<<
>>

Константин Дмитриевич Кавелин

Константин Дмитриевич Кавелин (1818-1885) — публицист, историк, правовед, либерал, один из основателей историко юридической государственной школы, видный представитель так называемого западнического направления в правовой мысли России.
Законы общественного развития аналогичны законам природы и поэтому носят характер неизбежности. Классовое неравенство является следствием природного неравенства людей. Основу и движущую силу исторического процесса образует борьба личности за свободу и постепенное изменение общественных форм от родовых отношений к высшей форме — государству. Исторический путь для России и Западной Европы один и тот же, но Россия несколько отстала от Европы и вынуждена поэтому прибегать к заимствованиям. Не только общинное, но и индивидуальное начало всегда присутствовало в России, что и привело к постепенному созданию общественности и юридической гражданственности, хотя и в неразвитой форме. Кавелин осуждал идеи народнического «крестьянского социализма», полагая, что социалистическое устройство вообще невозможно, а общественное неравенство составляет естественный закон. Основные произведения: «Взгляд на исторический быт древней России», «Мысли и заметки о русской истории», «Наш умственный строй», «Взгляд на русскую сельскую общину», «Дворянство и освобождение крестьян», «Задачи этики». Различие сословий, различное участие их в государственной и общественной жизни есть явление общее всему человеческому роду, от начала мира до нашего времени. Какое общество мы ни возьмем, на какой бы ступени развития оно ни стояло, в каждом непременно некоторая его часть выделяется из массы народонаселения и в том или другом виде первенствует над нею. В этом отношении общества, в которых массы народа не имеют никаких прав, и те, где основным законом признано полное безусловное гражданское и политическое равенство всех сословий и не существует никаких привилегий, подчинены одному, очевидно общему, всемирному закону. Ясно, что неравенство сословий дано не обстоятельствами, а самой природой человека и человеческого общества, и причину его открыть нетрудно. Люди по физической природе, по умственным и другим своим способностям, неравны между собою со дня рождения. Из этого прирожденного неравенства вытекает и неравенство внешней их деятельности; одни предприимчивы, изобретательны, неутомимы, другие нет; одни делают много, скоро, хорошо; другие мало, медленно и плохо. То, что человек творит во внешнем мире, становится его собственностью, которую он оставляет после себя детям или завещает близким; отсюда новый источник неравенства. Одни, создавая много, имеют большую собственность; другие, творя мало, имеют мало принадлежащих им вещей или вовсе не имеют собственности; одни получают наследство и потому не имеют нужды приобретать ее; другие не получают наследства и должны сами приобретать собственность. Прирожденное физическое и нравственное неравенство нельзя изменить; никто его и не оспаривает, так оно несомненно и очевидно; но неравенство имущественное многим кажется чем-то произвольным, искусственным, случайным. Его, по-видимому, прекратить очень легко: стоит только отменить собственность и наследство. Такие предложения делались социалистами, но они оказались совершенно неосуществимыми, потому что противоречат закону свободы, столько же непреложному, как закон общежития.
Право собственности, право оставлять ее после себя своим детям и близким, есть для огромного большинства людей лучший плод и награда трудов и усилий. Отнимите эти два сильнейших побуждения для деятельности, и одни только избранные будут продолжать трудиться и работать, а большинство не станет ничего делать, впадет в бездействие, в умственную и нравственную апатию. Как бы общественная жизнь ни была идеально устроена, с какою бы строгою справедливостью и беспристрастием ни распределялись вещественные, материальные блага между людьми, с какою бы нежною заботливостью ни пеклось общество после умершего об оставшихся в живых, дорогих ему лицах, — все это никогда не заменит права собственности, права оставлять наследство частным лицам, потому что в этих двух правах выражается свобода человека, которая ему так дорога, без которой он становится животным, а общество человеческое — стадом баранов. Итак, природные свойства и собственность суть неискоренимый, вечный источник неравенства людей и различия высших и низших сословий во всех человеческих обществах, во все времена, на всех ступенях развития. Отчего же у всех почти народов, с успехами образования и с развитием материального довольства, среднее и низшее сословия смотрят на высшие классы враждебно и восстают против них? Отчего борьба сословий составляет такое же необходимое явление в жизни каждого народа, как и самое их различие? Отчего почти у всех народов рано или поздно создаются самые необузданные теории равенства, наполняющие историю слезами и кровью, и безусловно отрицающие всякое неравенство, которое, однако, как мы видели, есть основной закон человеческих обществ? Причины должно искать не в существовании высших классов, а в том, что они большею частью, не зная и не понимая своего назначения и роли, замыкаются в наследственные касты, обставленные привилегиями, никого не пускают в свою среду из других сословий, управляют делами страны в одних исключительно своих интересах, не думая о благе и пользе прочих сословий и общественных элементов. Исключительность, привилегия, узкий, близорукий эгоизм — вот подводные камни, о которые разбились и разрушились высшие сословия в большей части государств. Прежде всего, уясним себе, что такое конституция? Под это понятие подходят предметы очень разнородные. В обширном смысле, под конституцией разумеется всякое правильное государственное и общественное устройство, покоящееся на разумных, непреложных основаниях и законах, — устройство, при котором нет места для произвола, личность, имущество и права всех и каждого обеспечены и неприкосновенны. Такой порядок дел возможен при всяком образе правления — в неограниченной монархии, как и в республике. Блистательным примером благоустроенной неограниченной монархии может служить Пруссия в последние тридцать — сорок лет, до 1848 г. В тесном смысле, под конституцией, разумеется такое политическое устройство государства, где верховная власть ограничена политическим представительством, палатами или камерами, разделяющими с нею, в большей или меньшей степени, законодательную и высшую административную власть. Смешение понятия о конституции в этих различных значениях рождает тысячи недоразумений между правительствами и народами, в особенности же между людьми, одинаково желающими добра своей родине. В каком именно смысле необходима, желательна, своевременна и возможна у нас конституция: в смысле ли внутреннего благоустройства или в смысле представительного правления? Не только для дворянства, но и для целого народа совершенно необходимы личная и имущественная неприкосновенность, огражденная от произвола и насилия независимым, гласным судом уголовным и гражданским; необходим правильный государственный бюджет, публикуемый во всеобщее известие, и вообще пра вильное финансовое устройство; необходимы хорошее управление и полиция, действующие по законам, а не по произволу, и ответственные перед правильным, обыкновенным судом; необходимы умные, толковитые и приспособленные к потребностям страны уголовные и гражданские законы, расширение гласности, развитие народного просвещения в обширных размерах и т.п. Между тем, нельзя не сознаться, что наше управление, и местное, и центральное, требуют коренных преобразований, наши законы спутаны и обветшали, наше финансовое положение беспорядочно, расстроено и опасно, судопроизводство никуда не годится, полиция ниже критики, народное образование встречает на каждом шагу препятствия, гласность предана произволу, не ограждена ни судом, ни законом. Во всех этих отраслях нашей жизни заметны тот же хаос, та же безурядица, то же смешение понятий и произвол, как и в наших мыслях, о чем бы мы ни стали рассуждать; отсюда общее недовольство, брожение умов, стремление к другому порядку дел, высказывающееся все резче и резче по мере того, как время идет, а насущная потребность коренных преобразований в законодательстве и управлении остается неудовлетворенною. Значит ли это, что выход из теперешнего положения невозможен без представительного правления и палат? История всех других континентальных европейских государств, кроме Франции, доказывает противное; всюду преобразования, требуемые временем, совершились до введения политических обеспечений, и потому нет основания считать у нас первые невозможными без последних. Преобразования, вводящие прочный, разумный и законный порядок в стране взамен произвола и хаоса, по самому существу дела должны предшествовать политическим гарантиям, ибо подготовляют и воспитывают народ к политическому представительству. Там, где, как у нас, царствует глубокое невежество, гражданское и политическое растление, где честность и справедливость — слова без смысла, где не существует первых зачатков правильной, общественной жизни, даже нет элементарных понятий о правильных гражданских отношениях, — там прежде представительного правления и установления палат нужны законодательные реформы; там общество должно сперва переродиться, чтоб политические гарантии не обратились в театральные декорации, в намалеванные кулисы, ничего не значащие, ничего не стоящие. (Из: Дворянство и освобождение крестьян) Собственно говоря, переход от удельной системы к государственному единству был возвращением в государственной сфере к первоначальному типу двора или дома. Во время уделов княжества обратились в имущество князей, которое они делили между членами своего семейства, покупали, продавали. С Дмитрия Донского начинает вырабатываться ясное представление о государственном единстве и о единстве государственной власти, вследствие чего часть, достававшаяся великому князю, становится все больше, а части прочих князей все меньше. С Ивана III все владения переходят в руки одного государя, а остальным князьям достаются ничтожные уделы. Итак, можно сказать, что с этого времени в государственной жизни Великороссии начальный тип дома или двора восстанов- ляется во всей своей первоначальной чистоте и остается господствующим до Петра Великого. Если это не вдруг бросается в глаза, то причины следует искать в том, что внешние наслоения, разные, заимствованные извне, формы заслоняют от нас действительную сущность дела. Западнорусское представление о великом князе усвоено и Великороссиею; оно занесено сюда переселенцами. Но как же различно оно здесь и там! Западнорусский великий князь есть старший из князей, глава княжеского рода; в Великороссии он перерождается в территориального владельца. Великое княжение из власти становится областью. При помощи великого княже ния старший, великий князь, делается материально сильнее прочих князей, и это мало-помалу ведет к объединению всей Великороссии под властью великокняжеского двора, или дома. Иван III усваивает туземному, великорусскому типу внешние формы византийской царской власти. Таким образом, западнорусская форма заменилась иною, греческой; но самый тип власти в сущности остался тот же самый, каким был и вытекал из самых основ великорусской жизни. Тот же самый тип лежит и в основании крепостного права, которое было лишь одним из его выражений. В XIX веке крепостное право под влиянием европейских экономических воззрений и заметно усилившегося промышленного развития начало местами вырождаться в отталкивающую, возмутительную эксплуатацию людей из барыша; юридическое право на человека стало обращать его в капитал, из которого можно и должно прежде всего извлекать наибольший процент. Крепостное право начало было, таким образом, обращаться в рабство, что — и ускорило его падение. Но в древней России оно не имело этого характера. Оно было только властью, иногда жестокой и суровой, вследствие грубости тогдашних нравов, но не правом собственности на человека. Крепостное право не исключало попечительности о людях, справедливости в обращении с ними, правильного, не слишком тяжелого определения их обязанностей и повинностей. Так называемые патриархальные отношения между владельцами и их крепостными вытекали из того, что основанием крепостного права служил начальный тип великорусского общественного быта — дом, или двор. Такой характер сохранило у нас крепостное право, у большинства владельцев даже до позднейшего времени, не успев получить ни строго юридического, ни строго экономического характера, как, например, в Польше и западных губерниях. Говоря о крепостном праве, мы теперь представляем себе только известные отношения частного права, упраздненные на наших глазах, и едва подозреваем, что они были запоздалым остатком целого общественного строя, который в старину господствовал исключительно в нашем государственном и частном быту. Следовательно, крепостное начало было в то время, можно сказать, основанием всей нашей общественности, а это начало прямо вытекало из первообраза великорусского быта — двора, или дома. Потому-то оно и было в нравах. Чадам и домочадцам, состоящим под властью господина, по тогдашней терминологии «государя», казалось очень естественным состоять под его «наказанием» (т. е. и наставлением, и исправительным взысканием). Эпитет «грозный» выражал хвалу, по крайней мере, одобрение, а никак не порицание. Не наставлять, не руководить подвластных, не взыскивать с них, когда они того заслуживали, считалось, в глазах самих подвластных, предосудительным признаком равнодушия, невнимания. Рассказ Олеария о русской жене иностранца, которая плакала о том, что муж никогда не бил ее, — есть карикатура, но не злостная выдумка; в основании этого рассказа лежит правда, которую ни Олеарий, ни передававший этот случай не поняли, потому что она лежала совершенно вне круга их понятий. Еще на нашей памяти простолюдин после наказания благодарил за то, что его учили уму-разуму. В старые времена это было у нас повсеместно делом самым обыкновенным. Факты такого рода, а их можно привести множество, чрезвычайно характеристичны. Они доказывают, что древняя великорусская общественность, построенная снизу доверху на начале двора, ига дома, и проникнутая вытекавшим из него крепостным правом, была в народных нравах и убеждениях, поддерживалась не насилием, а сознанием. Теперь нам становится трудно вдуматься в этот строй жизни, потому что мы из него выросли; но в народных массах он еще жив — во взгляде на вещи, в привычках, пословицах и преданиях, и пройдет еще много, много времени, пока он совсем забудется. Подчиненный власти считал се бя в древней Великороссии не рабом, не предметом промышленной эксплуатации, а несовершеннолетним, неразумным, малосведущим, темным человеком, которого надо учить, наставлять, вразумлять и направлять. Оттого и наказание считалось мерою исправления, а не делом каприза, своеволия или жестокости. В царской власти, сложившейся по типу власти домовладыки, русскому народу представилась в идеальном, преображенном виде та же самая власть, которую он коротко знал из ежедневного быта, с которой жил и умирал. Царь, по представлениям великорусского народа, есть воплощение государства. Чтоб проникнуть во внутренний смысл этого типа, неизвестного или забытого у других народов, нужно глубоко всмотреться в основание великорусского быта. Русский царь, по народным понятиям, не начальник войска, не избранник народа, не глава государства или представитель административной власти, даже не сентиментальный Landesvater или bon реге du peuple, хотя в двух последних типах и есть кое-что напоминающее великорусский идеал царя. Царь есть само государство — идеальное, благотворное, но вместе и грозное его выражение; он превыше всех, поставлен вне всяких сомнений и споров и потому неприкосновенен; потому же он и беспристрастен ко всем; все перед ним равны, хотя и неравны между собою. Царь должен быть безгрешен; если народу плохо, виноват не он, а его слуги; если царское веление тяжело для народа — значит царя ввели в заблуждение; сам собою он не может ничего захотеть дурного для народа. Девиз царя: «не боюсь смерти, боюсь греха», и горе народу, когда согрешит царь, потому что если «народ согрешит — царь замолит, а царь согрешит — народ не замолит». Совершенно понятно недоумение западных европейцев перед таким типом государственной власти, ключ к которому у них потерян. Не зная, что она собою выражает, они были бы готовы подвести ее под известный шаблон восточных деспотий, если б царская власть не была в России деятельным органом развития и прогресса в европейском смысле. В чем же тайна этой всемогущей власти? Каким чудом она одна остается неподвижной и несокрушимой в русской жизни в течение столетий, несмотря на внутренние потрясения и внешние замешательства и когда все вокруг нее по ее же инициативе движется и изменяется? Это становится понятным только при глубоком изучении внутреннего смысла истории Великороссии. Народ и царская власть сжились у нас, как Англия с своим парламентом; оба учреждения глубоко национальны. В этой способности создать себе идеал государства в формах народных и потому доступных и понятных каждому, от мала до велика, в уменье поддерживать и сохранять, как зеницу ока, царскую власть, в которой этот идеал выразился, несмотря ни на какие обстоятельства, через всю историю, и заключается значение Великороссии посреди других славянских племен и народов. (Из: Мысли и заметки о русской истории) Сильно поставленная индивидуальность и естественное ее последствие — замкнутая корпорация — тормозили дело политического и гражданского объединения. Поэтому, когда время приспело, мысль обратилась в Европе на то, что особенно озабочивало людей, — на выработку объективного права, в противоположность субъективным личным притязаниям. Потому-то первое, а не последнее так ярко выдвинуто европейской мыслью и наукою на первый план. Об индивидуальном, личном нечего было заботиться, оно и без того слишком выпукло заявляло себя всюду, и обстраивать его теоретически не было никакой надобности. Как предполагаемая и более или менее враждебная началу объединения, личность, индивидуальность и оставлена наукою в стороне: наука заня лась преимущественно общим, объективным, сравнительно более слабым, пришла к нему на помощь и обставила его теоретически с особенным вниманием. Точно так же, и по сходным причинам, особенно тщательно разработан в Европе вопрос знания, объективной истины, а истина индивидуальная, вера, личное убеждение, заслонены, оставлены в тени. Принимая из Европы без критической проверки выводы, сделанные ею для себя из своей жизни, наблюдений и опытов, мы воображаем, будто имеем перед собой чистую, беспримесную научную истину, всеобщую, объективную и неизменную, и тем парализуем собственную свою деятельность в самом корне, прежде чем она успела начаться. Еще недавно мы точно так же относились к европейским учреждениям и нравам, пока, наконец, опытом не убедились, что обычаи и учреждения везде и всегда носят на себе отпечаток страны, где они образовались, и живые следы ее истории. Но относительно науки мы далеко еще не успели разделаться с старым предрассудком и остаемся в убеждении, что она составляет исключение из общего правила. (Из: Наш умственный строй) Неужели в самом деле люди, проповедующие революцию и прибегающие к ней вследствие одной внешней, случайной причины и наперекор необходимости внутренней, не понимают того, что революция немыслима без диктатуры? Стало быть, они хотят создать диктатуру. Но ведь она не новость под луной, — о чем же хлопотать? Да кроме того, из всех диктатур самая жестокая, самая убийственная будет диктатура социалистическая, по той простой причине, что она ему не по характеру, не по нраву. В противоречии с самим собой он будет всех терзать и сам бесконечно терзаться. Насильно освобождать кого бы то ни было значит убивать свободу в самом ее источнике, обращать людей в рабов свободы, т.е. в нравственных уродов. И это должно быть делом социализма. Какой позор! Побежденная, она естественно должна была вызвать себе реакцию и усилить над крестьянами гнет крепостного права. Но если б пугачевщине удалось торжествовать, то Россия давно бы существовать перестала, превращенная в груду пепла и развалин. И потому, как бы ни казалось нам дурно российское государство XVIII века, но оно спасло нас от постыдного самоистребления, оно спасло всю будущность России. Социалисты желают разложения современного государственного строя. (Я разделяю с ними это желанье и убежден, что во всем мире не сыщется человек, который бы захотел, чтобы человеческие учреждения остались навсегда такими, какими мы их нынче видим. В наше время даже китайцы зашевелились и требуют прогресса.) Но что такое разложенье и каким процессом оно достигается? Не иным, как процессом созреванья. Зреет ли нарыв, яблоко, человек или государство, они этим самым разлагаются, т.е. переходят постепенно из старых форм в новые, в которых прежнего вида уже признать нельзя, переходят естественно, а не насильственно, ростом, а не революциями, революции всегда задерживают прогресс. Вызывая реакции, они могут сокрушить даже самый организм или надолго сделать его больным и немощным. Но когда, как в социализме, речь идет о коренном изменении всех правовых, нравственных, религиозных понятий, о создании не только новых отношений между людьми в семье, обществе и государстве, но нового нравственного отношения человечества к самой земной планете, его матери, чуть ли не ко всей вселенной, то всякому должно стать ясно, что такая колоссальнейшая задача может быть выполнена не иначе как путем медленной и глубоко захватывающей реформации. Да, милостивый государь, если вы воистину патриот, то вам еще не раз придется поблагодарить Александра Николаевича за то, что он не торопится дать России конституцию!! Не чаю я добра для народа от той, которую он называет Константиновой женой. Конституция — это плен царя и разорение народа в пользу ничтожнейшего и притом развратнейшего меньшинства... Вся будущность России, ее внутреннее спокойствие, ее богатство, просвещение, свобода, прогресс и вместе внешнее ее величие — все это лежит в правильном и справедливом решении аграрного вопроса, который у нас нынче на первой очереди. Вот где вся суть... Позвольте мне теперь напомнить вам одно очень умное слово Ю.Ф. Самарина. Он где-то сказал: «В идеале русском представляется самодержавная власть, вдохновляемая и направляемая народным мнением». Мне кажется, что это вполне верно. Тут выражено органическое единство власти и народа, а так как народ, без сомнения, по самому существу своему самодержавен, то и единая с ним власть, ео ipso должна быть самодержавной. Когда наша интеллигенция вся сполна перейдет, втянется в народ и перестанет отделяться от него не только правами и положением, но и тенденциями своими, когда она перестанет жить обособленной корпорацией, как некая опричнина в земле, т. е. когда она вполне сбросит с себя безнравственную и развращающую ее рознь с народом, тогда Россия станет тем, чем ей быть должно и по демократическому ее складу и по смыслу всей ее прошлой истории, выдвигавшей на первый план только царя и народ. Погнавшись за европейскими образцами, мы сбились с нашего исторического пути. Но и помимо этого, Россия, с самого момента появления в ней копии, намалеванной нашими министерскими малярами, вступит в период нескончаемых, безысходных внутренних потрясений, которые истощат все ее силы и сделают ее не способной ни к какому развитию. Прошу вас обратить внимание на следующее: чем беднее капиталами, чем умственно неразвитее и, ко всему этому, чем малочисленнее правящие классы относительно всей массы населения, тем они будут чувствительнее ко всякому давлению как сверху, от царя, так снизу, от народа; следовательно, им необходимо будет обставить себя самыми страшными, чудовищными привилегиями, которые всею своей тяжестью лягут на народ и постараются придавить его елико возможно. Таким образом, наша конституция принесет крестьянству уже не крепостную неволю, но полнейшую кабалу. Неужели взаправду дело министра финансов грабить Россию, неужели дело министра просвещения преграждать молодежи все пути к учению, неужели дело полководца отравлять своих солдат протухлыми сухарями, неужели дело чиновников, этих царских слуг, всюду творить беззакония, чинить неправды, обиды, утеснения и становиться притчею во языцех, неужели дело педагогов забивать мозги юношества, неужели дело малолетних детей помышлять о самоубийстве и т. д.? Анархия не ограничилась у нас одними культурными классами; она гуляет и в мужицкой среде: русский мужик перестал делать свое дело. Это обстоятельство очень важное, на которое прошу обратить особенное внимание. Кидаясь в революцию, русская молодежь не имеет ровно никаких идеалов, не имеет понятия ни о существе конституций, против которых вы хотели бы ее предостеречь, ни о существе будущего социалистического государства и строит революцию, решительно не ведая, куда и к чему она может их привести. Она занимается беззаконием в великом царстве беззакония. (Из: Разговор с социалистом-революционером)
<< | >>
Источник: В. П. Малахов. Правовая мысль: Антология. 2003 {original}

Еще по теме Константин Дмитриевич Кавелин:

  1. Александр Дмитриевич Градовский
  2. О ВАЛЕРИИ ДМИТРИЕВИЧЕ ВИНОГРАДОВЕ Вместо предисловия
  3. ИЛЬИН Георгий Дмитриевич (1905—после 1953)
  4. Константин Сергеевич Аксаков
  5. Константин Петрович Победоносцев
  6. Константин Николаевич Леонтьев
  7. Константин Алексеевич Неволин
  8. БАТРАК Константин Кириллович (1905—1933)
  9. Толкачев Константин Борисович
  10. КОНЯЕВ Константин Филиппович (1880 — после 1930)
  11. КОРОТКОВ Константин Петрович (1893 — после 1930)
  12. ЛЕОНТЬЕВ Константин Иванович (1889 — после 1960)
  13. ОШУРКОВ Константин Михайлович (1888 — после 1930)
  14. Константин Ипсиланти и Первое сербское восстание (1804 — август 1807 г.) Л. Е. СЕМЕНОВА
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальная юстиция - Юридическая антропология‎ - Юридическая техника - Юридическая этика -