<<
>>

2.3. Пребывание Далай-ламы в Монголии

Бежавший (по совету Доржиева) во Внешнюю Монголию, в расчете на помощь и покровительство России, буддийский первосвященник прибыл со своим караваном в Ургу в середине ноября 1904 г.

Это событие явилось полной неожиданностью для русской дипломатии. Не зная, как реагировать на него, В.Н. Ламздорф, еще

до прибытия тибетского каравана, запросил мнение посланника в Пекине Лессара. В своем ответе министру от 6 ноября Лессар посоветовал на первых порах, учитывая ситуацию на Дальнем Востоке и в Маньчжурии, «занять выжидательную позицию»: не предпринимать никаких действий, которые могли бы нарушить спокойствие в Монголии и вызвать подозрение китайских властей («если Китай увидит, что Далай-лама пользуется поддержкой императорского правительства, то его постигнет участь его предшественников»), и в то же время проявить должное уважение к Далай-ламе как главе буддийской церкви. Однако в том случае, если бы Далай- лама навлек на себя неудовольствие Китая и ему стала бы угрожать какая-либо опасность, то ради спасения его следовало бы «предложить ему гостеприимство в России». Более того, в случае признания Далай-ламы духовным главою всеми монголами, а также буддистами Китая, Тибета и Индии, Лессар предлагал образовать на территории России «общий центр могущественной религии», несмотря на сопряженные с этим значительные затраты. Далай- лама, по мнению посланника, также мог бы оказаться полезным для создания прорусской «партии» в Монголии,— но это только на более позднем этапе, «когда выяснится превосходство наших сил над японскими»[251]. Таким образом, подход России к «вопросу о Далай-ламе» с самого начала был отмечен двойственностью: с одной стороны, Петербург не хотел проявлять какой-либо активности в отношении первосвященника, чтобы не раздражать Пекин, а с другой — рассчитывал при необходимости воспользоваться его услугами — как в религиозных, так и политических целях.

/>Появление Далай-ламы в Монголии, вблизи русской границы, вызвало крайнее недовольство китайского правительства. Хорошо понимая, что это может привести к наплыву буддистов-паломников из России в Ургу и к укреплению русско-тибетских связей, а следовательно, к дальнейшему ослаблению власти Цинов в Тибете, Пекин через ургинского амбаня Ян Чжи потребовал, чтобы первосвященник переехал в город Синин, который находился неподалеку от Ланьчжоу, на «посольской дороге» из Урги в Лхасу. Этого же желал и монгольский Хутухта (Богдо-гэгэн), опасавшийся ослабления своего собственного престижа и сокращения приношений верующих в результате водворения Далай-ламы в Урге. (Всё так и произошло в действительности.) Однако подобное решение Пекина не устраива-

ло ни самого Далай- ламу, бежавшего в столицу Монголии для переговоров с русским правительством, ни русское правительство, в руках которого таким образом неожиданно оказались главные нити тибетской интриги. К счастью, вскоре было найдено компромиссное решение — китай                            ские власти разре-

„              „              ,              шили              Далай-ламе

Российское генконсульство в Урге. фото нач. 1900-х гг.

Архив рго              перезимовать в Урге,

но весной он должен

был отправиться вместе с амбанем Ян Чжи в Синин «без малейшего промедления или задержки».

Обосновавшись в Урге, Далай-лама через Доржиева установил тесные контакты с русским консульством. Недовольный требованиями Пекина, он сообщил в декабре 1904 г. генконсулу В.Ф. Любе (заменял находившегося в отпуске Я.П. Шишмарева), что предпочел бы отправиться в Тибет вместо Синина, и, вместе с тем, напомнил, что приехал в Монголию «исключительно для того, чтобы воспользоваться советами и помощью России... и без совета русского правительства ничего не предпримет»[252]. Тем временем МИД телеграфировало Лессару «соображения» Шишмарева, как эксперта, наиболее сведущего в монгольских делах, по поводу «прибытия Далай-ламы в Ургу и будущих наших отношений к этому событию».

Шишмарев же считал нежелательным «слишком тесные сношения» с Далай-ламой, оказание ему поддержки с русской стороны и тем более его переселение в Россию, поскольку это возбудило бы «подозрительность и недоброжелательность Китая, с которым ныне необходимо поддерживать возможно хорошие отношения». В этой ситуации, по его мнению, более предпочтительным было

бы «удаление Далай-ламы из Урги и вообще дальше от пределов России и переселение его ближе к Китаю и Тибету, с получением субсидии от русского правительства, дабы при его посредстве влиять на отдаленные монгольские районы». Оставаясь же в Урге или в каком-либо монгольском монастыре, например на реках Селенге или Орхоне, «Далай-лама утратит влияние среди ламаитов в Тибете и лишится материального обеспечения». Поводом же для его удаления из Урги могло бы стать «неудобство» пребывания Далай- ламы в приграничной области, вблизи значительного буддийского населения, проживающего в России[253].

К началу 1905 г. позиция русской дипломатии в «вопросе о Далай-ламе» становится более определенной: МИД хочет, чтобы первосвященник оставался в Урге — до тех пор, пока не прояснится положение России в русско-японской войне. Там оно сможет консультировать правителя Тибета с помощью русских представителей в Монголии, а значит и контролировать его шаги, и в то же время получать от его приближенных необходимую информацию о положении дел в Тибете. Что же касается самого Далай-ламы, то он, под влиянием Доржиева, как и прежде, связывал надежды на разрешение тибетского кризиса исключительно с Россией. А потому, когда в январе 1905 г. прибывшая в Ургу делегация тибетского духовенства пыталась уговорить его вернуться в Тибет и искать помощи у Германии и Франции, ввиду уклончивости России, он решительно заявил, что «не поедет в Лхасу, пока не получит из Пекина благоприятного ответа, а ждать помощи будет только от России»[254].

С наступлением весны Далай-лама начал проявлять заметную активность: он строит планы поездки в Петербург для встречи с царем и просит генконсула выяснить, может ли русское правительство «дать заверения в том, что Россия открыто перед всеми державами примет Тибет под защиту от Англии и Китая»[255].

Этот шаг был сделан им для успокоения («смягчения») сильной тибетской оппозиции в своём окружении — сановников, которые выступали против его выезда из Тибета, утверждая, что Россия, в её нынешнем положении, не сможет оказать Тибету реальной помощи, и теперь, когда их прогноз подтвердился, возложили всю вину за случившееся на Доржиева. Эти же тибетцы-оппозиционеры были против

визита Далай-ламы в Петербург, считая, что предварительно туда следует послать тибетского представителя для выяснения вопроса о «форме» русского покровительства. Далай-ламе пришлось согласиться с ними, и он отправил ранней весной в Россию — в Забайкалье — своего преданного бурятского советника: там Доржиев должен был ожидать разрешения МИД на поездку в Петербург. Сообщая в МИД о просьбе Далай-ламы, В.Ф. Люба отмечал: «Доржиев, передавая мне это новое ходатайство, объяснил его желанием Далай-ламы доказать тибетцам, что, отдаваясь под покровительство России, он спасает не только себя лично, но и Тибет»[256]. С отъездом Доржиева его место «секретаря» при Далай-ламе занял бурятский зайсан Найдак Дылыков, через которого в дальнейшем будут осуществляться все контакты тибетского иерарха с различными российскими представителями.

Выжидательная, с оглядкой на Пекин и Лондон, и откровенно конъюнктурная политика МИД в отношении Далай-ламы имела немало критиков в России, особенно среди сторонников продолжения русской экспансии в Центральной Азии. Так, в конце апреля петербургская газета «Рассвет» (выходила под редакцией Э.Э. Ухтомского) откликнулась на слухи о скором отъезде первосвященника из Урги следующим комментарием: «Бедный скиталец по Азии, воплощенное божество северного буддийского мира, изгнанник из Тибета, куда по нашему же недосмотру вторглись англичане, тщетно стучался в наши двери за все эти последние месяцы, тщетно пытался поддержать с Россией те связи, уповать на которые его обнадежило наше же МИД после миссий А. Доржиева, тщетно пытался выбраться из тисков зорко за ним присматривавшей китайской администрации.

lt;...gt; Тяжко и горько это видеть приверженцам разумного русского поступательного движения в далекой Азии»[257]. Недовольные были и среди российского генералитета — хорошо известно, что наместник на Дальнем Востоке адмирал Е.И. Алексеев ратовал за переселение Далай-ламы в Россию, и его точку зрения разделяли и некоторые другие влиятельные генералы. Характерна в этой связи реакция главнокомандующего маньчжурскими армиями генерала Н.П. Линевича на решение МИД удалить Далай-ламу из Урги, выраженная в его телеграмме наместнику от 22 апреля: «Мы упускаем, может быть, навсегда случай получить возможность влиять в наших политических целях на

весь религиозный мир Монголии и, напротив того, восстанавливая религиозный центр в Лхассе, находящийся под непосредственным влиянием англичан, передаем это оружие в их руки»[258].

Не остались безучастными к судьбе Далай-ламы и петербургские востоковеды. В начале 1905 г. они устроили «частное совещание», участие в котором приняли С.Ф. Ольденбург, А.В. Григорьев, В.Л. Котвич, Ф.И. ГЦербатской, А.Д. Руднев, а также ургинский консул Я.П. Шишмарев и П.К. Козлов. Все, в общем, согласились с мнением Ольденбурга, что появление Далай-ламы в Урге, в соседстве с Россией, представляет собой уникальный «исторический момент», который в будущем может не повториться, и потому его следует «так или иначе использовать». В результате решили установить прямой контакт с Далай-ламой, отправив к нему известного путешественника и исследователя Тибета П.К. Козлова — для приветс- твования первосвященника и поднесения ему подарков от имени РГО за «гостеприимство», оказанное монголо-камской экспедиции общества в 1899-1901 гг. В то же время Козлову предстояло выяснить, какого рода помощь Далай-лама ожидает от России: «чем могла бы быть полезной Россия по отношению к Тибету»[259]. Востоковеды также горячо поддержали идею Козлова о необходимости предоставления Далай-ламе, в случае его возвращения в Тибет, русского конвоя из казаков-ламаистов. Подобная инициатива была одобрена Главным штабом и наместником Е.И.

Алексеевым, которому Козлов, накануне отъезда из Петербурга, направил проект о «конвое при Далай-ламе». Своё согласие также дало и руководство МИД. 5 апреля Козлов доложил о предстоящей поездке императору, после чего выехал в Монголию.

Одновременно с Козловым в Ургу по заданию Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии[260] отправились также буддолог Ф.И. ГЦербатской и его ученик, студент С.-Петербургского университета бурят по происхождению Бадзар Барадийн. Их поездка преследовала чисто научные цели — изучение быта буддийских монастырей Монголии и Тибета, и оба они, естественно, вступили в контакт с Далай-ламой и другими тибетцами из его свиты.

Период с мая по август 1905 г. оказался решающим в судьбе Далай-ламы. Визит в Ургу (в конце мая) нового российского пос

ланника в Пекине Д.Д. Покотилова вселял определенные надежды. Покотилов передал первосвященнику подарок Николая II (бриллиантовый перстень с портретом царя) и обещал ему, от лица российского самодержца, помощь («Государь Император всею душою сочувствует владыке Тибета и по возможности будет стараться в пользу его дела» [261]). Затем на другой день (1 июня) Козлов приветствовал Далай-ламу от имени РГО и подтвердил обещание МИД о конвое. Далай-лама не скрывал своей радости, особенно из-за того, что конвой наполовину будет состоять из казаков-ламаистов. В заключение он заявил своему русскому гостю, что теперь будет дожидаться от императора ответа «на свои вопросы», и если ответ будет положительным, то отправится в Тибет, а если нет, то останется в Монголии. То есть Далай-лама все еще ожидал отклика на своё обращение к Петербургу, хотя бы в виде чисто декларативного заявления о том, что Россия готова взять Тибет под свою защиту.

Идея русского конвоя при Далай-ламе получила поддержку Покотилова, однако МИД (в начале июня) неожиданно выступило против, сославшись на то, что англичане «формально» отказались от «продиктованного» ими в Лхасе договора, а это означает, что Далай-лама может спокойно вернуться на родину[262]. Для Козлова решение МИД означало, что Россия бросает несчастного владыку Тибета на произвол судьбы, предавая его в руки коварных англичан и продажных китайских чиновников. Но в то же время это было и крушение его собственных планов — побывать в Центральном Тибете и Лхасе. По возвращении в Петербург он передал императору (25 августа) личное послание Далай-ламы, содержавшее его новые ходатайства и предложения. Прежде всего, Далай-лама просил оказать содействие намерениям тибетского правительства — «стремиться к тому, чтобы европейские державы признали независимость Тибета на правах и началах самостоятельного государства». Он также предлагал, чтобы в дальнейшем Россия и её заграничные представительства поддерживали с ним связь через четырех его «поверенных» из числа «единоверцев-бурят» — в Лхасе, Дацзянлу, Пекине и Урге (это предложение предварительно одобрили Д.Д. Покотилов и В.Ф. Люба). Собственно же в России (С.-Петербурге) он оставлял в качестве своего представителя («поверенного в делах») Агвана Доржиева и просил оказывать

ему «соответствующее доверие и внимание». Далее, Далай-лама заявлял, что «тибетское правительство не будет препятствовать поездкам русских в Тибет с научными и коммерческими целями, а, напротив, будет оказывать им полное содействие и гостеприимство». Наконец, он обращался к императору с еще одной просьбой — о разрешении ему вместо официального конвоя (отмененного МИД) взять с собой в Лхасу небольшой отряд бурят-казаков, численностью в 25 человек, во главе со старшим урядником. Содержание такого отряда Далай-лама соглашался принять на счет собственной казны, но просил, чтобы время пребывания в Тибете было зачтено бурятам за действительную военную службу[263]. В своём дневнике Козлов поясняет — речь идет о «негласном эскорте», поскольку буряты отправятся в Тибет под видом паломников. Но главное — это то, что урядник должен будет выполнять назначение военного инструктора[264]. Таким образом, очевидно желание Далай-ламы, во-первых, создать из преданных ему бурят-единоверцев свою личную гвардию и, во-вторых, приступить с русской помощью к модернизации тибетской армии. Вместе с этими просьбами Далай-лама послал в Петербург с Козловым в качестве подарка императору два своих карандашных портрета, нарисованных художником из Троицкосавска Н.Д. Кожевниковым. При этом он просил передать царю, что «никогда не давал срисовывать с себя портрета» и никогда не фотографировался, из чего можно заключить, что поступок Далай-ламы - совершенно исключителен и является выражением его особенного благоволения к русскому царю.

Предложения Далай-ламы были удовлетворены Петербургом лишь частично. МИД согласилось иметь особых представителей для сношений с Далай-ламой, прежде всего в Петербурге (Агван Доржиев) и Пекине (Бадмажапов), и также не возражало против научных поездок русских исследователей в Тибет. Отклонив просьбу о конвое при Далай-ламе (даже в виде «тайного эскорта» бурят-паломников), министерство разрешило Козлову отправиться в путешествие в горный Тибет (но не в Лхасу!), правда, поставив условием, что он совершит его самостоятельно, отдельно от Далай-ламы. В то же время желание Далай-ламы о том, чтобы Россия, совместно с другими европейскими державами, открыто признала

Тибет независимым государством, было явно неприемлемым, . .              ибо шло вразрез с проводимым

.              Россией              курсом              на сохране

ние целостности Китая. Следуя своей традиционной политике в Китае, Петербург стремился примирить «своенравного» Далай-ламу с Пекином и не со.              чувствовал его сепаратистским

настроениям — объединиться с монголами в единое государство под русским протекторатом. Далай-лама же, находясь в Урге, развил бурную деятельность в этом направлении, используя

Один из портретов Далай-Ламы,              открытое ТЯГОТеНИе К Нему МОН-

нарисованный Н.Д. Кожевниковым. 1905 г. ГОЛЬСКИХ КНЯЗеЙ. Так, ОН Сделал Архив СПб. Ф РАН              „

ряд громких заявлении, например, что мог бы «привести под власть России все народы Центральной Азии», ибо «кто хозяин в Монголии, тот будет рано или поздно хозяином во всей Азии»[265].

Эта деятельность Далай-ламы в критический период русско- японской войны не встретила, однако, сочувствия в Петербурге. По донесениям русской разведки, в Монголии, в середине 1905 г., под непосредственным влиянием Далай-ламы, началось сильное национальное движение — Далай-лама с единомышленниками монгольскими князьями, хутухтами и гегенами «бесповоротно решили отделиться от Китая в самостоятельное союзное государство, совершив эту операцию под покровительством и поддержкою России, избежав при этом кровопролития»[266]. В этой ситуации Петербург, опасаясь возможной смуты в Монголии, решил удалить Далай-ламу подальше от русской границы и начал готовить для этого необходимую почву: Покотилову в Пекине было поручено добиться от китайских властей гарантий безопасности Далай-ламы в случае его возвращения в Тибет. Слухи же о «кассировании» Англией Лхасской конвенции и ведущихся в Калькутте переговорах с целью за

ключения нового, справедливого англо-китайского договора о Тибете внушали надежду на скорое разрешение тибетского кризиса.

К концу своего пребывания в Урге Далай-лама начал испытывать определенное разочарование действиями русских властей. По отзыву кяхтинского пограничного комиссара А.Д. Хитрово (который встречался с первосвященником по поручению наместника), со стороны русского консульства Далай-лама встретил «любезное, но чрезвычайно сдержанное отношение», отчего у Далай-ламы и его приближенных «сложилось убеждение, что консул в Урге тяготится сношениями и под всякими предлогами отстраняется от них»[267]. Во время беседы с Хитрово Далай-лама осторожно намекнул на «отсутствие солидарности в действиях русских правительственных органов», что ставит его в «страшно затруднительное и неопределенное положение»[268]. И действительно, в действиях учреждений и лиц, причастных в той или иной степени к решению весьма щекотливого вопроса о Далай-ламе, отсутствовали согласованность и взаимопонимание. Ключевые решения принимало министерство иностранных дел, полагаясь, прежде всего, на информацию и мнения своих представителей «на местах» (генконсул в Урге, посланники в Пекине и Лондоне). Это была умеренная и крайне осторожная линия, сводившаяся в конечном счете к необходимости примирить Далай-ламу с Цинами и вернуть в Тибет, сохранив при этом с ним прежние доверительные и дружеские отношения. В отличие от МИД представители военных кругов — как в Петербурге, так и на восточных окраинах империи (на Дальнем Востоке и в Забайкалье) — занимали гораздо более активную позицию, стремясь максимально использовать «ситуацию Далай-ламы». Они поддерживали идею переселения Далай-ламы в Россию, соглашались предоставить ему конвой из бурят-казаков и относились весьма сочувственно к планам Далай-ламы создать независимое «союзное» монголо-тибетское государство под эгидою России. Подобные взгляды во многом разделяли и ученые-востоковеды, сторонники более тесных контактов между Россией и Тибетом (С.Ф. Ольденбург, Ф.И. Щербатской, П.К. Козлов и др.). Несомненное влияние на тибетскую политику России оказывал и сам царь, продолжавший проявлять живой интерес к Тибету. В то же время, будучи вовлеченным в сложнейшую дипломатическую игру с Лондоном и

Пекином, Петербург также должен был прислушиваться к мнениям Форин оффиса и Вайубу и согласовывать свою линию с ними. Отсюда проистекали известные колебания МИД и непоследовательность в принятии решений, как это имело место, например, в принципиально важном для Далай-ламы вопросе о конвое. В то же время русские чиновники «на местах» иногда проявляли непозволительную самостоятельность, действовали «по обстоятельствам». Так, вопреки решению МИД, В.Ф. Люба в середине июля дал Далай- ламе от себя лично разрешение иметь конвой из бурят-казаков[269].

Несмотря на своё разочарование действиями Петербурга, Далай-лама все же продолжал оставаться русофилом и надеялся на то, что Россия, по окончании войны с Японией, сможет более активно заняться тибетскими делами. Он даже предложил русскому правительству своё посредничество в переговорах с японцами, но Петербург ответил на это вежливым отказом. Исчерпав возможности добиться реальной помощи от русских властей, Далай-лама в конце августа покинул Ургу и переехал, по приглашению монгольского князя Хандацинвана, в монастырь Ванкурень (Хандацинван), находящийся в северо-западном углу Халхи, в 300 км от Кяхты.

Подводя итог десятимесячному пребыванию Далай-ламы в Урге, следует сказать, что, хотя он и не добился своей главной цели — активной русской помощи против Англии и признания Россией независимости Тибета, этот период не был для него попусту потерянным временем. Тесно общаясь с русскими дипломатами, чиновниками, представителями ламаистского духовенства, военными и учеными, он смог составить себе некоторое представление о России, её административной системе, быте и культуре. Но и русские, со своей стороны, смогли лучше узнать правителя Тибета и составить о нем мнение. А.Д. Хитрово называет Далай-ламу «изумительно выдающейся личностью»; человек «высокообразованный, с прирожденным умом, несокрушимой упорной энергией и закаленным здоровьем», он поглощен «исключительно упорной, настойчивой, чисто политической деятельностью»[270]. В этой связи нельзя не отметить особой роли Ф.И. Щербатского как первого западного учителя Далай-ламы. Их беседы касались в основном вопросов современной мировой политики, более всего интересовавших первосвященника, как-то: группировки и значение великих держав, их интерес к Тибету и т. д. У Далай-ламы, сообщал Щербатской, до

того времени были лишь «полумифические представления» о географии и астрономии, заимствованные из санскритской литературы. «Мне пришлось кратко изложить ему на тибетском литературном языке европейские представления о физической и политической географии, а также перевести все названия на картах учебного атласа Петри». Кроме того, Щербатской переводил для Далай-ламы, по его просьбе, все сообщения англо-китайских газет, касающиеся тибетского вопроса, а также написал от его имени по-английски письмо американскому ученому и дипломату (посланнику в Китае) В. Рокхилю, в котором просил о содействии США в возвращении тибетского лидера на родину[271]. Столь же дружеские отношения завязались у Далай-ламы и с П.К. Козловым. С последним он был особенно обходителен и любезен, поскольку видел в нем не столько представителя российских военных и научных кругов, сколько личного посланника императора, человека близкого ко двору, способного повлиять своим мнением на тибетскую политику России.

Не менее горячее участие в судьбе Далай-ламы и Тибета принял и акад. С.Ф. Ольденбург, один из наиболее активных членов «тибетского лобби» в Петербурге. Узнав об отъезде Далай-ламы из Урги, Ольденбург обратился с письмом к великому князю Константину Константиновичу (президенту Академии наук), в котором довольно резко высказался против принятого МИД решения — «предать Далай-ламу Англии и Китаю». «Для того, кто знает, что в 1901 г. Далай-ламе было дано за подписью Государя Императора уверение в том, что Россия будет отстаивать Тибет,— писал Ольденбург,— невыносимо больно то решение, которое принимается теперь, потому что им затронута честь России, то, что для нас дороже всего на свете. Сознавая вероятную бесполезность этого шага, я все же

хочу отписать гр. Ламздорфу, как русский человек близко знакомый с делом. Боюсь, что англичане ловко обошли гр. Бенкендорфа, который, судя по его прежним действиям, очень плохо осведомлен. lt;...gt; МИД требует возвращения Далай-ламы в Лхасу, обещая ему тогда содействие. Это горькая ирония, потому что в Лхасе теперь Россия бессильна!»[272].

Еще один востоковед, силою обстоятельств вовлеченный в сложную международную интригу вокруг Далай-ламы,— Бадзар Барадийн. В середине октября он прибыл из Урги в Ванкурень и находился в свите Далай-ламы до начала марта 1906, после чего отправился вслед за буддийским иерархом в Восточный Тибет, в Амдо. По просьбе первосвященника, Барадийн занимался в Ванкурене переводом тибетских государственных документов, относящихся к вопросу о «юридической зависимости Тибета от Китая», поскольку Далай-лама хотел доказать русским властям законность своей светской власти над Тибетом. «Тяготение нынешнего Далай-ламы и его партии к России,— писал в своём дневнике Барадийн,— имеет скорее исключительный характер, чем явление, имеющее более глубокие исторические корни». Тибетский народ не имеет никакого понятия ни о Европе, ни о России, «кроме дикого суеверного представления о европейцах вообще как о неведомых варварах с того света». Даже представители «высшего класса» до сих пор не видят различия между русскими, англичанами и другими европейскими народами. В своей ориентации на Россию Далай-лама мог ссылаться только на пророчество Будды Шакьямуни о том, что его религия будет распространяться на Север[273].

Переехав в Ванкурень, Далай-лама не утратил связи с русским правительством: последнее продолжало выступать в роли посредника между ним и китайской администрацией и консультировало его через своих представителей в Урге и Пекине (Люба, Кузьминский, Покотилов). В целом, надо сказать, что, подписав мирный договор с Японией (5 сентября 1905), Россия вновь стала проявлять некоторое внимание к Тибету, но это и понятно, ибо вопрос о дальнейшей судьбе Далай-ламы всё ещё оставался открытым. В конце сентября Пекин предпринял новую попытку удалить буддийского иерарха из Внешней Монголии, стремясь таким образом вырвать

его из сферы русского влияния. Этого активно добивались главные «гонители» Далай-ламы в Урге — монгольский Хутухта и амбань Ян Чжи. Однако Далай-лама отказался подчиниться требованию Пекина — он не хотел возвращаться в оккупированный англичанами Тибет и просил русское консульство направить к нему своего сотрудника. В результате Покотилову пришлось вступить в переговоры с Вайубу и добиться от Пекина согласия на то, чтобы Далай-лама остался на зимовку в Ванкурене. Таким образом, русская дипломатия, не желая того, вновь оказалась втянутой в тибетские дела. Выступая защитницей Далай-ламы перед Пекином (в глазах тибетцев), она, тем не менее, не изменила своей принципиальной позиции, настаивая на возвращении Далай-ламы в Тибет.

Тем временем прибывший осенью 1905 г. в Петербург в качестве «посланца» Далай-дамы Доржиев передал в МИД докладную записку о положении Тибета в связи с вооруженным вторжением англичан. Доржиев охарактеризовал это положение как «безвыходное»: Тибет лишен законного правительства, и вместе с тем Далай-лама не может вернуться на родину по причине продолжающейся оккупации страны англичанами. Тибетцы, утверждал Доржиев (имея в виду, очевидно, «партию Далай-ламы»), считают всяческое сближение с Англией «нежелательным» и «весьма вредным» для интересов Тибета, так как «образ действия» Англии в Индии и других азиатских странах «не внушает доверия и уважения к ней». Доржиев далее отмечал противоречивый характер британской политики: с одной стороны, Англия «признала сюзеренитет Китая над Тибетом», а с другой — заключила договор с представителями тибетского правительства, что ставит страну в «неопределенное положение». Поэтому тибетцы ищут защиты у России и других великих держав, желая добиться «окончательного признания за ними самостоятельности и независимости». В то же время они готовы предоставить всем державам, имеющим интерес в Тибете, право иметь своих представителей «при Далай-ламе» в Лхасе, чтобы тем самым облегчить сношения Тибета с державами «по торговым и иным делам». В заключение Доржиев выдвинул два основных условия, при которых Далай-лама смог бы вернуться в Лхасу: во-первых, из Лхасы должен быть удален («отозван») нынешний китайский резидент (амбань), имеющий слишком большую власть в Тибете, и, во-вторых, англо-тибетский договор (Лхасская конвенция) должен быть расторгнут и вместо него заключен новый договор «с согласия и ведома Далай-ламы как

Верховного Правителя страны». В случае же своего возвращения в Тибет, Далай-лама желал бы получить русский конвой — ибо, несмотря на обещание Китая обеспечить ему безопасность при обратном путешествии, он «не доверяет китайцам»[274].

Неделю спустя (25 сентября) Доржиев был приглашен в 1-й департамент МИД для беседы по поводу «настоящего положения» Далай-ламы, в ходе которой ему вновь указали, что «основною целью» первосвященника должно быть возвращение в Лхасу. Продолжительное отсутствие его лишь содействует усилению власти китайцев, с одной стороны, и, с другой стороны, «облегчает возможность всяких происков англичан», в то время как личный престиж и авторитет Далай-ламы ослабевают. Предложение Доржиева «возобновить наши представления в пользу Тибета» и назначить официального русского представителя, который бы отправился в Лхасу вместе с Далай-ламой, в МИД отклонили на том основании, что «всякое явное покровительство или посредничество России было бы на деле вредно самому Далай-ламе, давши повод видеть в нем ставленника России». В то же время министерство не возражало против того, чтобы затребовать у Лондона «некоторые дополнительные гарантии» в качестве необходимого предварительного условия возвращения Далай-ламы в Лхасу. Доржиев в принципе согласился с соображениями МИД, обещав представить их на рассмотрение главы Тибета, и лишь просил о том, чтобы обещания, данные ранее Великобританией и Китаем русскому правительству, были «в письменной форме точно повторены» Далай-ламе[275].

В результате 7 февраля 1906 г. Ламздорф направил Далай-ламе через Доржиева письмо, в котором повторялись заверения, данные Англией и Китаем России относительно Тибета. Так, он процитировал заявление Лэнсдауна от 20 мая 1904 г., в котором, в частности, говорилось, что, «пока никакая Держава не будет стремиться вмешаться в дела Тибета, Великобританское Правительство не сделает попыток ни к присоединению этой страны, ни к установлению над ней протектората, ни к вмешательству в её внутреннее управление». Эти уверения своего коллеги Ламздорф охарактеризовал как имеющие «вполне положительный и определенный характер» и служащие в известной мере «гарантиею сохранения Тибетом политической независимости». Затем министр привел данное князем

Цином Покотилову от лица китайского правительства обещание командировать сильный военный отряд для охраны и сопровождения Далай-ламы, а также его слова, что Далай-ламе «не должно беспокоиться и сомневаться о своей судьбе». Такое заявление китайского правительства, резюмировал Ламздорф, «налагает на него нравственное обязательство соблюдать данное обещание и служит, по мнению МИД, вполне достаточным обеспечением Вашей безопасности в продолжение обратного следования Вашего Преосвященства в Тибет»[276].

Две недели спустя (22 февраля 1906) Доржиев был принят в аудиенции императором, которому передал слова тибетского владыки о его «неизменной преданности и благодарности (царю) за постоянное благосклонное внимание к делам Далай-ламы и Тибета». Предполагая вскоре, по совету русского правительства, вернуться в Тибет, Далай-лама устами Доржиева заверил российского монарха, что он «принял меры», чтобы русские исследователи и путешественники «встречали в Тибете самый радушный приём». В ответном слове Николай II отметил, что ему всегда дороги интересы миллионов его подданных буддистов — «паствы Его Святейшества», равно и интересы Тибета. «Пусть мне верят, что я и со мною Россия всегда готовы помочь Тибету настолько, насколько располагаем средствами и силами, и, я надеюсь, через некоторое время мы окажем Его Святейшеству еще более сильную и желательную для Тибета помощь»[277]. Царь также рекомендовал Далай-ламе «во всех делах пользоваться услугами» российского посланника в Пекине Д.Д. Покотилова.

Надо сказать, что обещания царя не были простыми словами вежливости. Вскоре после этой аудиенции (в начале марта) Доржиев передал в Главный штаб новое ходатайство о конвое для Далай- ламы — шаг вполне логичный, поскольку вопрос о возвращении последнего в Лхасу на тот момент казался уже решенным. Доржиев, в частности, просил: увеличить численность конвоя до 30 человек (с тем, чтобы транспорт для конвоя был принят на счет Далай- ламы, а его продовольствие — на счет русского правительства); выдать денежное пособие конвоирам на продовольствие и, наконец, продать Далай-ламе некоторое количество ручного огнестрельного оружия (револьверов) для обеспечения его безопасности в пути, причем лучший из револьверов для самого первосвященни

ка[278]. Передавая содержание просьбы Доржиева в Главное артиллерийское управление (ГАУ), Главное управление казачьих войск сочло необходимым напомнить последнему, что император ранее поддержал проект о назначении Далай-ламе конвоя, приведя его резолюцию на телеграмме в МИД управляющего ургинским консульством: «Следует помочь конвоем». В результате 12 марта последовало «высочайшее соизволение» — согласие императора удовлетворить просьбу посланца Далай-ламы. Некоторое время спустя Доржиев обратился в Главное управление Генштаба (ГУГШ) с новой просьбой — о безвозмездном отпуске ста трехлинейных винтовок с патронами «для вооружения свиты Далай-ламы, сопровождающей его из Монголии в Лхасу». Начальник Генштаба Ф.Ф. Пали- цын согласился удовлетворить такое ходатайство, при этом в своем письме новому военному министру А.Ф. Редигеру он отметил: «Поверенный Далай-ламы полагает крайне необходимым для тибетцев возможно полное ознакомление с современным ручным оружием ввиду предстоящего перевооружения тибетских войск»[279]. Сделка, однако, не состоялась из-за вмешательства МИД, которое заявило, что считает исполнение ходатайства Доржиева нежелательным «по соображениям политического характера»[280].

Приведенные факты свидетельствуют не только об активности Доржиева, стремившегося воспользоваться благоприятной ситуацией (данными ему царем обещаниями), чтобы добиться осуществления планов Далай-ламы, а по сути, своих собственных планов, но и определенной активности военных кругов России в «деле Далай-ламы», что прежде всего объяснялось желанием военных укрепить с помощью Далай-ламы русское влияние в соседней Монголии. Известно, например, что в конце 1905 г. в Ванкурень был отправлен отряд из 20 бурят-казаков во главе с офицером, а затем туда же тайно прибыл посланный Хитрово чиновник Кострицкий с конвоем из пяти нижних чинов (под видом паломников), сопровождавшим монгольскую депутацию из Джеримского сейма к Далай-ламе (самому Хитрово МИД категорически запретил такую поездку). Еще один любопытный факт — один из тибетцев в свите Далай-ламы, Наванг Дазанг Дамдул (в будущем он станет главнокомандующим тибетской армии и одним из главных реформаторов Тибета, известным под именем Царонга Шапе), по сообщению его

сына Д.Н. Царонга, прошел в течение двух месяцев «русскую военную подготовку» в Ванкурене[281], вероятно, под руководством находившихся при Далай-ламе бурят-казаков. (Речь в данном случае, скорее всего, идет об обучении тибетца строю и стрельбе.) Но этот факт позволяет предположить, что, возможно, и другие тибетцы из свиты Далай-ламы прошли подобную военную подготовку.

В начале 1906 г. в Петербург вернулись два участника секретной «калмыцкой миссии» в Тибет, отправленной А.Н. Куропаткиным: Данбо Ульянов и Лиджи Шарапов. Что касается её руководителя Нарана Уланова, то он погиб в самом начале путешествия (умер от горной болезни), и его место во главе отряда занял вероучитель (iбакша) Ульянов. Он-то и привел калмыков в Лхасу в мае 1905 г. В своём отчете военному министерству, Д. Ульянов сообщал, что они пробыли в Лхасе около трех месяцев — совершили поклонение буддийским святыням и наиболее почитаемым тибетским ла- мам-перерожденцам, как того требует обычай, а также приобрели полное собрание канонических буддийских текстов (Ганджур и Данджур) для музея Александра III (ныне Российский этнографический музей). В то же время Ульянов, по собственной инициативе, занялся просвещением тибетцев, распространяя среди них заранее отпечатанную ксилографическим способом «брошюру», озаглавленную «Посол истинной мудрости, разыскивающий Северную Шамбалу в четырех странах света». По сути, это был перевод на тибетский язык одного из разделов «крестного календаря» за 1904 г. под рубрикой «Важнейшие государства земного шара и их правители», сделанный с целью рассеять невежество тибетцев, не видевших разницы между русскими и англичанами. К этому переводу Ульянов добавил религиозные рассуждения на тему о том, что Россия — это и есть блаженная «Счастливая страна» северных буддистов (Северная Шамбала), где в будущем «по сказанию должен воплотиться Будда». Отпечатав в одной из монастырских типографий в Лхасе несколько тысяч (!) экземпляров своего сочинения, Ульянов роздал его ученым ламам, а также правителям Тибета, в частности регенту Три Римпоче (подписавшему Лхасскую конвенцию) и калону (министру) Царонгу, которые остались ею очень довольны. Кроме этого, калмыцкий бакша подал регенту пространный письменный «доклад», содержавший теолого-генеалогическое

исследование с целью доказать, что родоначальник династии Романовых царь Михаил Романович и нынешний император Китая — близкие родственники: в одном из прошлых рождений (восемь веков тому назад) они были тибетскими купцами-братьями. Этим своим выводом автор доклада недвусмысленно давал понять регенту, что Тибету следует искать покровительства только России и Китая, а никак не Англии, страны, глубоко враждебной буддизму, тем более что большая часть соседней Индии населена мусульманами[282]. Таким образом, мы имеем любопытное свидетельство о том, что летом 1905 г., в то время как Петербург пытался всячески отстраниться от активного вовлечения в тибетские дела, калмыцкие буддисты во главе с Ульяновым занимались прорусской агитацией в Лхасе, укрепляя пошатнувшееся там, вследствие похода Янгхазбенда, влияние России. Примечателен также и тот факт, что в июне 1906 г. «С.-Петербургские ведомости» предали гласности путевые записки Ульянова. Произошло это как раз в тот момент, когда в Петербурге начались англо-русские переговоры по Тибету, что наводит на мысль о целенаправленной акции издателя газеты и убежденного сторонника русско-тибетского сближения кн. Э.Э. Ухтомского[283]. (Впоследствии Ульянову удалось опубликовать книгу о своем тайном путешествии в Тибет вместе с упомянутым выше генеалогическим трактатом, приурочив публикацию к 300 летию дома Романовых[284].)

Поворотным пунктом в разрешении тибетского кризиса, вызванного английской интервенцией в Тибет, стало заключение Англией нового договора с Китаем о Тибете (подписан в Пекине 27 апреля 1906), который, по сути, являлся смягченным вариантом Лхасской конвенции. Этому событию предшествовали радикальные перемены в английской политике, вызванные приходом к власти в конце 1905 г. лейбористской партии: лейбористы отправили в отставку Керзона и взяли курс на сближение с Россией и устранение англо-русских разногласий в Азии с целью ликвидации главных очагов напряженности в регионе. Согласно новому договору, британское правительство обязалось не аннексировать тибетской территории и не вмешиваться во внутреннее управление Тибетом;

Китаю были возвращены концессионные права, хотя Англия выговорила себе право на проведение телеграфных линий от индийской границы к своим торговым рынкам в Тибете. Заключив договор с Китаем о Тибете, без участия тибетского правительства, англичане, по словам Ч. Белла, повторили «старую ошибку», что в дальнейшем дало повод для законных претензий Лхасы[285]. В то же время этот договор значительно упростил задачу Лондона на переговорах с русским правительством по тибетским делам, начавшихся месяц спустя в Петербурге.

В середине апреля 1906 г.— за две недели до подписания в Пекине нового англо-китайского договора — Покотилов вновь обсуждал с чиновником Вайубу Лян Фаном вопрос о Далай-ламе. Лян Фан сообщил российскому посланнику, что китайское правительство в принципе не изменило своего взгляда о желательности возвращения Далай-ламы в Тибет, однако хотело бы предварительно выяснить «настроение умов» в Тибете, опасаясь, что прибытие первосвященника могло бы вызвать в стране политические волнения. С этой целью оно назначило нового резидента в Лхасу. То есть Пекин, ещё недавно энергично добивавшийся «водворения» своевольного Далай-ламы в Тибет, заметно смягчил свою позицию и уже не настаивал на его немедленном возвращении. Посетившие Далай-ламу в июне в халхаском монастыре Заин-куре (куда он перебрался из Ванкуреня) китайские послы Бодису и Дашау говорили с ним в явно примирительных тонах. Сам же маньчжурский император в письме тибетскому владыке, доставленном этими послами, выражал свою обеспокоенность судьбой последнего и сообщал о том, что послам было поручено выяснить «дальнейшие желания Далай-ламы». В своём ответе посланцам Пекина Далай- лама заявил, что считает «последние осложнения» в Тибете «не столько произволом Индийского правительства», сколько результатом политики китайских амбаней, «действующих исключительно в пользу Англии, страны единственно враждебной Тибету». Кроме того, правительство Китая «не обращало сколько-нибудь серьёзного внимания» на его многочисленные ходатайства, относясь слишком безучастно к Тибету, хотя во всех своих обращениях к трону он «уповал на милости и защиту Богдыхана и продолжал оставаться в Монголии лишь в ожидании таких милостей». В то же время Далай-лама попытался разузнать у послов о содержании

и

alt="" /> Монастырь Гумбум. Лавран Далай-ламы. Фото П.К. Козлова.

недавно подписанного в Пекине англо-китайского договора — то, чего не смог сделать по его просьбе Покотилов и что, фактически, удерживало его от принятия окончательного решения о возвращении в Тибет. Послы, однако, дали весьма уклончивый и неконкретный ответ, уверяя Далай-ламу лишь в том, что ему теперь «опасаться нечего» и что «тибетский вопрос улажен недавно состоявшимся соглашением Китая с Англией»[286]. Таким образом, можно говорить об определенном сдвиге в отношениях Далай-ламы к Пекину, которые, как и отношения Пекина к нему, становятся более примирительными после заключения англо-китайской конвенции. Но именно к этому и призывали Далай-ламу русские дипломаты, недовольные его слишком непримиримой позицией по отношению к китайским властям.

В июле 1906 г. Далай-лама, следуя советам курирующих его русских дипломатов, покинул Заин-куре и после короткой остановки в ставке Саин-нойон хана перебрался в монастырь Гумбум в Амдо, т. е. окончательно оставил Халху. О своём выезде из Монголии он просил ургинское консульство довести до сведения русского царя — сообщить ему, что «он по-прежнему неизменно предан

России и не обратится ни к кому другому за советом и помощью»[287]. Он также просил оставить «на тибетской службе» бурят Бадмажа- пова, Бимбаева, Добданова и Галсанова и послать вслед за ним в Гумбум «одного опытного человека», желательно Дылыкова, «с тремя или четырьмя рассыльными казаками» для сношения с Россией. Однако против этого возражал новый министр иностранных дел А.П. Извольский,— ссылаясь на начавшиеся переговоры между Россией и Англией, он заявил, что в этой ситуации непосредственные официальные сношения с Далай-ламой, или же сношения с ним через лиц, состоящих на русской государственной службе, являются недопустимыми. В то же время он считал возможным общение Далай-ламы с русскоподданными-буддистами, а также, в случае необходимости, с посланником в Пекине Покотиловым. В результате к концу 1906 г. МИД полностью ликвидировал русскую политическую агентуру при Далай-ламе и закрыл, фактически, несуществующее консульство в Дацзянлу. Впрочем, дипломатическое ведомство сохранило за Доржиевым в Петербурге его особый статус «посланца Далай-ламы».

Таким образом, завершилась важная глава в истории русско-тибетских отношений — период наиболее активного взаимодействия Петербурга и Лхасы, на заключительном, как казалось многим тогда, этапе Большой игры.

 

<< | >>
Источник: Андреев А.И.. Тибет в политике царской, советской и постсоветской России. 2006

Еще по теме 2.3. Пребывание Далай-ламы в Монголии:

  1. Новые форматы интеграции. БРИК
  2. Духовно-ценностные и социально-культурные аспекты познавательного и паломнического туризма
  3. Вместо предисловия
  4. Введение Историография проблемы и обзор источников
  5. Попытки завязывания отношений с Тибетом в XVIII - начале XIX в.
  6. Тибет и Большая игра в Центральной Азии
  7. Миссии А. Доржиева в Россию: начало русско-тибетского диалога
  8. Английская военная экспедиция в Тибет (1903-1904) и её последствия
  9. 2.3. Пребывание Далай-ламы в Монголии
  10. Англо-русская конвенция 1907 г. и её влияние на тибетскую политику России
  11. Тибетский вопрос в англо-русских отношениях в предвоенные годы
  12. 3.3. Независимость Тибета и Симяьская конференция