<<
>>

Евгений Васильевич Спекторский

Евгений Васильевич Спекторский (1875-1951) — правовед, социальный философ, культуролог. Главная тема его творчества — значение христианства для философии, науки, для развития права и государства, для укрепления идеи личности. Право может быть предметом почитания, так как у него есть свой миф (учение об источниках права), свой догмат (Юридическая догматика) и свой обряд (процессуальные формы). Юридическая культура охватывает не только человеческий, но и божественный промысел. Христианство должно внести свое мировоззрение в правовую культуру и тем самым удерживать юриспруденцию от падения и способствовать ее развитию.
Юридическая теория должна выяснять, существует ли действительно объективный правовой критерий, который не является случайным порождением воли людей. Христианская правовая теория, главным образом философия права, свободна от преклонения перед авторитетами и от идолопоклонства перед государством и потому может решить задачу отношений между людьми на основе нравственных принципов. Ответ на вопрос, существует ли в мире нравственный порядок, связывается с вопросом о естественном праве, следованию которого Спекторский уделял особое внимание. Основные произведения: «Проблемы социальной физики в XVII веке», «Христианство и культура». Современная юридическая литература представляет картину столько же отрадную, сколько и печальную. Отрадно то, что в ней ставится множество новых, нередко очень смелых и радикальных проблем. Печально то, что юриспруденция начинает терять почву под ногами и, сама того не замечая, иногда добровольно вступает на путь самоуничтожения. Отрадно то, что колеблется догматизм и чересчур упрощенное мировоззрение той еще недавно безгранично господствовавшей юриспруденции, которую можно назвать юриспруденциею повелений. Это та юриспруденция, которая признает государственную власть не только издательницею правовых норм, но так же и их созидательницею, и сообразно с этим признает только ее волеизъявления положительным правом и, наоборот, положительное право только ее волеизъявлением... Отрадно то, что такую императивную юриспруденцию, юриспруденцию повелений стараются восполнить, если даже совсем не вытеснить или юриспруденциею справедливости или юриспруденциею социальных отношений. Юриспруденция справедливости продолжает вслед за иными римскими юристами твердить: justitiam-colirnus. И сообразно с этим она, как еще Боден в XVI веке, отказывается отождествлять право с законом, исходящим от суверенной власти. Она помещает право не под государственною властью, а вне ее и даже над нею... Наконец, юриспруденция социальных отношений, ставшая в последнее время особенно модною под названием социологического направления в правоведении, стремится свести положительное право не столько к предписаниям, сколько к описаниям, стремится возможно более сблизить право с жизнью и жизнь с правом. Однако у всего этого есть и своя оборотная, чрезвычайно печальная сторона. Мы присутствуем не только при попытках реформы юриспруденции, но также и при ее несомненном разрушении... Необходимо разобраться, почему вообще происходит путаница. А для этого необходимо подняться над современною юриспруденциею на известную философскую высоту и посмотреть, что такое юриспруденция вообще, каковы ее теоретические и практические цели, каковы средства, которыми она для этого может располагать, и каких результатов можно ожидать от нее... Из этого вовсе не следует, что юрист должен забыть юриспруденцию ради философии.
Из этого следует только то, что при свете философии он лучше поймет и юриспруденцию. Что же связывает юриста с философией? Связывает не только тогда, когда он вступает на заманчивый, но так же и обманчивый путь так наз. философии права, нередко теряя при этом под ногами твердую почву юридического опыта, но так же и тогда, когда он не покидает этой почвы и занимается только своим практическим делом и притом так, как этим занимаются уже несколько тысячелетий юристы всех времен и народов. Право — это объект специфически морального познания. В этом состоит величие юриспруденции, как теоретической, так и практической. Но в этом же ее трагизм. Величие состоит в том, что всех людей, здоровых и дегенератов, уравновешенных и слабовольных, она ставит на ноуменальную, этическую высоту моральных лиц, обладающих моральною волею, но также и ответственных пред деонтологическим законом. Трагизм состоит в том, что прогресс эмпирического изучения человеческого мира уже давно идет в сторону не суда над поступками людей, а их объяснения и притом такого, что понятия ответственности и вины вытесняются понятиями причины и следствия; этическая подзакон- ность вытесняется психическою и физическою. Экспертиза со стороны такого именно изучения все более и более проникает как в теорию права (психологические и социологические учения), так и в его практику (уголовное право). Все чаще и чаще раздаются голоса, что эксперту пора перестать быть только экспертом перед судьею, а необходимо самому сесть на судейское кресло и судить людей по-новому. Возникающий вследствие этого трагизм современной юриспруденции лишает ее возможности безмятежно и бессознательно заниматься своим традиционным делом. Это чрезвычайно обостряет для нее проблему этического жизнепонимания и неизбежно поднимает ее на высоту нравственной философии со всеми ее сомнениями, убеждениями и надеждами. Юрист, который желает остаться юристом, должен уже доказать свое право на это. А без нравственной философии это никак не возможно. Мир права — это совсем особый мир, как бы надстраиваемый юриспру- денциею над эмпирическою действительностью, причем она очень широко пользуется не только предпосылками нравственного жизнепонимания, которые, при непременном желании, можно признать всецело метафизическими, но и целым рядом презумпций, конструкций и фикций весьма далеких от эмпирической действительности. Не говоря уже о понятии так называемого юридического, или, как предпочитают выражаться французы, т. е. коллективного лица, являющегося в глазах юристов, пользуясь выражением схоластиков не unitatem compositions, a unitatem essentiae, т. е. нечто чисто метафизическое, даже понятие так называемого физического, т. е. индивидуального лица вообще является чем- то над эмпирическим, является особым метафизическим придатком к эмпирическому человеку; это понятие является как бы метафизическою маскою, личиною, надеваемою на людей юриспруденциею и судом — подобно той маске с очень широким ртом, по-видимому, этрусского происхождения, которую носили римские актеры и которая называлась persona — откуда впоследствии и было заимствовано это понятие юриспруденциею. Юридическое рождение человека — это не то же самое, что его физическое рождение, и «натуральные» дети — это еще не непременно законные дети. Юридическая жизнь лица, юридическая его смерть — это опять-таки совсем особые события. События эти создаются особыми актами, сообщающими данному чело веку, кроме эмпирического бытия, еще особый метафизический характер или квазихарактер, в роде «ноуменального характера» человека в Кантовой нравственной философии. Нельзя не усмотреть фикции в том государстве-субъекте с особою волею, которое так часто конструируется в государственном праве — совершенно вопреки реальной действительности, как то не без убедительности доказывают Коркунов, Гумплорич и другие.
Словом, вся работа юридической мысли совершается в каком-то особом надэмпирическом мире. К таким свойствам того своеобразного материала, которым оперирует юриспруденция, присоединяются еще такие особенности юридической мысли, которые тоже весьма близки к метафизике. Это именно ее пластичность, ее любовь к конструкции, даже к фантазии, переносящая ее из узкого мира эмпирически действительного в огромный мир метафизически возможного, где, вопреки придирчивым требованиям научного в тесном смысле опыта, действует правило a posse ad esse valet consequentia. Метафизика здесь сближается даже с поэзиею. Таким образом юриспруденции далеко не чужды вопросы метафизики. У нас Б.Н. Чичерин не без убедительности доказывал, что без метафизики никак нельзя войти в сущность права или государства и связанных с ними юридических проблем. Подобно тому, как юриспруденции неизбежно приходится вести всю свою работу не in genere naturae, a in genera morum и сообразно с этим участвовать вместе с нравственною философиею в выработке нравственного жизнепонимания, ей неизбежно приходится заниматься метафизическими вопросами. И, значит, вторая из отмеченных выше проблем философии, именно метафизическая, постоянно, хотя по большей части незаметно, решается также и юристами. Остается третья и последняя проблема, именно, проблема теории познания... Уже из сказанного выше легко заключить, что юриспруденция, в сущности, непрерывно решает вопросы теории познания, но решает бессознательно и далеко не всегда удачно, и что поэтому ясная и определенная теория познания вообще и теория юридического познания в частности является для нее насущнейшею необходимостью. Главный вопрос теории юридического познания — это вопрос о реальности того специального мира, с которым имеет дело юриспруденция. Юристам кажется, что они знают, с какой реальностью они имеют дело, только до тех пор, пока их об этом не спросят. Если же их спросить, то им уже приходится или самим спрашивать и недоумевать, или же по необходимости решать один из труднейших вопросов теории познания. Они его часто и решают, но решают по большей части в совершенно неподходящей форме так называемого наивного реализма. Если такой реализм, при его философском испытании, подвергается почти полному упразднению даже по отношению к физическому познанию с его все-таки весьма конкретным и осязаемым материалом, то что же сказать о совершенно неосязаемом материале прав и обязанностей или юридических институтов? Как найти или установить реальность юридического мира? Без привлечения теории познания этих вопросов юристу не решить. А без их решения он легко может запутаться и еще поддаться гипнозу таких теорий, которые могут посягать даже на неприкосновенность юриспруденции... Какова же реальность юридического мира? Чтобы ответить как можно проще на этот вопрос, необходимо уяснить, в каком смысле реальны нормы положительного права, учреждения, их применяющие и, наконец, те или иные юридические акты. Очевидно, реальность всего этого — это совсем не реальность предметов видимого мира или душевных состояний. Но это еще вовсе не значит, что это — только фантазмы. В самом деле, едва ли найдется юрист, теоретик или, тем более, практик, который серьезно отрицал бы реальность и притом не бытовую, а юридическую, хотя бы нашей высшей судебной инстанции, именно, Правительствующего Сената. Но при этом, очевидно, имеется в виду не здание на Сенатской площади и не эмоции заседающих в нем лиц, а учреждение, функционирующее по определенным нормам в моральном мире судебных притязаний. Реальность права собственности, закрепленной за данным лицом, как выразился Кант, не феноменальна (possessio phaenovenonon), а ноуменальна possessio noumenon); но это, разумеется, не субъективное переживание той или иной души, а совершенно конкретное применение к данному случаю института собственности, точно определенного действующим законом. Реальность правовой нормы состоит в том, что она действует, т. е., что она применяется судом или иными органами применения права... И сообразно с этим действительность юридического мира — не физическая и не психическая, а моральная. Для теории познания такая действительность, действительность того, что так хорошо передает немецкое выражение das Geltende, является одним из самых надежных типов реальности: такова именно реальность логических и математических истин; такова же и реальность нравственных истин. Но в отличие от нравственности в тесном смысле, мир права познается путем совершенно осязаемых внешних признаков, сообщающих юридическому опыту весьма конкретный характер. Так, у норм положительного права есть вполне осязаемые документальные источники. Наличность большинства юридических актов и фактов опять-таки устанавливается путем документов, показаний свидетелей и т. п. По поводу каждого преступления судье приходится, в сущности, решать чисто гносеологическую проблему, именно выбирать между теориею морального и физического познания, т. е. между свободною волею, вменением, ответственностью или наследственностью, дегенерациею и т. п. причинами явлений, именуемых на языке права преступными деяниями. При этом приходится решать труднейшие вопросы в роде вопроса о свободной воле, в сравнении с которым, как совершенно справедливо заметил Кант, понятие триллиона представляет сущий пустяк. Приходится решать проблемы «величайшей», как выразился Платон, но так же и труднейшей науки, именно этики в широком смысле. Таким образом, все три области философии — этика, метафизика и гносеология — теснейшим образом связаны с юриспруденциею. Как сатана объявлял у Данте Tu non pensavi ch’io loico fossi! «Ты не подозревал, что я логик», так и юриспруденция может объявить: «ты не подозревал, что я философ». Сознание этого должно возвысить и облагородить ее, должно поставить ее выше тех упреков, которые ей слишком часто приходится слышать, а именно, что она будто бы занимается только рабским буквоедством или пустым и вредным крючкотворством. Но noblesse oblige. Сознание этого так же и обязывает. Оно обязывает юриспруденцию относиться с большим вниманием к философии и ее проблемам. Если вообще, как заметил еще Платон, отсутствие интереса к философии является признаком скорее самодовольного невежества, чем превосходства истинного знания, то отсутствие такого интереса у юриста является уже пренебрежением к его собственному профессиональному делу, пренебрежением тем более не простительным, что результатом его может оказаться гибель юриспруденции от натиска чужеродных учений. (Из: Философия и юриспруденция. — «Юридический вестник». М., 1913. Кн. II)
<< | >>
Источник: В. П. Малахов. Правовая мысль: Антология. 2003

Еще по теме Евгений Васильевич Спекторский:

  1. Евгений Брониславович Пашуканис
  2. Евгений Николаевич Трубецкой
  3. § 3. Макс Вебер и Евгений Эрлих
  4. БРЕНЕВ Евгений Константинович (1883—1938)
  5. ВЛАСЕНКО Евгения Владимировна (1900— 1960)
  6. СМИРНОВ Евгений Николаевич (1891—1937)
  7. ЗАЧЕМ ЕВГЕНИЙ САВОЙСКИЙ ПЕРЕВЕРНУЛ ФРОНТ?
  8. МЕСТО РАЗВЕДЧИКА - ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА У Евгения Примакова есть шанс помочь всем
  9. Василий Васильевич Розанов
  10. СТРЕЛЬЦОВ Михаил Васильевич (1898 — после 1930)
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -