<<
>>

3.1. «Бессмертные» социальные монополии

'В экономические взаимодействия вступают так или иначе все социальные субъекты современного общества. Их тотальность обусловлена не только экстенсивными, но и внутренними факторами развития социальной жизни.
Практически все современные социологи рассматривают экономический статус либо как первопричину, либо как важнейший индикатор социальной стратификации. И несмотря на глубокие изменения в способе производства, распространение информационной технологической базы и изменение профессиональной структуры ряда современных обществ, мы продолжаем жить в экономическую эпоху, когда то, что в принципе не могло иметь стоимости, имеет цену и традиционно рассматривается как объект обмена. «Самый элементарный экономический факт заключается в том, что способ, каким происходит распределение каналов распоряжения материальной собственностью среди множества людей, которые встречаются на рынке и конкурируют между собой в терминах обмена, сам по себе уже определяет специфические жизненные шансы. 67 Согласно закону конечной (маргинальной) полезности, подобный способ распределения исключает из соревнования за обладание высокоценимыми товарами не-собственников; предпочтение отдается собственникам, которые, в действительности, устанавливают монополию на приобретение подобных товаров. Надо учесть и другое: такой способ распределения монополизирует возможности заключить выгодный контракт для всех, кто, запасаясь товарами, не обменивает их... Данный способ распределения предоставляет имущим определенную монополию, которая позволяет им перемещать свою собственность из той сферы, где она используется «наудачу», в ту сферу, где она превращается в «основной капитал» . Автор уточняет, что это верно только для «чисто рыночной ситуации», что является довольно смелым определением, скажем, для российского общества. Однако, как показывает советская экономическая история, распределение каналов распоряжения собственностью может причудливо коррелироваться с ее реальными основами в большем соответствии с символическим формальным правом, нежели с правом «естественным». Российский переход к обществу, основанному на рыночных отношениях, нельзя интерпретировать иначе, как вынужденный шаг, связанный с выработкой определенного социального ресурса и попыткой использовать самомотивирующие и саморегулирующие механизмы циклического действия. При этом опытным путем (поскольку новейшая социальная практика для каждого россиянина весьма «осязаема» и во много «очевидна») мы убеждаемся в гораздо большей ценности институтов государственности, чем любых других институциональных принципов нашего общества: достаточно обратиться к систематизированным фактам экономической, национальной, культурной и собственно «социальной» политики. В этом смысле вероятность становления государственного социализма в нашей стране выше, чем «стихийного», возможность которого серьезно обсуждалась учеными в начале, а затем и в середине 90-х годов. Если с этой точки зрения рассматривать «способ распределения распоряжения» собственностью, который и создает «жизненные шансы», то есть фактически распределяет социальные позиции, форматирует социальное пространство, мы обнаружим удивительную вещь. По Веберу, собственники устанавливают монополию.
Развитие института собственности в современном российском обществе подтверждает такой теоретический конструкт, в котором из наличия собственности (в ее физической и правовой форме) следует распоряжение этой собственностью (фактическое и закрепленное в формальном праве, транслируемое и делегируемое), а распоряжение включает и важнейший элемент — присвоение дохода от собственности в виде различных полезных эффектов, как правило, имеющих экономическую форму. Монополия собственности влечет монополию распоряжения и монополию присвоения. Последняя создает «фору» для собственников в условиях легальной социальной игры и имплицитно содержит возможности для участия в «теневых» играх для избранных. Однако устойчивость государственных институтов предполагает и невыписанную обратную логику, ведущую к возникновению того же самого эффекта «цепной реакции» монополизации. Государственные органы, в силу переданных им, а в значительной степени и узурпированных ими полномочий (поскольку современное государство обладает по крайней мере оперативными распорядительными правами относительно общества уже по причине своей функциональной специфики), получают доходы от всех видов социальной деятельности, аккумулируют их: распоряжаются ими — и обретают власть над собственностью, не принадлежащей им и фактически находящейся в их власти. Монополия собственности при этом возникает как социальный факт, выражаясь в получении дохода и неподконтрольном распоряжении объектами собственности, но это собственность другой, редистрибутивной природы, многократно описанная и проанализированная в отечественных и зарубежных исследованиях российского общества. Государственные органы — это, конечно, институция, элемент социальной структуры, но в первую очередь определенные общности и группы со своими специфическими ценностями, потребностями и интересами. Роль государственной бюрократии как наиболее устойчивой группы в этой системе социальных субъектов стала во всех современных обществах монопольно самодостаточной. «Бюрократия — понятие весьма многозначное. Помимо совокупности бюрократов оно означает и социальное явление, сущность которого состоит в монополии управленческого аппарата на власть; в независимости аппарата управления от исполнителей; в подмене содержания деятельности формой; в выдвижении в качестве групповой цели самосохранения и укрепления аппарата с его привилегиями; наконец, в самом существовании особого привилегированного слоя, оторванного от масс и стоящего над ними, то есть собст венно бюрократии как социальной группы»34. Поэтому для анализа социальной диспозиции в России необходимо учитывать два способа распределения «жизненных шансов», которые заданы как шкалой распределения собственности, так и шкалой распределения квазисобственности: распорядительной экономической власти. И действительные собственники, и властвующие в экономике бюрократы, поскольку они получают «социальные поощрения» за занимаемые экономические позиции, могут быть рассмотрены как позитивно привилегированные классы собственников, значение которых «основывается прежде всего на следующих фактах: 1) они способны монополизировать приобретение дорогих товаров; 2) они могут контролировать возможности систематической монопольной политики в продаже товаров; 3) они могут монополизировать возможности накопления собственности благодаря непотреблению прибавочного продукта; 4) они могут монополизировать возможности аккумуляции капитала благодаря сохранению за собой возможности предоставлять собственность взаем и связанной с этим возможности контролировать ключевые позиции в бизнесе; 5) они могут монополизировать привилегии на социально престижные виды образования так же, как на престижные виды потребления»35. И эти возможности корпорации собственников превращают в социальную действительность. Монополизация экономических ресурсов, распорядительной функции, распределения продуктов присвоения ставит любую реальную общность в привилегированное социальное положение, и чем больше «контрольный пакет», чем значительней для общества и шире по охвату сегмент социальной реальности, на который распространяются эффекты данной монополизации, тем защищеннее и неуязвимее субъект-держатель монополии. Монополизация экономики, а вместе с тем и неэкономических продуктов социальной жизни (эффект вовлечения в единую игровую логику — по общим правилам «играть», точнее жить, проще), таких, как «присвоение детей», уникальных результатов творчества, информации и т.д., создает более рельефную социальную конструкцию общества, где групповые и индивидуальные диспозиции достаточно четко определены, социальные запросы (интересы) по выражению Р.Дарендорфа, «кристаллизованы», а взаимодействующие субъекты «с точки зрения организации являются идентичными»36. Размытая структурная конфигурация современного индустриального рыночного общества с почти поглощающим социальные полюса гипертрофированным телом среднего класса является лишь теоретически интегрированной, абстрактно обманчивой: оценки социальной позиции конкретного человека или общности весьма строги, хотя и соотносительны (выше этих, ниже тех), «этажи» общества разделены ценностями, культурой и привилегиями очень четко, правила общей игры заметно модифицированы. Как говорится, заблудишься — поймешь, если не слепой и не «толстокожий». Р.Дарендорф отмечает: «Социальные конфликты вырастают из структуры обществ, являющихся союзами господства й имеющих тенденцию к постоянно кристаллизуемым столкновениям между организованными сторонами»37. Понятие господства здесь вырастает из организационной трактовки социальной структуры, диспозиции правящих и управляемых, анализа социальных форм асимметричного распределения власти. Вертикаль господства-подчинения даже в такой модернизированной форме создает стратификационную структуру, в которой верхние слои неизбежно «объективируют» нижние, и социальные взаимодействия между стратами приобретают все более «технологический» однонаправленно распорядительный характер. Принцип стратификационного анализа, вытекающий отсюда, очень актуален для социологического изучения российского общества, которое генетически характеризуется превалированием политической логики над хозяйственной, государственных механизмов управления — над рыночными и в котором монополия распоряжения экономикой абсолютизируется до монополии управления всеми социальными ресурсами. Поскольку в советской истории общественного развития был перейден предельный уровень социальной монополизации, а латентное распределение власти отрицало и переворачивало заявленные функции социальных институтов, то субъективно переживаемый нами «посттоталитарный синдром» и рациональная интерпретация произошедшего со стороны «правителей», возможно, послужат предупреждающей прививкой отрицательного опыта развития пирамиды власти. Однако многое в социальной эволюции обществ «западного» типа говорит о том, что они развиваются в аналогичном направлении и пока в более мягкой форме, но все же сталкиваются со сходными социальными проблемами. В определенной степени такую логику развития пытаются выдержать и вновь сформированные отечественные элиты политического «центра», но реальные противовесы региональных интересов и территориальных, этнических и функциональных элит не позволяют им структурироваться на прежних основаниях. Новые условия социального развития России, актуализация и легализация широкого спектра стратификационных правил постепенно снижают роль аскрипции и «рентной» формы выплаты социальных призов в пользу достигательной социальной активности. Власть как универсальная монополия, операциональным эффектом которой является влияние, достижение направленного социального результата путем волевого воздействия, приобретает в значительных сегментах общественного пространства качество «переходящего» жезла. Это не только результат некоторой демократизации, но и следствие неустойчивых форм переходного периода общественного развития. Такое динамическое состояние лучше описывается ситуационно-факторными моделями Э.Гоффмана, Г.Зиммеля, Д.Коулме- на. В них власть — это «временное преимущество» того, кто находится во властной позиции. Такая трактовка позволяет перевернуть социальную перспективу и вновь посмотреть на нее со структурно-функционалистской точки зрения (по крайней мере, эти теоретические позиции весьма симулятивны). Власть в современном обществе оказывается предикатом, следствием, социальным приложением занимаемой позиции, а социальный субъект, напротив, становится конкретизацией, частным проявлением позиции власти. Власть, как переходящий приз, перемещается от одной группы к другой, по-новому перераспределяется (люди элиты практически редко спускаются значительно ниже элитного горизонта, чаще они просто уходят в «социальную тень»), и каждый новый хозяин «загадывает свои желания». При этом формально установленные социальные нормы приходят в противоречие с неформальными, возникшими в результате конкретных отношений. «Так как власть создает нормы, то это значит, что нормы изменяются в зависимости от изменения властных ситуаций»38. Монополизация социального положения при всех вариантах социальной метаигры становится самым эффективным защит ным механизмом, утверждающим социальный статус (рейтинг) в системе функциональных и идеальных ценностей сообщества. Она позволяет распоряжаться ресурсами, использовать подконтрольные ей виды социальной энергии, в том числе получаемые путем специфических форм обмена, осуществлять результативный социальный шантаж, реально развивать и эффективно стимулировать элитные режимы жизнедеятельности и охраны своего общественного ареала от конкуренции.
<< | >>
Источник: Мостовая И.В.. Социальное расслоение: символический мир метаигры. 1997

Еще по теме 3.1. «Бессмертные» социальные монополии:

  1. Основы правового регулирования временных монополий на объекты исключительных прав и государственных монополий, защищенных законом от конкуренции: общие вопросы. Основы правового регулирования государственных монополий
  2. Основы правового регулирования временных монополий НА ОБЪЕКТЫ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫХ ПРАВ И ГОСУДАРСТВЕННЫХ МОНОПОЛИЙ, ЗАЩИЩЕННЫХ ЗАКОНОМ ОТ КОНКУРЕНЦИИ
  3. Концентрация производства и монополии. Монополии и конкуренция.
  4. Основные понятия правового регулирования конкуренции и монополии: «рынок» и «типология рынков», «конкуренция» и «монополия»
  5. Правовые процедуры в регулировании и контроле отношений конкуренции и монополии. Административные процедуры В СФЕРЕ ПРИМЕНЕНИЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА О КОНКУРЕНЦИИ И МОНОПОЛИИ
  6. Конкуренция и монополия
  7. Монополия
  8. ЕСТЕСТВЕННЫЕ МОНОПОЛИИ
  9. РЕСТРУКТУРИЗАЦИЯ ЕСТЕСТВЕННЫХ МОНОПОЛИЙ
  10. БЮРОКРАТИЧЕСКИЕ МОНОПОЛИИ
  11. 14.7. Особенности банкротства субъектов естественных монополий
  12. Государственная политика в отношении естественных монополий
  13. Монополизация монополии и государственная знать
  14. Борьба за монополию научной компетенции
  15. монополия
  16. § 1. Монополия и юридическое лицо
  17. Понятийный аппарат отечественного законодательства в сфере конкуренции и монополии
  18. Источники правового регулирования конкуренции и монополии в России