<<
>>

3. Бандиты создают государство

Что следует понимать под государством? Современное государство само представляет для юристов, философов, социологов, политологов трудность, предлагаемые определения или указания на его сущность неизбежно вызывают разногласия и критику.
«Невозможно заменить слово “государство” какимилибо другими словами, так, чтобы была указана некоторая субстанция, событие, деятельность, качество или чтото еще, что и “является” государством. Вопрос, является ли государство реальностью… фикцией, или суммой психологических процессов, тоже представляет собой фиктивную проблему… Государство не есть “нечто”, поскольку высказывания типа “государство – это…” не могут быть сформулированы в корректной форме»939. Эта позиция, выраженная датским юристом А. Россом, опирается на философские принципы логического позитивизма, в частности, раннего Витгенштейна. Росс полагает, что говорящие о государстве высказывания имеют смысл только при условии, что они описывают действия некоего человека, относительно которого мы уверены: 1) данный человек занимает в настоящее время государственную должность, 2) созданную на законных основаниях для общего блага, 3) его должность является частью подобных институтов, 4) образующих в совокупности правительство. Иные причины лежат в основании весьма схожих сомнений М. Фуко. «Мы все знаем ту зачарованность любовью или ужасом, которые государство вызывает сегодня; мы знаем, как много внимания уделяется происхождению государства, его истории, его достижениям, его власти, его злодеяниям и т. д. Та непомерная ценность, которая приписывается проблеме государства, находит свое выражение главным образом в двух формах: первая – непосредственная, аффективная и трагическая, являет лиризм monster froid940, которое мы видим противостоящим нам; но существует и второй способ переоценки проблемы государства, способ парадоксальный, потому что, несомненно, редукционистский: это форма анализа, состоящая в редукции государства к определенному количеству функций… Но государство сегодня, возможно, не более, чем в любое другое время, не обладает ни этим единством, ни этой индивидуальностью, ни этой строгой функциональностью, ни, говоря откровенно, этой важностью; может быть, государство является не более чем сложносоставной реальностью и мифологизированной абстракцией, чья важность куда более ограничена, чем многие из нас думают»941.
Трудности испытывают и социологи. П. Бурдье и Л. Вакан пишут: «Понятие “государство” имеет смысл только как удобный стенографический ярлык (label) – и поэтому также ярлык очень опасный – для [обозначения] тех пространств объективных отношений между позициями власти (принимающей различные формы), которые могут приобретать форму более или менее стабильных сетей (альянса, сотрудничества, клиентелизма, взаимных услуг и т. д.), и которые проявляют себя в феноменально разнообразных взаимодействиях, находящихся в спектре от открытого конфликта до более или менее скрытого сговора»942. О.В. Хархордин дает такое разъяснение этой позиции: «…здесь описывается не картина столкновения более или менее устойчивых групп интересов за контроль над государственной машиной, а скорее сложная расстановка и постоянная перестройка меняющихся коалиций индивидов, которые мобилизуются для решения определенных проблем и самораспускаются после их решения. Эти коалиции вместе устанавливают или меняют границы того поля, где принимаются решения, которые будут потом приписаны агенту под названием “государство”»943. Я могу согласиться с этим разъяснением с той оговоркой, что «индивидов» буду понимать в указанном выше смысле – не как обособленных людей, а как людей, обладающих определенным социальным статусом, в данном случае – законно занимающих официальные должности944. Современное государство оказывается трудноуловимым. Слова Д. Страера, сказанные о средневековом государстве, вполне могут быть отнесены и к современному: «Государство существует, главным образом, в сердцах и умах людей, и если они не верят, что оно существует, то никакое логическое упражнение не сможет вызвать его к жизни»945. Нас будет интересовать государство как установившиеся внешние правовые нормы (объективное право, law), но приведенные выше мнения говорят нам о том, что «борьба за государство» и поле его деятельности – в человеческом сознании. Несомненно, государство возникает в какойто момент, но нужно понять, что причина этого в значительной мере лежит в «сердцах и умах людей», а потому нам следует искать тот момент, когда внутренние представления о нормах и порядке жизни обретают внешнюю, «объективную» форму государства.
Поэтому задача ни в коей мере не сводится к тому, чтобы выбрать наиболее подходящее из существующих определений (коим несть числа) государства946. Сложный набор отношений, свойственным животным и людям, все то, что мы назвали предправом (хтоническим правом), еще не создает государства, и трудность в том, что нужно проследить, как из предправа, свойственного в той или иной мере почти всему живому, рождается принципиально новое образование – право в полном смысле. Но следует помнить также, что государство – это еще не само «право в полном смысле», государство возникает раньше, оно предшествует праву, так как то право, которое изучают юристы и которое иногда считают основой западной цивилизации (критике «евроцентризма» не удалось всерьез поколебать эту традицию), это «право в полном смысле» возникает значительно позже, чем первые государства. Даже в отношении эллинской цивилизации мы можем говорить о праве, лишь оговаривая, что это не право в его нынешнем понимании – нам неясен характер существования правовых норм (что относится к устным нормам, что – к письменным947), право не являет собой независимой сферы деятельности и т. д. Таким образом, мы получаем следующую картину. 1. Существует некое изначальное предправо, свойственное не только людям, но и животным (возможно, всему живому). 2. Возрастание интеграции человеческого общества ведет к осмыслению норм данного предправа, оно теперь выступает как «хтоническое право», нормы которого в целом осмыслены, но не отделены от обычая. Суть его остается традиционной – обеспечение условий для выживания коллектива. Единичная особь в системе такого хтонического права мало что значит и получает права только от социума и его окружения – источника ресурсов (например, территории – земли, леса, моря и т. д.), никакими собственными правами не обладая. 3. Человеческое общество достигает уровня государства, где возникает законодательный орган (царь, сенат, народное собрание), способный вводить новые нормы права и отменять старые, а также следить за их выполнением.
4. Появляется бюрократическое государство, со сложным аппаратом управления и репрессии, для которого характерно право в полном смысле. Последний период относят обычно к XV–XVI векам. Первые три стадии носят универсальный характер, четвертая свойственна, по большому счету, только Европе. Долгое время считалось, что Европа лишь обогнала другие регионы мира, но сегодня эта позиция сосуществует с позицией плюрализма, согласно которой у каждой культуры свой собственный путь развития. В отношении права плюрализм все еще достаточно слабо выражен: как отмечалось выше, работы по теории права (где термин «право» не оговаривается) попрежнему сконцентрированы на европейском понимании права (его универсальности способствует наличие двух различных форм европейского права – семьи общего (англоамериканского) права и романогерманской (континентальной) правовой семьи948). Те работы, где рассматриваются другие формы права, в той или иной мере нуждаются в маркировке («мусульманское» право, «средневековое» право, «японская» правовая традиция и т. д.). Таким образом, исходя из сформулированной для нашего исследования задачи, мы нуждаемся в уяснении того, являются ли четыре названных этапа достаточными для понимания эволюции права. Если же нет, нам следует найти «место разрыва» и попытаться на основе имеющихся данных достроить модель развития. Несложно заметить, что таких «разрывов» намечается два: пункт 3 не в состоянии связать пункты 2 и 4. Неясно, каким образом возникает состояние царязаконодателя (или соответствующего органа) при том, что в пункте 2 право еще не отделено от социума как целого949. По такой логике сам правитель должен был бы подчиняться существующим законам, поскольку все права, в том числе и законодательные, он, как это было в состоянии 2, получал бы от социума950. Неясно также, как происходит отделение права от социума или царязаконодателя и приобретение им самостоятельного статуса (и самостоятельной ценности), т. е. связь между пунктами 3 и 4. Политическая антропология может служить нам некоторой опорой при рассмотрении государства, поскольку в ней существует устойчивая традиция, выделяющая три его основных признака: 1) территориальное деление; 2) собирание налогов; 3) наличие аппарата управления951.
Конечно, подобные традиции существуют и в других науках (можно вспомнить, например, часто приводимое определение государства у Вебера как единственного легитимного агента насилия952). Но для нас особый интерес представляют попытки антропологов создать теорию возникновения государства. Такие теории появились задолго до самой политической антропологии, их создавали философы, юристы, теологи, экономисты и т. д., но они носили характер умозрительных конструкций или применения ряда метафизических положений к данной области. Первой по времени появления следует назвать теорию божественного создания государства; ее потеснила классическая теория договора (эта модель Т. Гоббса, Д. Локка, Ж.Ж. Руссо и др. и сегодня остается актуальной в качестве логической, но историческая ее ценность вызывает обоснованные сомнения). В XIX веке появляются патриархальная теория (согласно которой государство развивается из семьи, рода и власти отца – Г. Мэйн и др.) и теория завоевания или, как ее иначе называют, теория насилия (Л. Гумпилович, Е. Дюринг, Ф. Оппенгеймер, К. Каутский)953, у последней теории и сегодня еще есть сторонники (с рядом оговорок), например, Б. де Жувенель954, Р. Карнейро955 и др. Так называемая социальноэкономическая теория956, созданная на основе идей К. Маркса957 и изложенная в трудах Ф. Энгельса958, испытала определенное влияние двух предыдущих, но ее основанием служит анализ экономического развития общества; она в значительно большей степени структурирована и обоснована. Ряд экономистов и сегодня склонны считать, что государство возникает в результате появления излишков (например, Д. Лал959). ХХ век предложил еще ряд теорий – ирригационную К. Виттфогеля, демографическую Э. Боссерапа, торговую М. Вебба и К. Экхольм и др. В результате долгого противостояния этих теорий друг другу на сегодняшний день укрепилась позиция, согласно которой нет смысла говорить о единственном процессе возникновения государства: общества создавали государства под воздействием разных факторов или, по крайней мере, даже при небольшом наборе одних и тех же существенных факторов, сила и характер их взаимодействия в каждом отдельном случае оказывались уникальными, а потому единой формулы, применимой для всех государств, быть не может.
Логически подобный тезис неопровержим – в отношении истории гораздо легче указать различия, чем сходства. Я не ставлю перед собой задачу создать еще одну теорию или добавить аргументы к одной из названных, мне важнее рассмотреть логику эволюции правовых отношений. Одной из несомненных заслуг политической антропологии является открытие ею промежуточных стадий между акефальным социумом и государством. Э. Сервис предложил четыре формы или ступени эволюции от эгалитарного общества к государству: банда (band)960, племя (tribe), вождество (chiefdom) и государство (state)961. Банды – небольшие объединения расширенных семей (от 20 до 50 человек), занимающиеся охотой и собирательством. Их возглавляют, как правило, неформальные лидеры. Банды могут объединяться (Л. Кили говорит даже, что на несколько недель они объединяются каждый год962). Племя – более крупное объединение, оно может включать до нескольких тысяч человек, разделенных на ряд поселений; социальная организация у каждого поселения своя (при общности структуры), существует также и сложная общеплеменная организация. Племенные сообщества отличаются от банд также оседлым образом жизни. Первые шаги к организации связывают с институтом бигменов (англ. bigman). Бигмены – это лидеры сообществ, обычно выделяющиеся также богатством и авторитетом963. Их лидерство основано главным образом на их личных качествах и особенностях поведения – в частности, щедрой раздаче подарков: «…чем больше пиршеств устраивает человек, с чем большей щедростью выставляет он угощения, тем выше его престиж»964. Сообщество все еще совместно участвует в решении важных вопросов, но по сути следует указаниям своего лидера, в этом смысле бигмен может обладать даже большим объемом власти, чем вождь, но формально – он лишь один из членов сообщества и не более того. Если учесть, что пиршество – не просто процесс питания, а определенного рода магический ритуал, связанный с жертвоприношением и т. д., то бигмен неизбежно получает и некоторый религиозный и магический статус. Эта позиция нестабильна, авторитет и престиж легко могут быть утрачены, приходится постоянно прикладывать усилия для поддержания своего положения. Вокруг такого человека неизбежно формируется круг близких приверженцев. «Бигмен» – ненаследуемая позиция, но с появлением первого бигмена общество вкушает сладость снятия с себя ответственности за принятие решений и выполнения воли богов, поэтому после первого оно будет искать второго. Вождество (англ. chiefdom) – следующий этап. Здесь автономия и самоуправление локальных организаций значительно слабее, народ уже не участвует в правлении, существует перераспределительная система, а следовательно, иерархия власти и социальная стратификация. «Вождество предполагает централизованное управление, наследственный иерархический статус, связанный с аристократическим этосом, но без формального легального аппарата силового подавления»965. Племенная структура преимущественно сегментарна, вождество обладает и пирамидальной структурой966. Вождь также выполняет религиозную(ые) функцию(и), а потому он выступает еще в роли жреца. Мы видели выше, когда рассматривали этимологию и связь права с прямой линией, проведенной правой рукой, что именно такого рода вождю приписывается формулирование правовых принципов, т. е. правильного способа действия (прямых линий поведения), хотя он при этом рассматривается как говорящий не от своего имени, но от имени бога(ов). То есть на стадии вождества мы уже имеем дело с законодателем, с законом, с правом. Отсутствие аппарата, реализующего власть вождя, указывает на то, что право еще не отделено от религии (идеологии), и либо принимается группой, либо нет (во втором случае участь вождя печальна). В целом большинство исследователей признают, что лидерство при вождестве основано на согласии взрослых мужчин племени967. Можно согласиться с Р. Карнейро, что вождество следует рассматривать не столько как переходный этап от эгалитарного сообщества к бюрократическому государству, сколько как ключевой шаг в эволюции социума, после которого возникновение государства и империи было лишь количественным изменением968. Но если это так, то следует задаться вопросом о том, каким образом и на каком этапе вождь получил эту способность определять линию поведения всей группы и каждого отдельного ее члена969. Этот вопрос послужил предметом множества дискуссий. Суть их сводилась к попытке понять природу власти: «как вожди принуждали других следовать их приказам»970. Э. Сервис в свое время предположил, что харизматическая власть бигменов постепенно через представление о наследственной передаче духа предка превратилась во власть официальную, институциональную и деперсонализированную971. Эта теория вызвала серьезную критику, и в следующие десятилетия полемика велась между сторонниками двух подходов к обоснованию природы власти – экономического и идеологического972. При таком взгляде на первый план вышла проблема контроля над выполнением приказов вождя. Обе стороны признавали взаимосвязь этих двух компонентов власти (экономическая власть давала стабильность, идеологическая – легальность973), полемика велась вокруг того, какую из сторон считать базовой974. Учитывая экономическую (редистрибуция) и религиозную функции вождя, можно не сомневаться, что он должен был в какойто мере считать себя исключительным человеком, особым, отличным от других, что находит подтверждение в ряде свидетельств975. Он должен быть уверен в своей особой, личной связи с богами. Откуда эта уверенность? Как уже отмечалось, М. Салинз (несколько иначе, чем Т. Эрл) склонен видеть причину возвышения лидеров в их экономической функции (организации родственноранговой реципрокности976 до уровня редистрибуции)977, но даже он, при экономическом подходе, признает важность военных заслуг для авторитета. То же можно сказать и о других авторах. Несколько иначе подходят к проблеме образования государства прямые сторонники насильственной теории, не отвергая, впрочем, важность экономического фактора. О войнах «доисторического» периода мы знаем очень мало978, но знаем, что они были: Ж. Гилен и Ж. Цаммит утверждают, что для конца палеолита мы можем с уверенностью выделить уже несколько типов агрессии и насилия (по археологическим данным)979. Некоторые из авторов прямо считают своей обязанностью развеять создаваемый во второй половине минувшего века миф о «умиротворенном прошлом»980. К. Оттербайн считает, что на догосударственной стадии война была присуща только племенам охотников981, но эту позицию разделяют не все. Л. Кили склонен оценивать в качестве обществ, развивающихся мирным путем, не более 10–15 %, и то он оговаривает, что такие общества находились, как правило, в естественной изоляции982. У нас достаточно информации для признания важности военной структуры в становлении обществ и культур, но характер их взаимосвязи неясен. К. Оттербайн в результате исследования около 50 культур приходит к выводу, что для каждой культуры взаимосвязь военной организации и формы правления уникальны, но теснота их связи может служить константой, это у него не вызывает сомнения983. Он признает, что у нас нет ни одного примера какоголибо общества, начинающегося как банда и эволюционировавшего до следующей стадии984, что существенно затрудняет исследование условий и факторов эволюции общества. Видимо, обществ, у которых форма организации всецело подчинялась военным задачам, было немного. В основном, можно предположить, социальная организация подчинялась в равной степени решению как экономических, так и военных задач. Естественно, что у охотников/собирателей, скотоводов и земледельцев эти задачи носят различный характер и находят различное разрешение. Выявление степени влияния военных действий на развитие общества представляется достаточно сложным. Сам факт важности и стабильности влияния войны на развитие общества едва ли может быть оспорен. Еще Гераклит говорил, что война – «отец всего»985, и уже в древнейших дошедших до нас философскохудожественных или космологических текстах мы отмечаем важную роль, которую в них придается войне – «Энума Элиш», «Эпосе о Гильгамеше» и др. С одной стороны, описывать повседневную бытовую жизнь и сегодня гораздо сложнее, чем даже небольшую войну, и история любого народа повествует в первую очередь о войнах и деяниях воинов: от «Илиады» и Библии до «Беовульфа» и «Песни о Нибелунгах». С другой стороны, экономическая сторона жизни не менее важна, но литература упоминает о ней главным образом в связи с голодом, а герои ее остаются безымянными. Различие между войной и бандитизмом оказывается настолько условным, что часто сводится к нулю. «Бандитизм, пиратство, соперничество банд, охрана порядка и ведение войны – тесно связанные между собой явления», – к такому выводу приходит Ч. Тилли986. Ни экономический, ни сам по себе военный факторы, вероятно, не могут создать государство. Каждый из этих факторов присутствует в любом обществе, а государства создаются только в некоторых. Земледельческая деятельность сама по себе не обязательно создает излишки пищи987, а сами по себе излишки вовсе не обязательно ведут к социальному расслоению988. Идею Ф. Оппенгеймера о том, что государство всегда возникает в результате покорения кочевыми народами земледельческих и смешения двух разных культур989, так же как мысль Л. Гумпловича, что государства создаются только в результате насилия990, можно считать опровергнутыми выдающейся работой Р. Лоуи991. Еще позже был установлен факт, что пастушеских кочевников (pastoral nomads) в древнем мире не было до появления государств992. Тем не менее то, что военные действия оказали существенное и иногда даже основное влияние на военную организацию, а тем самым и на процесс создания государства, не отрицают даже критики теории насилия. Влияние войн на организацию общины носило, повидимому, разнообразный характер. Появление трех видов оружия – лука с колчаном для стрел, кинжала и топора – должно было принципиальным образом изменить характер военных действий и всю военную организацию сообщества993. В этом плане следует учитывать, что войны – прекрасный повод для проявления себя бандитами (в нашем понимании). «Я не хочу назвать всех военачальников и государственных деятелей убийцами и ворами, но я считаю эту аналогию очень важной», – пишет Ч. Тилли994. Я, в свою очередь, вовсе не склонен думать, как можно было бы заключить из предыдущих параграфов или названия этого, что государство создается исключительно бандитами. Мне представляется, что если рассматривать государство по тем признакам, которые выделяет политическая антропология (территориальное деление, сбор налогов, наличие аппарата управления), то здесь скрыты несколько параметров, требующие раскрытия для уяснения процесса его возникновения. Территориальное деление предполагает, с одной стороны, наличие некоторого экономического ресурса, а с другой – его ограниченность в пространстве (что использует в качестве одной из основ своей теории Р. Карнейро995). Эта ограничение может быть естественным (плодородная долина Нила ограничена пустынями и морем) или искусственным (в этом случае ограничением служит военная сила). Сбор налогов предполагает не просто редистрибуцию, как эволюционно развившуюся из всеобщего обмена (реципрокации, реципрокности), а ставит перед собой принципиально иные цели: если реципрокация была просто условием для выживания в тяжелых условиях нестабильности пищевых ресурсов и осуществляла систему взаимных обязательств996, то редистрибуция предполагает наличие неравенства – и не столько имущественного, сколько неравенства в социальном положении, или, точнее, в самосознании своего места в социуме. Реципрокация осуществляется между равными (и часто по кругу), в то время как редистрибуция предполагает некий центр, и этот центр принимает решение и осуществляет ее, он имеет иной статус. Наконец, аппарат управления также предполагает различие в статусе между управляемым и управляющим. Мы можем прийти к выводу, что ранее государство с необходимостью предполагает различные формы самосознания у своих членов997. Это различие должно иметь качественный, а не количественный характер, и может практически целиком быть описано с позиции права: рядовые члены общества получают все свои права и свой статус от общества и только от него, высшие его члены, напротив, получают свои права извне (от богов или от самих себя), общество лишь признает (утверждает) за ними наличие этих прав или нет. Различие, таким образом, заключается не в «количестве» прав, а в источнике их получения. Предположить, что общество добровольно наделяет некоего своего представителя особыми правами, – означает вернуться к теории общественного договора, основная слабость которой заключается как раз в том, что она предполагает за догосударственным индивидом уже существующее государственное мышление. Это принципиальная революция мышления и ее механизмы во многом остаются нам неизвестны. Можно согласиться с Р. Буайе, что «нет ничего рискованней, чем пытаться проникнуть в менталитет людей, удаленных от нас во времени и в пространстве»998. Но дело не только в риске; история ментальностей так и не сумела выработать единую методологию выявления форм ментальности из имеющихся материалов даже для гораздо более поздних периодов (что, может быть, к лучшему), но в данном случае у нас практически отсутствуют какиелибо материалы. Аналогия и логическое моделирование – это все наши методы; черепки, каменные и металлические орудия, кости и формы их расположения, немногие рисунки – это почти весь наш материал; известная нам позднейшая история и современная форма существования нашего и других сообществ – исходные данные. И еще – общие и специальные знания различных наук, от физики и астрономии до биологии и психологии. Было бы гораздо проще, если бы все человеческое сообщество представляло собой одну культуру. Тогда ее можно было бы уподобить числовому ряду (например, ряду натуральных чисел) и предположить, что мы сегодня находимся, скажем, в районе числа х. Выявив закономерность наблюдаемого нами исторического развития (т. е. операции сложения и вычитания, а также некую минимальную величину изменения – единицу), мы могли бы восстановить и «предшествующую» часть, во всяком случае, до единицы. Но эволюция человеческого общества носит характер, скорее, диссипативного (происходящего в открытой и неравновесной среде), неравномерного, необратимого и инвариантного процесса. Если исходить из выявленной в результате всего предшествующего исследования связи права (субъективного) и самосознания человека, т. е. понимания права как полномочия(ий) для осуществления своей функции, то радикальное изменение в структуре социума будет следствием не менее радикального изменения в сознании человека, в его идентификации – свою функцию он будет связывать теперь с обществом принципиально иначе: от социума как источника права и цели существования он перейдет к пониманию социума как условия (ресурса) своего существования. Другими словами, ситуация подчинения социуму будет трансформирована им в ситуацию подчинения социума высшему порядку, воплощением (медиатором или носителем) которого является лидер. Целью его существования теперь окажется организация пространства социума в соответствии с новым представлением о космическом порядке и его собственном месте в нем. Ницше в одной из заметок последнего периода отмечает подобный механизм создания личности, под которой мы вполне можем понимать «личность вождя»: «Не следует даже предполагать, что у многих и многих людей имеется “личность” (…) Чтобы возникла личность, нужна своевременная изоляция, принуждение к существованию в условиях обороны и нападения, чтото вроде самозаточения, какаято усиленная герметизация; но главное – гораздо меньшая впечатлительность, чем у среднего человека, человеческие черты которого заносятся в него, точно заразой»999. Чтобы человек воспринял и выстроил представление о новом порядке, старый должен перестать для него существовать. Как это происходит в замкнутом сообществе (и происходит ли), я сказать не берусь, здесь можно только предполагать – изменение природных условий (пищевых ресурсов), какиелибо катаклизмы (природные или искусственные, например, военное поражение) и т. д. Но в высшей степени вероятно, что этот механизм преобразования сознания работает в условиях изоляции индивида или его изгнания – он выступает важнейшим условием выживания, т. е. превращением изгнанника, человека вне закона в остракона, охотникаодиночку. Этот же механизм оказывается действенным для небольших групп, живущих разбоем, – бандитов (как мы видели выше – для бандитов и воров более позднего времени). В том случае, если такая группа бандитов окажется приглашена (например, для ведения боевых действий) или сама силой решит подчинить себе некое поселение, мы получаем структуру социума, в котором существуют социальные ранги, – и определяются они формами мышления. С замечательной ясностью механизм такого приглашения получил свое воплощение в «Семи самураях» А. Куросавы, где крестьяне нанимают профессиональных военных – самураев (по всей вероятности, ронинов, т. е. самураев без господина) для защиты деревни от бандитов (вероятно, подобных же ронинов, но обеспечивающих себя разбоем и грабежом). Нам достаточно предположить, что после победы приглашенные не уходят из деревни, а остаются в ней, естественно, в качестве вождей. Другой вариант – захват селения (нескольких) бандитами и обеспечение охраны от других за плату в виде определенной части урожая. Но вероятна ли подобная ситуация в истории? Ч. Тилли не только не сомневается в этом, но прямо пишет, что это посвоему необходимая практика: «Лучшим поставщиком вооруженных солдат для короля часто становился преступный мир (world of outlaw). То, что Робин Гуд стал королевским лучником, может быть легендой, но легенды рождаются из действительности»1000. В книге капитана Чарльза Джонсона (псевдоним Д. Дефо?) есть замечательное рассуждение: «Во время войны нет пиратов, потому что все искатели приключений становятся каперами… И если правительство некоторым из разбойников выдаст каперские свидетельства и направит их против им же подобных, то число пиратов тогда не просто уменьшится, я думаю, их не останется вовсе, согласно поговорке, что для поимки разбойника нужно самому воспользоваться услугами разбойника (Set a Thief to catch a Thief)»1001. Примеры подобного привлечения разбойников, пиратов, бандитов существуют, хотя, безусловно, уровень сходства здесь может стать предметом дискуссий. Уже Римская империя в поздние века своего существования часто нанимала солдат среди воинственных племен, некоторые из которых были врагами Римской империи, в Византии это стало обычной практикой. Короли франков, пытаясь противостоять внешним врагам – норманнам, нанимали иногда других норманнов для противостояния как внешним врагам, так и внутренним: Карл III Простоватый в 911 году заключил договор с Хрольфом (Рольфом, Роллоном), согласно которому отдал ему во владение и под защиту область, получившую впоследствии название Нормандия. В этом же русле находится, вероятно, приглашение славянами «руси», о чем сообщает «Повесть временных лет» под 862 годом1002. В Англии дело обстояло еще сложнее, но приход викингов (данов) еще до высадки Вильгельма в 1066 году и их укрепление на острове не вызывают сомнений. Та же Англия, столкнувшись в XVI веке с превосходством Испании, пригласила и наделила полномочиями пиратов, самыми известными из которых стали: Ф. Дрейк, а веком позже – Г. Морган. В 1811 году французская полиция приняла предложение Ф. Видока и поручила этому бывшему преступнику, ставшему создателем знаменитой Сюртэ, возглавить борьбу с криминальным миром. Советский Союз во время Великой Отечественной войны активно формировал воинские подразделения из заключенных, преимущественно из уголовников. Отметим, что в известных нам случаях – в том числе и приведенных выше – «приглашенная» сторона сохраняла свое мышление и образ действий (в значительной степени ради использования этой особенности их и приглашали) и, вероятно, даже укреплялась в нем, выявляя его эффективность. Приглашенными заимствовалась в основном внешняя оболочка (некоторые ритуалы, формы этикета, одежда и т. д.), в то время как пригласившая сторона вполне могла попасть под влияние мышления и системы ценности приглашенных, при условии, что приглашение оправдывало себя и оказывалось результативным. Кроме того, возможны прямые насильственные захваты и подчинение себе. Косвенным примером такого завоевания может служить создание норманнами в XI веке государства в Южной Италии – будущего королевства Сицилии. Конечно, все эти примеры относятся уже к государственной эпохе (кроме, вероятно, случая, упомянутого в «Повести временных лет»), но устойчивость и воспроизводимость в разные времена разными народами подобного образа действий может свидетельствовать, как представляется, о его универсальности. «…Насилие, угнетение и эксплуатация сыграли важную роль в сотворении государств Европы»1003, – из контекста ясно, что Ч. Тилли пишет это уже о современных государствах, возникших в XII–XIII веках, но, несомненно, он рассматривает механизм возникновения государств как универсальный. «По идеальной схеме крупный лорд (в догосударственном обществе – вождь. – С. Ш.) вел войну так успешно, что завладел существенной территорией, но военное дело также привело к взиманию существенных средств – людей, оружия, провианта, жилья, транспорта, различных принадлежностей и/или денег, чтобы их приобрести – у населения той территории. Наращивание военной силы параллельно дало хорошие средства для взимания. Само по себе взимание, если оно удавалось, предполагало уничтожение, нейтрализацию или кооптацию местных врагов лорда, т. е. оно вело к формированию государства»1004. Но сам по себе захват поселения (или нескольких) еще не превращает его в государство. Существенным оказывается механизм преемственности, основанный на понятии ответственности. Для первого поколения установивших свою власть бандитов (собственно говоря, только они и являются бандитами) характерно одно идеологическое противоречие: они не желают, чтобы их дети испытали все то, что выпало им, но вместе с тем хотят, чтобы их дети мыслили так же, как они, и принадлежали, подобно им, миру избранных. Одним из частных решений этой проблемы является институт собственности: собственностью может обладать только личность, что прекрасно демонстрирует Гегель в 41м параграфе своей «Философии права»1005. Насколько можно судить, смысл сказанного немецким философом сводится к следующему: существенная характеристика личности – свобода1006, но эта свобода обретает свою действительность только тогда, когда получает внешнее выражение; внешним выражением свободы является вещь (как нечто противоположное – несвободное, безличное, бесправное). Только личность может владеть собственностью, но собственность позволяет личности раскрыть свою суть – свободу1007 и себя в качестве личности. Более общим решением является выделение пространства ответственности (собственность – лишь ее частный случай, возможно, в большей мере характерный для европейской цивилизации). Личность в этом случае понимается таким образом, что ее свобода, долг или ответственность состоят в упорядочивании пространства. Суть упорядочивания заключается в организации такого пространства (в его качестве может выступать собственность, сфера межличностных отношений, сфера военных контактов с противниками и т. д.) в соответствии с высшими нормами – установлениями богов или собственным разумом (обычно – и то и другое вместе). Выделяя сыну (уже небандиту) некую сферу деятельности, отец (бывший бандит) учит его не столько тому, как именно следует действовать (конкретной последовательности операций), сколько самостоятельной организации соответствующего порядка, а стало быть, и мышления. Здесь реализуется метод воспитания, основанный на взаимодействии, – организуя внешний мир, наследник тем самым организует и свой внутренний1008. Принципы наследственности (передача сыну) и наследования (выделение пространства ответственности) через воспроизведение уже установленного положения дел оказываются важнейшими механизмами стабильности как ментального, так и социального порядка, что и приводит к созданию государства. Экономический принцип (при достаточно широком его понимании – как действия по обеспечению условий для выживания сообщества) и идеологический (как легализация наследования посредством достижения стабильности) выступают здесь в неразделимом единстве. Если сказанное применять к рассматриваемой нами ситуации, то возникает следующая картина. Для первого поколения (захватчиков, бандитов) приобретение собственности являлось, по сути, лишь следствием их особого личностного статуса – их личность реализовывалась в их действиях; для второго поколения (и последующих) условием реализации этого статуса оказывалось освоение пространства ответственности в соответствии с нормами старшего поколения. Как уже говорилось, первое поколение во время изгнания реорганизовывало усвоенные в социуме нормы посредством замыкания их на собственной персоне (вместо сообщества). Первому поколению принадлежал весь мир, так как они были вне социума и могли брать (были вынуждены) и пользоваться всем, что считали нужным (обладали полным набором правполномочий), и роль их заключалась в том, чтобы внести в социум новую космогоническую систему. Второе поколение само уже было вписано в социум с соответствующими ограничениями, а потому условием осуществления (актуализации) их личности оказывалась роль посредников между социумом и мировым порядком, иначе они ничем не отличались бы от других членов общины. В значительной мере при таком подходе пространством ответственности (и в этом смысле собственностью1009) оказывалась прежде всего сама община. Таким образом, именно наследственность и функция личностного поддержания миропорядка1010 в их взаимосвязи оказываются ключевым моментом возникновения государства, хотя за их фасадом стоит ментальная конструкция избранности высшего класса. Существует еще одно косвенное подтверждение возможности того, что именно бандиты оказывались первой элитой только что созданных государственных образований. Таким подтверждением может служить удивительное сходство принципов мышления и поведения бандитов и тех, кого позже стали называть дворянами. Уже в классической работе Т. Веблена «Теория праздного класса»1011 можно обнаружить целый ряд параллелей, которые трудно считать случайностью, хотя американский экономист и социолог писал о современном ему обществе. Демонстративное потребление, одежда как выражение денежной культуры, сохранение архаичных черт, вера в удачу, обряды благочестия – эти и некоторые другие черты, раскрываемые в его работе, с определенной поправкой могут быть применены и к обществу преступного мира. Н. Элиас описывает это положение дел «с обратной стороны»: «Подавляющее большинство высшего слоя мирян вели жизнь предводителей разбойничьих шаек. Такой образ жизни отвечал их вкусам и привычкам»1012. Правильнее было бы сказать, что они и были предводителями – иначе им было просто не удержаться. «Христианство не мешало рыцарям пользоваться благами жизни, не препятствовало убийствам и грабежам»1013. Другой исследователь отмечает: «в ту эпоху (речь идет о второй половине VI века. – С. Ш.) слово miles1014 приобрело оттенок приниженности»1015. Что неудивительно – исследователь объясняет причину: «на смену солдатам Римской империи, обязанным всю жизнь служить государству, пришли вооруженные шайки на службе варварских вождей и королей»1016. Для того чтобы раскрыть это сходство полнее и глубже, следует прежде всего провести различие между художественным образом рыцаря и его реальными носителями, так же как и между образом благородного разбойника и разбойником «взаправдашним». Идея рыцарства активно создается в XIV веке, что прекрасно раскрывает Й. Хейзинга1017. Достаточно почитать Григория Турского (VI век) или Беду Достопочтенного (VIII век) или других средневековых хронистов, чтобы заметить, что о рыцарях и «рыцарских подвигах» они не говорят ничего, зато то и дело пишут о разбойниках и бандитах, или, в лучшем случае, просто описывают их деяния. Например, Григорий Турский описывает действия герцога Клермонского, родственника короля франков Хлодвига: «Когда Сигивальд жил в Клермоне, он совершал там много злодеяний. А именно: он и сам отбирал имущество у разных лиц, и слуги его непрестанно совершали кражи, убийства, набеги и различного рода преступления; и никто в их присутствии не смел и пикнуть»1018. Это плохо вяжется с образом рыцаря, созданном идеологией позднего Средневековья: красивого, мужественного, щедрого, добродетельного и набожного защитника обиженных и угнетенных, сострадательного к простому народу, прямодушного и чистосердечного1019. По мнению нидерландского ученого, само создание образа благородного рыцаря было для средневековых хронистов формой осмысления или противопоставления той ужасной действительности, наполненной несправедливостью и насилием, которая их окружала1020. Кроме общности именкличек, даваемых по местности или по отличительной черте, о чем уже говорилось ранее, главной чертой и тех и других, как мы видели, была идея собственной избранности за счет принадлежности к определенному сообществу (в случае рыцарей – сословию, классу). Эти сообщества в равной степени твердо устанавливали нормы поведения для своих членов и строго карали отступников. Для рыцаря, как и для бандита, важнейшим принципом было соблюдение чести, но чести не в ее современном понимании, а принципов поведения, призванных утвердить статус избранности, особости своих членов. Прежде всего – это сила, и не в такой мере физическая, как способность в любой момент жизни идти до конца – победы или смерти ради любой собственной прихоти. Важно было само поведение в бою, а не его результат1021. Если даже не вспоминать легендарного Роланда, то можно указать на безрассудное поведение французских рыцарей графа де Невер под Никополисом в 1396 году, окончившееся катастрофическим поражением. Впрочем, вполне вероятно, что на решение атаковать превосходящую их в 10 раз турецкую армию, не дожидаясь подхода собственной1022, уже повлияла активно складывающаяся идеология рыцарского поведения. И хотя мы условились разделять идеологию и реальность, следует отметить, что идеология часто выбирала те примеры, которые считала наиболее реперезентативными, но определенным образом истолковывала их (существуют легенды и о знаменитых бандитах, несгибаемых носителях идеи – Сальваторе Джулиано, ВаськеБриллианте и др.). Й. Хейзинга склонен считать, что подлинная история и подлинные мотивы рыцарства составляют соединение высокомерия и своекорыстия1023. Уже эти два качества всецело и даже еще в большей мере могут быть отнесены к бандитам, чем к аристократии, но хотелось бы отметить, что дело обстоит не так просто. Здесь опятьтаки возникает тот вопрос, которым задаются антропологи, – вопрос об источнике власти. Высокомерие и своекорысть – это знакомые поведенческая и экономическая составляющие утверждения собственной исключительности. Именно в исключительности, на мой взгляд, и таится природа власти, именно это убеждение наделяет индивида силой не только ставить задачи перед другими людьми, но требовать их выполнения, а в крайнем случае – жертвовать как другими людьми, так и самим собою1024. Исключительность – не общая характеристика, внутри ее существуют свои градации, свои уровни. На низшем уровне она требует определенных качеств, и если индивид способен их продемонстрировать, он может войти в число избранных, но с необходимостью – через обряд посвящения. Те религии, которым свойственно утверждение избранности своих адептов, также требуют обряда посвящения. Эти обряды посвященияинициации носят много сходных черт, сколь бы различным ни оказывался характер избранности, посвящение в рыцари и даже в члены рыцарского ордена носит достаточно сходных черт с обрядом посвящения в члены «воровского мира» или мафии. Те же стадии – умирание для мира, демонстрация своей годности, начало нового существования, братание с членами новой семьи и т. д. Но для тех, кто сразу претендует на высшую ступень, весь обряд не обязателен (посвящение в рыцари формализуется раньше, чем обряд помазания короля), хотя со временем ритуализация становится все полнее. Монарх, вождь, лидер заявляет о себе самой своей природой, обряд инициации для него – вопрос идеологический, а не статусный. Способность совершать чудеса, в частности – излечение больных, качество, которому М. Блок посвящает свое знаменитое исследование1025, не возникает в результате помазания, напротив, оно изначально присуще подлинному королю и оно «делает» его королем. Но и пиратские капитаны, и лидеры банд, и вожди – все стремились выделить себя какойлибо чертой (иногда достаточно странной1026) в доказательство своих претензий на лидерство. Каково действие исключительности? Она, как мы видели, задает строгие нормы поведения и накладывает сильные обязательства, выглядящие со стороны подчиненных как права данной личности. В случае если группа, существующая по подобным правилам (группа бандитов), подчиняет себе некий социум, то первой ее задачей (и обязанностью) оказывается организовать пространство этого социума в соответствии с ее картиной мира, т. е. навязать этому социуму некое объективное право (теперь уже как право второго порядка, так как социум также существует в соответствии с некими своими нормами). Почему социум, который, несомненно, потенциально сильнее и многочисленнее, принимает жизнь по новым правилам? Здесь возможны различные варианты: бандиты могут обеспечивать защиту экономической деятельности социума от внешнего врага (вариант защиты); социум может быть не в силах объединиться против захватчиков (вариант рэкета)1027; наконец, возможен вариант прямого поражения за счет более высокого мастерства и решимости бандитов, в результате чего покорность держится на страхе (вариант прямого насилия)1028. Но главным остается, на наш взгляд, все та же готовность идти до конца, продиктованная осознанием своей исключительности и веры в свою счастливую судьбу. Эта готовность постоянно испытывать судьбу также роднит рыцарей и бандитов. Она заставляет их демонстрировать и свою физическую силу, и готовность умереть. Чем «стрелка» (точнее, «разборка» – т. е. столкновение с применением силы или оружия) отличается от дуэли или рыцарского поединка? Большей ритуализацией? Но выработка подобных ритуалов – дело времени. «Стрелка» так же обязательна, как и дуэль1029. Известны случаи, когда при относительном равенстве сил во избежание больших потерь стороны договаривались выставить по одному бойцу для рукопашной схватки, результат засчитывался как исход общей «разборки»1030. Трудно не вспомнить – все же совсем без идеологии не обойтись! – д’Артаньяна (едва оправившегося после серьезного ранения), ухитрившегося в первый же день пребывания в Париже оказаться трижды вызванным на дуэль, при том, что ему и в голову не приходила возможность сбежать. Автор позже вкладывает в уста героя следующую самохарактеристику: «Я похож на щенка, готового утопиться, лишь бы укусить Луну в воде». Исключительность необходимо предполагает и ту силу, которая проявляется в ответственности за сказанное слово. Естественно, при условии, что слово дано равному: карточный долг – «долг чести» в равной мере для бандитов и рыцарей, при том, что обещание ростовщикам, крестьянам, купцам и другим «нижестоящим» слоям чаще всего ничего не значит. Даже «благородный Атос» невысоко ценил свое слово, данное трактирщику. Приведенные в начале данного раздела характеристики современного государства показывают, что несмотря на все изменения, модификации и преобразования, в нем все равно остается чтото от того государства, каким оно было на заре своего возникновения. Слова А. Росса, М. Фуко и П. Бурдье объединяет не только признание трудноуловимости понятия государства. Они объединены также пониманием, что государство выступает как некая сила (не сводящаяся к веберовскому физическому насилию), оказывающая давление на отдельного человека, при этом сила эта персонализируется в лицах отдельных чиновников – представителей государства, каждый из которых получает возможность (хотя и не всегда ею пользуется) говорить от лица стоящей за ним власти, он ощущает ее, он питается ею1031. Именно поэтому государство приобретает облик monster froid, этого холодного чудовища, чей взгляд слишком уж напоминает лишенный всего человеческого взгляд «вора в законе». «Что отличало насилие, исходящее от правительства, от насилия, исходящего от когото еще? При такой перспективе – достаточно, чтобы сформировать достоверное различие между “законной” и “незаконной” силой. В конечном итоге служащие государств осуществляли насилие в более крупных масштабах, более эффективно, более рационально, при широкой поддержке населения и при большей готовности сотрудничать с лидерами соседей, чем служащими других организаций»1032. Эти слова Ч. Тилли, рассматривавшего государство как форму узаконившего себя рэкета, поразительно перекликаются со словами, сказанными намного раньше – еще в V веке и совсем другим автором, знаменитым Учителем Благодати (Doctor Gratiae): «…При отсутствии справедливости, что такое государства, как небольшие разбойнические шайки; так как и сами разбойнические шайки что такое, как не государства в миниатюре?» [De сiv. Dei, 4, IV]1033. Но справедливость – слишком уж она поразному понималась: ею оправдывали и убийства, и грабежи, и угнетение, и рабство, и расизм…
<< | >>
Источник: Сергей Павлович Шевцов. Метаморфозы права Право и правовая традиция. 2014

Еще по теме 3. Бандиты создают государство:

  1. 2.7. СОЦИАЛЬНО-ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ РЕГУЛИРОВАНИЯ РЕКЛАМНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
  2. 2. Американское буржуазное общество и секты
  3. ИНФОРМАЦИОННАЯ ВОЙНА И «НОРД-ОСТ»
  4. Педаго(ло)гика (Макаренко)
  5. А.Н. Аринин МОДЕРНИЗАЦИЯ РОССИИ КАК УСЛОВИЕ МЕЖЭТНИЧЕСКОЙ СТАБИЛЬНОСТИ
  6. b. Бандиты и рецидивисты.
  7. УПРАВЛЕНЧЕСКАЯ, ПРАВЯЩАЯ И «СМЫСЛОТВОРЯЩАЯ» ЭЛИТЫ
  8. В ГЛУБИНЫ СОЗНАНИЯ
  9. § 3. Истоки и развитие организованной преступности в России
  10. Факторы успеха
  11. §5.  НЕКОТОРЫЕ ТРАНСНАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРЕСТУПНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -