного государства. ...Государственная форма у каждой нации, у каждого общественного строя своя; она в главной основе неизменна до гроба исторического, но меняется быстрее или медленнее в частностях, от начала до конца. Наибольшая долговечность государственных организмов, это 1000 или много 1200 с небольшим лет. Значительное же большинство государств проживало гораздо меньше этого. Демократические республики жили меньше аристократических, Фивы меньше Спарты. Более сословные монархии держались крепче менее сословных и восстанавливались легко после всякого разгрома. Цивилизация европейская сложилась из византийского христианства, германского рыцарства (феодализма), эллинской эстетики и философии (к которым не раз прибегала Европа для освежения) и из римских муниципальных начал. Борьба всех этих четырех начал продолжается и ныне на Западе. Муниципальное начало, городское (буржуазия), с прошлого века победило все остальные и исказило (или, если хотите, просто изменило) характер и христианства, и германского индивидуализма, и кесаризма римского, и эллинских, как художественных, так и философских преданий. Вместо христианских загробных верований и аскетизма, явился земной гуманный утилитаризм; вместо мысли о любви к Богу, о спасении души, о соединении с Христом, заботы о всеобщем практическом благе. Один из предрассудков, наиболее сильных в наше время, есть убеждение, что централизация безусловно вредна сама по себе. Но несчастие вовсе не в самой централизации власти; несчастие в смешении форм жизни, в равенстве прав, в однообразии субъективного эвдемонического идеала и в более свободном через это столкновении интересов... Не централизация власти гибельна для страны сама по себе; она спасительна, напротив, до тех пор, пока почва под этой властью разнообразна. Пока есть сословия, пока провинции не сходны, пока воспитание различно в разных слоях общества, пока претензии не одинаковы, пока племена и религии не уравнены в общем индифферентизме, до тех пор власть больше или меньше централизованная есть необходимость. И тогда, когда все эти краски начали бледнеть и мешаться, централизация власти остается опять-таки единственным спасением от дальнейшей демократизации жизни и ума. Вождей создает не парламентаризм, а реальная свобода, т. е. некоторая свобода самоуправства. Надо уметь властвовать беззастенчиво! (Из: Византизм и славянство) Демократическая конституция (высшая степень капитализма и какой-то вялой и бессильной подвижности) есть ведь ослабление центральной власти; а демократическая конституция теснейшим образом связана с эгалитарным индивидуализмом, доведенным до конца. Она подкрадется неожиданно. Сделайте у нас конституцию — капиталисты сейчас разрушат поземельную общину; разрушьте общину — быстрое расстройство доведет до окончательной либеральной глупости — до палаты представителей, т. е. до господства банкиров, адвокатов и землевладельцев. Во всех государствах с самого начала исторической жизни и до сих пор оказались неизбежными некоторые социальные элементы, которые разнородными взаимодействиями своими, борьбой и соглашением, властью и подчинением определяют характер истории того или другого народа. Элементы эти, или вечные и вездесущие реальные силы, следующие: религия или Церковь с ее представителями; государь с войском и чиновниками; различные общины (города, села и т. п.); землевладение; подвижной капитал; труд и масса его представителей; наука с ее деятелями и учреждениями; искусство с его представителями. Вся история XIX века, освященная с этой стороны, и состояла именно в том, что по мере возрастания равенства гражданского, юридического и политического увеличивалось все больше и больше неравенство экономическое... Коммунизм в своих буйных стремлениях к идеалу неподвижного равенства должен рядом различных сочетаний с другими началами привести постепенно, с одной стороны, с меньшей подвижности капитала и собственности, с другой — к новому юридическому неравенству, к новым привилегиям, к стеснению личной свободы и принудительным корпоративным группам, законами резко очерченным; вероятно даже к новым формам личного рабства или закрепощения (хотя бы косвенного, иначе названного... Монахи). Если же анархисты и либеральные коммунисты, стремясь к собственному идеалу крайнего равенства (который невозможен) своими собственными методами необузданной свободы, личных посягательств, должны рядом антитез привести общества, умеющие еще жить и развиваться, к большей неподвижности и весьма значительной неравноправности, то можно себе сказать вообще, что социализм, понятый как следует, есть не что иное, как новый феодализм. С точки зрения умственной непозволительно мечтать о всеобщей правде на земле, о какой-то всеобщей мистической любви, никому ясно даже и непонятной, нельзя мечтать о равномерном благоденствии. Даже в главном теперешнем вопросе, в вопросе социально-экономическом, можно, руководясь примером прошлого (а кое-где и настоящего), ожидать образование новых весьма принуди тельных общественных групп, новых горизонтальных юридических расслоений, рабочих весьма деспотических и внутри вовсе не эгалитарных республик, в роде мирских монастырей; узаконения новых личных, сословных и цеховых привилегий; ибо все это бывало и все это не противоречит в основании учению о реальных силах, от которого социальной науке уже невозможно отказаться. (Из: Восток, Россия и славянство) И там, где это законное, священное право насилия над волей нашей ослабло и в сознании самих принуждающих и в сердцах принуждаемых, там, где утратились одинаково и умение смело властвовать и умение подчиняться с любовью и страхом (не стыдясь последнего), там уже не будет ни силы, ни жизни долгой, ни прочного, векового порядка. Пора же понять хоть нам, русским (если западные европейцы уже не в силах этого сделать), что сословный строй, неравноправность граждан, разделение их на неравноправные слои и общественные группы есть нормальное состояние человечества и что даже и та неполная степень свободного равенства, до которой дошла вся Европа во второй половине XIX века, есть не что иное, как разрушение этого органического, естественного строя, без замены его (пока) строем новым, новой, искусно организованной, так сказать, социальной неправдой. Политика (т. е. расчет), вносимая в дела личные — через меру и в виде одной лишь личной выгоды, — убивает внутреннюю, действительную мораль. Мораль, вносимая слишком простодушно и горячо в политические и общесоциальные дела, колеблет, а иногда и разрушает государственный строй. (И з: Записки отшельника) Движение современного политического национализма есть не что иное, как видоизмененное только в приемах распространение космополитической демократизации. Все идут к одному к какому-то средне-европейскому типу общества и к господству какого-то среднего человека. И будут так идти, пока не сольются все в одну всеевропейскую республиканскую федерацию. (И з: Племенная политика, как орудие всемирной революции) Что касается до социальной науки, то раз она принуждена была допустить, что всякое общество и государство, всякая нация и всякая культура — суть своего рода организмы, — а во всяком организме развитие выражается дифференцированием (органическим разделением) в единстве, то она должна допустить и обратное, то есть, что близость разложения выражается смешением того, что прежде было дифференцирование, а потом, при большей однородности положений, прав и потребностей ослаблением единства, царившего прежде в богатой разновидности составных частей. Эгалитарное смешение сословий и сильное стремление к сплошной и вольной однородности, вместо прежнего деспотического единства в разнообразно и сдержанно антагонистической среде — вот первый шаг к разложению. Так что и политическая самобытность не всегда одинаково нужна для развития нации. Нередко под временным игом происходит та благотворительная приготовительная работа национальных сил, которая приводит позднее эти силы к самому пышному расцвету. (Из: Письма к Владимиру Сергеевичу Соловьеву (о национализме политическом и культурном)
<< | >>
Источник: В. П. Малахов. Правовая мысль: Антология. 2003 {original}

Еще по теме Константин Николаевич Леонтьев:

  1. ЛЕОНТЬЕВ Константин Иванович (1889 — после 1960)
  2. Леонтьев К.Н. О либерализме вообще
  3. Константин Сергеевич Аксаков
  4. Константин Петрович Победоносцев
  5. Константин Дмитриевич Кавелин
  6. Константин Алексеевич Неволин
  7. БАТРАК Константин Кириллович (1905—1933)
  8. Толкачев Константин Борисович
  9. КОНЯЕВ Константин Филиппович (1880 — после 1930)
  10. КОРОТКОВ Константин Петрович (1893 — после 1930)
  11. ОШУРКОВ Константин Михайлович (1888 — после 1930)
  12. Николай Николаевич Алексеев
  13. Борис Николаевич Чичерин
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальная юстиция - Юридическая антропология‎ - Юридическая техника - Юридическая этика -