<<
>>

§ 1. Теоретические предшественники

С недавнего времени у некоторых правоведов стало появляться более или менее четкое осознание необходимости обращения к «непосредственному юридическому опыту» в целях познания специфической правовой действительности.

То направление идей, которое было вызвано к жизни различными формами рассматриваемого нами ниже «радикального эмпиризма», здесь продемонстрировало все более осознаваемую как юристами-практиками, так и теоретиками необходимость преодоления разрастающейся пропасти между застывшей оболочкой традиционных юридических понятий и спонтанным, динамичным порывом живого права. Все более проявляющаяся несостоятельность концептуалистского рационализма (последней формой которого является нормативизм Кельзена) и сенсуалистского эмпиризма (натуралистический социологизм) в их бесплодных попытках свести правовую действительность к действительности иного порядка оказалась весьма кстати, чтобы подтолкнуть правовую мысль к поиску возможного разрешения данной проблемы за пределами противопоставления эмпиризма и рационализма — в более широкой сфере непосредственного опыта. Не только у некоторых правоведов-филосо- фов, но и у многочисленных противников живого, спонтанного, свободного права можно найти тенденцию к акцентуации на данных юридического опыта. В настоящий момент мы ограничимся цитированием ряда теоретиков — тех выдающихся правоведов, которые, по нашему мнению, ближе всего подошли к теории «непосредственного юридического опыта». К этим правоведам относятся: Франсуа Жени, Эммануэль Леви, Лев Иосифович Петражицкий, Морис Ориу, — и ряд сторонников использования феноменологии при изучении права, например Герхард Гуссерль, Альфред Рейнах и др.

* *

*

Франсуа Жени в своей ожесточенной борьбе против «фетишизма закона» и против концепции статичности формального позитивного права в целом, заранее тормозимого абстрактным схематизмом, пришел к основополагающему разграничению между «данным» и «искусственным» в праве и приравнял это разграничение к различию «свободного научного исследования» и «юридической техники».

Этот правовед из Нанси демонстрирует, в частности, что все формальные или вторичные источники позитивного права (закон, обычай, практика и т. п.) относятся только к сфере сконструированного в праве и являются не чем иным, как искусственными «техническими приемами», предназначенными для констатации уже существующей и непосредственно данной правовой действительности.292

Поэтому Франсуа Жени очень хорошо понимает, что постичь правовую действительность можно только интуитивным путем, а не с помощью рассудочных конструкций. Искусственное в праве для Жени играет ту же роль, что и познание через пространственное мышление у Бергсона. Жени видел также и то, что к непосредственному в праве можно прийти только через редукцию и инверсию: юридическая техника играет лишь роль понятийной оболочки, от которой необходимо отдалиться для познания правовой действительности.

Не найдя критерия для определения специфики непосредственного юридического опыта и, таким образом, не придя к пониманию уникальной правовой действительности, Жени разделил эту действительность на четыре вида гетерогенных «данных»: 1) реальные, 2) исторические, 3) рациональные и 4) идеальные данные. Обозначая эти два последних элемента как «данные естественного права», которое он подобным способом пытается реабилитировать, Жени склонен признать динамизм и многообразие только за реальными и историческими данными, считая рациональные и идеальные данные статичными и неизменными.

Здесь Жени следует предрассудку «перманентности», «стабильности» и неизменности духовного мира, делая неподвижным непосредственный юридический опыт. Именно поэтому Жени говорит не об опыте, а об интуитивном восприятии данного, о стабильной, неизменной, тождественной самой себе интуиции.

Обращение к непосредственно данному все-таки не помогает Жени избавиться от предрассудков интеллектуализма греческой философии и рационализма, а то юридически «данное», к которому приходит Жени, представляет собой не специфическую правовую действительность, а простое противопоставление различных элементов, зачастую оказывающихся полностью гетерогенными праву и относящихся исключительно к сфере нравственности (данное в идеальном плане), логики (данное в аспекте рациональном), истории и т.

п. При этом нужно признать, что Жени, с его противопоставлением данного и искусственного в праве, лишь только указал тот путь, которому должно следовать, но не преуспел в разработке последовательной теории юридического опыта.

* *

*

После предпринятых Ф. Жени усилий Эммануэль Леви293 своей теорией коллективных верований (которые под оболочкой строгих формул и освященных терминов и мумифицированных концепций представляют действительную жизнь права) попытался проникнуть в непосредственный поток юридического переживания, которое предшествует всему закрепляемому в понятиях. И лишь действительно оживотворенные и подвижные, не допускающие никакой задержки и проявляющиеся в опыте коллективные верования воспринимают непосредственно данное в праве. «В праве нет ничего, кроме практики, по отношению к которой принципы оказываются лишь более или менее подходящими этикетками. Я хотел непосредственно постичь верования... Прогоним же суждение, образ... Обратимся к глаголу, наполненному опыта, смысла...». «Здесь описание оказывается вйдением». Поток юридических верований, выражаемых постоянно обновляющимся способом в практике и в действии, описание которых оказывается их интуитивным восприятием, конституирует «юридический опыт», который понимается здесь в смысле, весьма близком к «нравственному опыту» у Ф. Рау. Как и нравственный опыт у Рау, опыт юридический оказывается крайне изменчивым, и поэтому именно изменения в юридическом опыте и в его данных особенно занимают внимание Э. Леви.

Так же, как и Жени, Э. Леви прекрасно отдает отчет в том, что юридический опыт не сводится к сфере чувственного. Согласно Леви, в коллективных верованиях присутствует мистический элемент, а право «участвует в религии». По мнению Леви, юридический опыт мистичен, так как этот опыт предполагает не укладывающийся в рамки логики, сверхинтеллектуальный элемент и тем самым вступает в контакт с духовностью. Вместе с тем отличительным признаком юридического опыта является как раз его интеллектуальное измерение.

«Такое измерение в сфере веры отделяет временное от духовного, юридическое — от мистического» (Levy Е.

Fondements du Droit. P. 152). В недрах юридического опыта существует двойственная,.непосредственно переживаемая драма — антиномия веры и мышления и антиномия духовного и чувственного опыта.

Если Э. Леви и нужно поздравить с тем, что он глубоко прочувствовал сложность юридического опыта, строго отстаивая его бесконечную изменчивость, то даваемое Леви описание специфики юридического опыта отнюдь не может быть признано удовлетворительным. Отождествляя интеллектуа- лизированный духовный опыт с опытом мистическим, Леви проявляет крайнее неуважение к праву, морали и религии. Не следовало ли бы провести четкое различие между разновидностями верований и характерными признаками описываемых Леви измерений? Не идет ли в данном случае речь о коллективном веровании в справедливость и о тех идеальных измерениях, которые предполагают идею порядка и безопасности? Из теории Леви совершенно неясно, сформировано ли у него право коллективным верованием (что было бы субъективизмом), либо же непосредственными объективными данными, «схватываемыми» с помощью этих верований и оказывающими сопротивление.

Кроме того, Э. Леви не проводит четкого различия между непосредственным юридическим опытом, к которому можно прийти только с помощью процедуры редукции и инверсии сконструированного, и между обыденным юридическим опытом, упрощенным и не прошедшим очищения. Именно поэтому Леви в ряде случаев принимает понятийную оболочку права в определенную историческую эпоху за непосредственное юридическое переживание: например, понятие «кредит», которое он отождествляет с понятием «верование», либо кантовское определение права, которому он остается верен.

Таким образом, несмотря на все свои заслуги в борьбе против дедукции правовых принципов, оторванных от непосредственного юридического опы- ш, несмотря на последовательные динамизм и интегральный эмпиризм его концепции, Эммануэль Леви не смог ближе, чем Жени, подойти к определению уникальной правовой действительности.

* *

*

Как Ф.

Жени и Э. Леви, Л. И. Петражицкий294 пытался перейти от понятийной оболочки мумифицированного права (оболочки, которую Петражицкий клеймил как «фантазмы» и «проекции») к непосредственному правовому переживанию. Последнее же (т. е. «юридический опыт») представлено по отношению к такому праву как особый вид эмоциональной жизни, являющейся одновременно и активной, и пассивной. Теория права, по мнению Пет- ражицкого, является не чем иным, как чистым описанием правовых эмоций, при этом всякое философское познание должно стать дескриптивным размышлением над опытными данными, но отнюдь не поиском «постулатов» в стиле Канта.

Эмоциональный опыт, в частности, преросходит чувственный опыт, поднимается над высшими формами подобного опыта, такими, как нормативные эмоции (нравственные и правовые) и любовь, и возвышается вплоть до духовного опыта. Таким образом, несмотря на ложное сходство с традиционным позитивизмом некоторых положений его теории логики, Петражицкий, благодаря своей концепции расширенного эмоционального опыта, возвысился до того уровня, где противопоставление эмпиризма и спиритуализма становится уже пройденным этапом.

На самом же деле, так как эмоциональный опыт исключает гедонистическую и утилитарную поведенческие теории, становится очевидным, что любовь может непосредственно направлять человеческие действия. Тот особый вид эмоций, который состоит в непосредственных реакциях аттракции или репульсии по отношению к человеческим действиям как таковым (независимо от их оценки в качестве средства для достижения цели), образует специфическую сферу «нормативных эмоций» или «автономных мотивов». Именно она представляет собой уникальную структуру нравственного и правового переживания, которая импульсивно реагирует на проявляющиеся в человеческом поведении ценности.

Юридический опыт отличается от опыта нравственного тем, что в рамках первого нормативные эмоции и их данные обладают «двусторонним» императивно-атрибутивным характером, тогда как нравственные эмоции имеют односторонний, исключительно императивный характер.

Таким образом, чистое описание непосредственного переживания, проявляющегося через нормативные эмоции, приводит Петражицкого к установлению точнейших критериев разграничения права и нравственности, которое он отстаивает с большим усердием и глубиной мысли.295 Как Рау и Леви, Петражицкий особо настаивает на изменчивости юридического опыта, и прежде всего в своей теории бесконечной множественности источников позитивного права приходит к четко сформулированному правовому плюрализму.296

Вместе с тем у Петражицкого юридический опыт представлен исключительно как опыт индивидуальный, что противоречит самой структуре права (дву-, или даже многосторонней), которая доступна для переживания только в коллективном опыте. Более того: данные юридического опыта понимаются Петражицким не как объективные данные, противостоящие субъекту, а как производные от такого субъекта. Индивидуализм и субъективизм Петражицкого приводят его к оценке как «фантазмов» и «проекций» не только застывших понятий традиционной юридической логики (которая представляет собой не что иное, как используемую в определенную историческую эпоху технику), но и самого понятия права и, может быть, всякого определения справедливого и несправедливого, правомерного и противоправного. Вместо того чтобы принять специфическую правовую действительность в качестве объективных данных юридического опыта, Петражицкий заканчивает свои рассуждения субъективистским психологизмом, который сводит правовую действительность к психической жизни изолированного индивида.

Более всего в данной позиции Петражицкого поражает то, что все ценные выводы из его правовой теории основаны как раз на том, что он последовательно преодолевает субъективистский психологизм и даже эксплицирующую психологию с тем, чтобы принять во внимание непосредственно переживаемые объективные духовные смысловые значения и изучать способы их восприятия (метод «Verstehende Psychologie» (нем. — понимающей психологии. — Прим. пер.), согласно используемому в немецкой научной традиции термину).

При этом бесспорна неудача Петражицкого в том, что касается определения специфической правовой действительности; и эта неудача обязана своим происхождением не только настойчивому стремлению к постижению непосредственного юридического опыта, но и неверной индивидуалистической и субъективистской интерпретации такого опыта.

* *

*

Не посвятив специальной работы идее юридического опыта и методу обнаружения такой идеи, Морис Ориу во всех своих исследованиях лишь следовал за ее причудливыми поворотами и лишь описывал ее параметры. Никому лучше Ориу не удалось постичь специфику юридического опыта и определить правовую действительность как непосредственную данность такого опыта. И его «реалистический спиритуализм», в рамках которого право рассматривалось как спонтанная и конкретная действительность, самим своим существованием воплощает объективные идеи; и его теория института как основы права, которая имеет очевидное превосходство над бесплодным и исключительно концептуальным противопоставлением нормативизма и социологизма, также как и субъективистского волюнтаризма и объективизма применительно к норме права; и его борьба против статики, ригидности, схематизма абстрактной правовой нормы во имя динамизма, оживотворенной спонтанности, «креативной длительности», которые характеризуют правовую действительность; предложенное им противопоставление объективной общности группы (неперсонализованной и спонтанной инфраструктуры) и организованной надстройки такой группы — все эти наиболее существенные элементы доктрины М. Ориу останутся совершенно недоступными для понимания, если не учесть того, что они представляют собой лишь описания непосредственных данных специфического юридического опыта и попытки редукции данного опыта.

Враждебность, которую Ориу проявлял в равной степени и по отношению к концептуальным абстракциям рационализма, и по отношению к механистическому сенсуализму традиционного эмпиризма, его твердая приверженность «объективности идей», сопровождаемая беспримерным упорством в наблюдении разнообразных данных этого опыта, которое находится в состоянии постоянного движения и обновления — все это непроизвольно заставляет подумать о недавних философских попытках расширить привычное содержание понятия опыта и довести его вплоть до непосредственного интегрального опыта, вплоть до самого духовного опыта.

«В этом огромном мире существуют объективные идеи, воплощенные в окружающих нас вещах; в мгновения вдохновения мы находим эти идеи и освобождаем их от их оболочки» (Hauriou М. Institutions et Fondations. P. 16). Не схожа ли данная позиция с радикальным эмпиризмом, который включает в себя эмпиризм и идей, и ценностей? Это поразительное сходство не осталось незамеченным ни для самого Ориу, ни для внимательных читателей его работ. Не подчеркивал ли сам Ориу то влияние, которое оказала на его исследования методология Бергсона, и не настаивал ли Ориу на том, что он является одновременно и платоником, и позитивистом, и, в конце концов, не приветствовал ли он возникновение феноменологической философии — этого эмпиризма идей и ценностей, заявляя: «Феноменология — вот та философия, которая требуется общественным наукам для обретения основы на методе наблюдения, так как эта философия доводит наблюдение идей до недр человеческого сознания. Вот уже двадцать лет, как я отстаиваю подобную объективность идей и развиваю свои мысли в этом направлении»?297 И уже без удивления читаем в памятной речи А. Местра следующий вывод; «Как и Бергсон, по сути своих наблюдений Ориу приходит к утверждению метафизики. Через социально-правовое исследование он оказывается перед лицом того, что можно назвать экспериментальной метафизикой, подобно философу, пришедшему к той же метафизике через психологический анализ». Равным образом, А. Местр настаивает на том, что «реалистический идеализм» Ориу находился под сильным влиянием Ф. Рау, с которым Ориу был знаком по Тулузе. Юридический опыт, лежащий в основе рассуждений М. Ориу, помог мыслителю на самом деле преодолеть противопоставление «философии права» и «юридической социологии» точно так же, как концепция нравственного опыта позволила Ф. Рау преодолеть противопоставление теоретической морали и социологии нравов. Оба названных исследователя продемонстрировали, что интегральный опыт восприятия непосредственных правовых и нравственных реалий есть общее основание для противопоставляемых теоретических рассуждений, которые оказываются взаимосвязанными.

Усилия по редукции и инверсии, предпринимаемые по отношению к концептуальной оболочке права, абстрактному схематизму скованного разума, с особой четкостью прослеживаются в описании Ориу, с одной стороны, связи между правовой нормой и институтом, а с другой — «драмы персонификации» социальных групп.

«Право в целом не сводится к правовым нормам», а любая правовая норма не есть абстрактное правило, установленное заранее. Так, Ориу приходит к «онтологическому» и динамическому элементу сферы права, к «институту» — «идее действия или занятия, которые реализуются и протекают в юридических рамках в некоей социальной среде», пользуясь для этого фиксированными с помощью технических приемов констатации правилами, нормами дисциплинарного права (разновидность неорганизованного права) и правилами «правовой политики», аналогичными стандартам и директивам англосаксонского права, устанавливаемым ad hoc (разновидность интуитивного права). Далее Ориу обнаруживает правовые нормы, которые «кажутся химеричными без связи» с неким правоустанавливающим авторитетом, с переживаемым в непосредственном опыте «институтом». Подобный институт, материализуя идею в факте и способствуя «справедливости и общественному спокойствию» с помощью используемых им систем равновесия, представляет собой «длительность, движение, континуальность, короче говоря — действительное в жизни права».

Та же самая редукция к непосредственно воспринимаемой в рамках юридического опыта институциональной действительности обнаруживается у Ориу в тех случаях, когда он пытается постичь правовую действительность социальных фупп и раскрыть тайну их формирования. Отталкиваясь от внешней оболочки юридического лица, характеризующей его с точки зрения права и используемой вовне, Ориу в целях борьбы с концептуалистской теорией юридической фикции формулирует идею о более глубоком и гибком уровне групповой организации для использования вовне («инкорпорация», которая в тех случаях, когда речь идет об организации сотрудничества на демократических принципах, ведет к образованию юридического лица). Далее от организованной надстройки социальной группы в целом Ориу возвращается к неорганизованной инфраструктуре данной группы, к «основополагающей общности», интенсивность непосредственного восприятия которой оказывается наибольшей для членов данной группы. При этом от идеи о концептуально зафиксированной цели организации Ориу приходит к «направляющей идее действия», намного более богатой по содержанию и постоянно находящейся в движении. В рамках этой идеи предполагается спонтанная коммуникация членов основополагающей инфраструктуры данной социальной группы, хотя подобная направляющая идея не может полностью выразиться в группе, также как и непосредственное никогда не может найти свое полное выражение в рассудочном, а неорганизованное— в организованном...

Юридический опыт, на описании которого основываются все исследования Ориу, понимается им, несомненно, как опыт коллективный, поскольку «институт-вещь» или «отношение с Другим», также как и институт-оршм, или единение, являются социальными фактами, познание которых прслпо лагает совершаемые совместно и взаимосвязанные акты интуитивного pm1 познавания. Такая взаимосвязь может выражаться либо в частичном слнн нии (взаимопроникновении) сознаний, либо просто в их взаимозависимой и,

Ориу без колебаний признает, что коллективные юридические опыты, несомненно, изменчивы до бесконечности: они изменяются в зависимости от социальных групп, исторических эпох, цивилизаций, особенно он настаивает на изменчивости этого опыта в зависимости от групп, что с необходимостью приводит к юридическому плюрализму. «Тот, кто первым сказал: “ист права против права”,— изрек, как это часто бывает, огромную глупость»

(Hauriou М. Les Id?es de Duguit. P. 21, 25, n. 1). Объективные идеи целенаправленного действия, справедливости и порядка, которые в рамках юридического опыта воспринимаются благодаря своему осуществлению в фактах, во всех своих аспектах оказываются подверженными изменениям. «Абсолютный идеал может в то же время быть и относительным» (Hauriou М. Pr?cis du droit constitutionnel. Ch. 2. P. 60), — писал Ориу совершенно в духе Ф. Рау и феноменологического направления. Мыслитель солидарен с Рау и в отказе (хотя бы только в принципе) от предрассудка перманентности, неизменности идеальной сферы. Ориу помещает платоновские идеи в открытую Бергсоном длительность и настаивает на том, что переживаемые в юридическом опыте идеи целенаправленного действия и справедливости являются «идеями- действиями», находящимися в постоянном движении, постоянном становлении. Подобная интеграция идей целенаправленного действия, идей-действий, в рамки креативной длительности не только облегчает их воплощение в эмпирических фактах (ввиду того, что усилия эмпирически данных социальных коллективов и бесконечное действие идей взаимоучаствуют друг в друге и взаимно обогащают друг друга), но и подтверждает изменчивость юридических опытов, которые вынуждены следовать за становлением идей во времени.

Установление специфики юридического опыта, по сравнению с иными видами опыта в духовной сфере, основывается у Ориу, с одной стороны, на конкретизации характеристик длительности, в которую оказываются помещены непосредственные правовые данные, а с другой — на той особой роли, которую играет в данном случае опытное восприятие процесса воплощения идей в фактах. Длительность, в которую оказываются помещены воспринимаемые в рамках юридического опыта идеи, равно как и те институты, в которых такой опыт воплощается, — есть замедленная и единообразная длительность. «В рамках институтов движение изменения оказывается одновременно и замедленным, и приведенным к единообразию». «Медленное и единообразное движение социальной системы является результатом конфликта стабилизирующих сил и сил движения» (Hauriou М. Pr?cis du droit constitutionnel. 2-e ?d. P. 6, 7, 34 et suiv., P. 69 et suiv.). «Небольшое дополнение к бергсоновской идее длительности», предложенное Ориу при рассмотрении юридического опыта, состоит в разграничении не двух временных перспектив — качественного времени творческого действия и количественного, специализированного времени математических наук, а трех таких перспектив, что предполагает помещение между двумя вышеназванными видами времени еще и промежуточного, качественно-количественного времени — замедленной и единообразной длительности, в рамках которой происходило движение непосредственных данных юридического опыта, институтов и идей, которые в нем воплощены и которые удерживаются в определенном состоянии благодаря сопротивлению имеющихся в обществе систем уравновешения, для которых описываемые данные и выступают в качестве основы.

Столь драматический характер юридического опыта, в котором сталкиваются количественное и качественное, творчество и мера, движение и стабильность, в рамках непосредственных данных права Ориу пытался символизировать через конфликт между совершенно гетерогенными идеями «порядка», «безопасности» или «достигнутого мира», с одной стороны, и справедливости —с другой (Hauriou М. L’Ordre social, la justice et le droit // Revue trimestrielle du droit civil. 1927. P. 795 et suiv.). В юридическом опыте непосредственно воспринимаются обе эти противоречивые идеи, а равно и их временное равновесие в процессе реализации — такое равновесие как раз и представляет собой институт. Именно благодаря такому драматическому разрыву в рамках юридического опыта характерная для права длительность оказывается замедленной и приведенной к единообразию. Если в сфере непосредственного интегрального опыта идеи оказываются познаваемыми через их воплощение в чувственно воспринимаемых фактах и при этом не предполагается, что данные идеи проистекают из соответствующих фактов, то и в сфере юридического опыта подобное воплощение и подобный процесс осуществления представляют собой наиболее существенный элемент в непосредственно переживаемом, поскольку именно благодаря успешному осуществлению (ценность которого по меньшей мере равнозначна преследуемой в процессе осуществления ценности) и утверждаются идеи безопасности и порядка. Сталкиваясь с непосредственным юридическим опытом, теоретическое исследование вместо того, чтобы заняться освобождением идей от тех фактов, в рамках которых они постигаются, и вместо противопоставления суждений о сущем суждения^ о должном, наоборот, должно тщательно воссоздать первичную связь идей и фактов в том виде, в котором она непосредственно была схвачена в интуитивном восприятии институциональной действительности права.

Если у Ориу обращение к непосредственному юридическому опыту привело к более основательным и ценным выводам, чем у всех предшествующих ему исследователей, то метод, которому нужно было бы следовать для актуализации подобного опыта и познания его специфики, и те выводы, которые следовали из бесконечной изменчивости такого опыта, остались у рассматриваемого автора в тени.

Ориу определял специфику юридического опыта преимущественно через рассмотрение тех самых актов, которые конституируют данный опыт. Именно поэтому из поля зрения этого автора выпало противопоставление юридического и морального опыта, равно как и четкая противоположность повседневного юридического опыта очищенному юридическому опыту, актуализировать который можно только посредством философии. Отсюда и проистекает искусственное противопоставление порядка и справедливости, причем справедливость здесь оказалась вытесненной в область нравственности, тогда как именно справедливость вызывает к жизни порядок и безопасность и именно она утверждается в одном из своих многочисленных аспектов как специфический духовный элемент юридического опыта. Драматический разрыв в рамках такого опыта, на наличии которого вполне обоснованно настаивал Ориу, располагается, как мы продемонстрируем далее, в недрах самой справедливости.

Ориу, которому так и не удалось последовательно применить в своих исследованиях принцип подвижности находящихся в процессе становления идей, в конце своей научной карьеры оказался жертвой догмы перманентности и неизменности духовного мира в целом. Это — печальное влияние томизма, которое, поставив с ног на голову всю систему Ориу, возвратило его в конце жизни к авторитаризму трансцендентных, иерархичных и субординирующих тотальностей, и которое через жесткость используемых Ориу категорий и его рационализм, ривело его к вере в «неподвижный характер идеальных элементов нравственности и справедливости» (Hauriou М. Pr?cis du Droit constitutionnel. P. 47) и даже к неожиданному выводу о том, что «точка равновесия находится в буржуазном государстве» (Hauriou М. Principes du Droit public. 2-? ed. 1916. P. 372-373).

Эти тезисы находятся в полном противоречии с идеей юридического опыта, который предполагает бесконечную множественность своих элементов, причем не только чувственно воспринимаемых, но и духовных, помещаемых самим Ориу в сферу креативной длительности. Таким образом, ученый упустил ряд наиболее ценных достижений собственной мысли. Впрочем, значение Ориу состоит не столько в его системе, сколько в чрезвычайно мощных стимулах и бесчисленных глубоких предположениях, которые вытекали из используемого им метода исследования.

Дав этот сжатый критический анализ концепций своих предшественников, мы, наконец, можем изложить нашу собственную концепцию юридического опыта как насущно необходимую и незаменимую основу всякого теоретического знания о праве.

<< | >>
Источник: Гурвич Г. Д.. Философия и социология права: Избранные сочинения / Пер. М. В. Антонова, Л. В. Ворониной. — СПб.: Издательский Дом С.-Петерб. гос. ун-та, Издательство юридического факультета С.-Петерб. гос. ун-та. — 848 с.. 2004

Еще по теме § 1. Теоретические предшественники:

  1. Теоретические замечания.
  2. ВОПРОС О МЕТОДЕ РАСКРЫТИЯ И РАССЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ
  3. Т.В. Андреева Теоретический аспект проблемы общества и общественного мнения в России во второй половине XIX — начале XX в.
  4. § 1. Теоретические предшественники
  5. 2. РАЗРАБОТКА ПОЛИТИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ
  6. ПРЕДШЕСТВЕННИКИ НАУЧНОГО СОЦИАЛИЗМА
  7. ИЗУЧЕНИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОГО УТОПИЧЕСКОГО СОЦИАЛИЗМА В СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ (1917—1963)
  8. МОРИС ДОММАН ЖЕ ИСТОКИ СОЦИАЛЬНЫХ ИДЕЙ ЖАНА МЕЛЬЕ338 (К 300-летию со дня рождения)
  9. Б. «АЗИАТСКИЙ СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА» I
  10. 1.3. СОДЕРЖАНИЕ И СТРУКТУРА ОБЩЕЙ ТЕОРИИ КРИМИНАЛИСТИКИ
  11. 16.1. Теоретические основы криминалистики стран Восточной и Центральной Европы
  12. Теория А. Тойнби. 
  13. Глава 1. История формирования общей теории судебной экспертизы
  14. § 1. Эволюция представлений о юридическом процессе
  15. § 2. Современное состояние теории юридического процесса
  16. Введение
  17. 1.1. Теоретические основания определения концепта «синдром авторитарной личности»
  18. § 2. Региональный подход в системе ценностных ориентаций политических лидеров.
  19. ВВЕДЕНИЕ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -