<<
>>

СУЩНОСТЬ ПРАВА: ПО ПОВОДУ НОВОЙ КНИГИ ПРОФЕССОРА Г. Д. ГУРВИЧА Тимашев Николай Сергеевич

Юрист русской школы, проф. Г. Д. Гурвич, ныне все более входящий в круг французской науки, неутомимо работает над высшими проблемами общей теории права, в особенности над самим понятием права.

Набросок его нынешних учений можно найти еще в изданном в 1923 г. в Праге «Введении в общую теорию международного права». Две его французские книги о социальном праве, вышедшие в 1932 г., дают им значительное углубление. Ныне он продолжает свой анализ в книге «Юридический опыт и плюралистическая философия права», недавно появившейся, также по-французски.515

Гурвич принадлежит к числу тех ученых, которые понимают всю тщету чисто словесных упражнений на тему о праве, которыми полна история науки права и еще более история его философии. Он знает, что право — реальное явление. Найти и показать природу этой реальности — такова задача, которую он себе ставит вслед за покойным проф. J1. Петражицким. Свой метод он в одном из мест называет «радикальным эмпиризмом». «За повседневным опытом юристов, судей, ищущих на суде, законодателей, администраторов, подвластных, избирателей, вступающих в договоры или заключающих союзы, стоит непосредственный юридический опыт, который один дает смысл их актам». Вылущить из-под коры юридических понятий этот непосредственный опыт — вот что нужно сделать, чтобы схватить сущность права. Думаю, что, если бы Гурвич писал по-русски или по-немецки, он употреблял бы не термин «опыт», а термин «переживание». Ввиду двусмысленности термина «опыт», который в точных науках значит совсем не то, что в философии или психологии, позволяю себе подстановку терминологии и буду в дальнейшем говорить о правовом переживании.

В поисках природы основного, первичного, неразложимого переживания Гурвич сразу обнаруживает некоторую смущенность и растерянность ввиду антиномичности, внутренней трагичности этого переживания.

Оно причастно ведь двум мирам — миру сущего и миру должного; оно к тому же все время двоится между устремленностью к развитию и устремленностью к порядку, в известном смысле неподвижности. Боюсь, что тут Гурвич делает характерную для него ошибку и вкладывает свои собственные мысли и ощущения в мыслительные и эмоциональные системы других людей. Ведь трагичность и антиномичность правового переживания дана только при рефлексии высокого полета. Непосредственно данное правовое переживание, по общему правилу, спокойно и целостно. Что может быть спокойнее духа римского гражданина или современного мещанина, совершающего повседневную покупку? А для правовой жизни их переживания, право, много типичнее, нежели размышления бунтарски настроенного интеллигента о неудовлетворительности действующего права.

Этот тревожный подход к теме, к сожалению, сильно отражается на ее развитии. Нигде Гурвич не дает окончательных, притом достаточно точных формул. Приходится за него достраивать; при этом возможны, конечно, ошибки, отступления от той линии, по которой движется его мысль.

С этой оговоркой формулирую следующее определение правового переживания по Гурвичу. Правовое переживание— это совокупность коллективных признаний «нормативных фактов», т. е. фактов, в которых непосредственно воплощаются ценности. Сразу видно, что определение это лишь предварительное, так как неизвестное — «право» — оно объясняет через другое неизвестное — «нормативный факт». Этому последнему посвящена целая система суждений, к которым мы скоро вернемся. Пока же отметим, что определение это неполное. Целый ряд признаков, характерных, по Гурвичу, для права, потом в него более или менее искусственно втолковывается.

Остановимся на понятиях признания и коллективного признания.

Акты признания, говорит Гурвич, — это интуиция, несводимая ни к каким другим; им принадлежит двойственный, пассивно-активный, интеллектуально-волевой характер. Своим последствием они имеют определенные эмоции (тогда как, по Петражицкому, эмоция — как раз первичное, неразложимое в правовом переживании).

Эти абстрактные суждения Гурвич поясняет несколькими примерами, из которых приведу следующий.

Можно быть недостаточно одаренным музыкально, чтобы непосредственно воспринимать эстетическую ценность симфонии; но это не мешает «признавать» юридическую ценность требования, чтобы никто не мешал аудитории слушать, и даже переживать эмоцию негодования при попытке нарушить это требование. В действенном признании ценности заключается «ядро» права. Так я позволил бы себе формулировать мысль Гурвича.

По своему составу интуитивное признание, составляющее сущность правового переживания, сложно; в нем взаимно проникаются: 1) интуитивное признание моральных ценностей и 2) интеллектуальное признание меры, типичного. Ибо признавать можно только более или менее общее, типичное, а не единичное. Юридическое переживание, таким образом, охлаждает пыл морального переживания и подвергает логической обработке заключающиеся в ней духовные (интеллектуальные?) элементы. Это промежуточное образование между моральным и логичным. Комбинация морального и логичного образует характерную для права сферу справедливости. Отмечу, что уже в этих суждениях проступает затрудненность «радикального эмпиризма» для исследователя, который, подобно Гурвичу, погружен в бесконечно сложную атмосферу современной философии, в особенности немецкой.

Перейдем к моменту коллективного признания. Акты индивидуального признания имеют смысл правовых, только если эти признания — сходящиеся, если это схождение выражается в частичном слиянии сознаний или по крайней мере в их частичной зависимости. Только при наличности такого коллективного признания нормативный факт создает авторитет, без которого не может быть права. Чисто индивидуальное признание, не связанное с коллективным, не образует правового переживания. Но, конечно, невозможно коллективное признание индивидуальных прав. Однако правовые переживания не вполне однородны. Они различаются в зависимости от того, относятся ли к индивидуальному праву «сочетания» (координации) или к социальному праву «включения» (интеграции). В первом случае дело идет о схождении актов сознания, остающихся Обособленными и лишь обнаруживающими взаимную зависимость; во втором — дело идет о таком схождении, которое оказывается как бы причастностью к единому акту.

Правовые переживания первого рода возможны лишь на основе таких же переживаний второго рода. Вот почему социальному праву включения принадлежит первенство сравнительно с индивидуальным правом сочетания.

Коллективные акты признания имеют своим предметом «нормативные факты». Добраться до их природы, по мнению Гурвича, нелегко. Непосредственно объектами признания кажутся твердые и установленные правила, ощущаемые как действующие, позитивные. Но это, по его взгляду, только более или менее пустая рамка, которая наполняется конкретной жизнью лишь благодаря вмешательству подвижного и динамичного, неорганизованного или интуитивного права. Этот более глубокий слой невидимо присутствует даже там, где признание в первую очередь направлено на статичное и организованное право; во многих же случаях признание обращено непосредственно на это подвижное право, за отсутствием наперед данной регламентации.

Но никакая норма права, даже свободного или динамичного, не может довлеть себе. Она требует какого-то обоснования свой обязательной силы — лежащего под ней «нормативного факта», прямо воплощающего ценность в чувственно распознаваемом социальном факте. Ибо всякая норма покоится на ценности, которая ей предшествует и выделяется из нее только при виде поведения — этой ценности противного или ее в недостаточной мере осуществляющего.

Выходит так, прибавим от себя, что за готовыми внешне законодательными нормами стоят живые ценности, которые способны, по мере надобности, рождать все новые и новые нормы для решения возникающих случаев.

Теперь нужно было бы методом «радикального эмпиризма» установить, каковы нормативные факты, последние объекты притязаний, характерных для правового переживания. Но нет! Место радикального эмпиризма занимает размышляющий философ. Из взаимного проникновения морального опыта и опыта логических идей, образующих сущность правового опыта, выводится, что критерием отличия между нормативным фактом, т. е. первичной данностью права, и иными общениями является способность к организации, к твердой регламентации.

Тут — совершенно очевидный логический скачок; ибо ниоткуда не следует, чтобы нормативный факт мог сопоставляться с какими-то «другими» общениями; раз он сопоставляется, то, значит, он сам — общение. В результате единственным чувственно распознаваемым фактом, воплощающим ценности, является общение.

Подчеркиваю, что ценность общения и обоснование этой ценности права устанавливается Гурвичем отнюдь не методом радикального эмпиризма. Ценность общения для него — верховный догмат, определяющий не только его воззрения на природу права, но и его правно-политические воззрения. Но если признать, что ценность общения есть в сущности единственная ценность, непосредственно воплощающаяся в факте, то его теория права очень упрощается. Правовым переживанием оказывается коллективное признание ценности общения и всего того, чем оно себя окружает. Это окружение — отчасти «твердые», «формальные» нормы, отчасти нормы интуитивного права. Добавлю, что «общение» Гурвич понимает как «включение» людей в группу, совершенно игнорируя столь обычное в недрах общения отношение властвования-подчинения, а вместе с тем и личное начало в праве.

Я не вполне убежден, что схватил последнюю сущность мысли Гурвича. Но вопрос о правовых конфликтах он неизменно решает при помощи сравнения разных общений, а все приводимые им примеры сводятся именно к ценности общения. Вот один из характернейших: «Образована некая группа, скажем, профессиональный союз или кооператив. Этот чувственно воспринимаемый факт приобретает большую юридическую ценность в глазах всех членов организации. Они интуитивно признают ее как нормативный факт, самое существование которого частично воплощает справедливость. Некоторые члены недовольны уставом или ведением дела со стороны правления. Но, связанные интуитивным признанием «нормативного факта» существования группы, они воздерживаются от того, чтобы выйти из нее или ее разрушить, что показалось бы им несправедливым. Чтобы решиться на разрыв с нормативным фактом, они должны обратиться уже не к юридическому, а к моральному опыту».

Боюсь, что весь пример свидетельствует о крупнейших недоразумениях.

Прежде всего непонятно, почему члены группы приписывают ее существованию большую юридическую ценность. Для них это будет скорее техническая ценность, способ осуществления практических целей, а вовсе не способ осуществления идеала справедливости. Поскольку же существование группы связано с правовыми переживаниями (связанности членов уставом), возможен разрыв с ней как раз на почве правовых переживаний (в смысле Гурвича): члены группы могут выйти из нее потому, что устав покажется им несправедливым или несправедливым ведение дел правления.

Продолжу свой путь и остановлюсь на мыслях Гурвича об интуитивном праве, восполняющем, по его мнению, формальное право и вместе с тем образующим положительное право; положительное право, по его верному взгляду, покрывает все право, тогда как понятие естественного права не может быть защищаемо.

Признавать интуитивное право, по мысли автора, означает признавать существование в данной социальной среде некоторого действующего права, заранее предустановленного техническими процедурами (например, наличностью закона), а познаваемого только посредством прямой интуиции нормативных фактов. Относительное значение интуитивного права и права формального колеблется. С одной стороны, в нормальные периоды формальное право преобладает над интуитивным, тогда как в революционные периоды первенство принадлежит интуитивному. С другой стороны, есть сферы, где уместно только интуитивное право; сюда относятся дисциплинарные меры против государственных служащих, дискреционное право администрации, право судьи разрешать, по усмотрению, конфликт при отсутствии установленной нормы; наоборот, есть сферы, где уместно только формальное право; таковы, например, вопросы о разделении чиновников на классы, производство перед судами, порядок возведения в академические степени. Но в большинстве случаев между формальным и интуитивным правом дана свободная конкуренция, и их конфликты разрешаются в зависимости от того, какое из них лучше соответствует нормативному факту, ими констатируемому. Наконец, интуитивное право образует как бы глубочайшую основу действия права формального. «Как установить, — спрашивает автор, — не вступает ли формально безупречный закон в конфликт с идеальной структурой права? С другой стороны, закон или автономный статут могут остаться на бумаге, обычай или судебная практика — выйти из употребления. Необходимо поэтому располагать «источниками источников», такими источниками права, действенность которых была бы заключена в них самих».

Чтобы окончательно уяснить, что понимает Гурвич под интуитивным правом, приведу еще два примера. После освобождения рабов в Соединенных Штатах, говорит он, интуитивное право большинства белого населения осталось рабовладельческим. Равным образом, после установления демократии в известных социальных кругах сохраняется интуитивное право, благоприятное аристократии и автократии. Совершенно ясно, что термином «право» Гурвич злоупотребляет. Право Соединенных Штатов с 1865 г. не знает больше рабовладения; чехословацкое право с самого своего возникновения не знает ни аристократии, ни автократии. Рабовладельческим в одном случае, аристократически-автократическим — в другом может быть только субъективное правосознание отдельных лиц или групп.

Здесь мы подходим к корню вопроса. Гурвич, следуя за Петражицким, хочет в сущности определить не право, а все то, во что право входит в качестве некоторого ингредиента. Субъективное правосознание — это представление о желательном праве, о возможном праве, о будущем праве. Но желательное право, возможное право, будущее право — это не право. Оно не действует, не образует звена в той системе управления поведением людей, которая искони называется правом. Сам Гурвич хорошо знает о существовании образований подобного рода. Чисто автономное (естественное) право, говорит он, не право, а высказывание о праве с точки зрения морального идеала. Эти его слова вполне применимы ко множеству его рассуждений об интуитивном праве.

Гурвич скажет, пожалуй: рабовладельческие элементы в американском правосознании приводят к тому, что негров не пускают в одни школы или вагоны с белыми; аристократические элементы в правосознании некоторых классов в средней Европе отражаются в социальном общении, приводят, например, к неприглашению на праздники в известной среде выходцев из другой среды. Господствующее мнение, по моему взгляду, совершенно правильно относит такие явления не к области права, а к области нравов, особенность которой, по-видимому, отрицает Гурвич.

Отмечу, однако, что сфера интуитивного права у Гурвича весьма разнообразна по составу. Наряду с такими явлениями, которые правильнее выделять из сферы права, он относит сюда и случаи, когда «формальное право» работает методом отсылки. Так, дисциплинарная коллегия решает вопрос о том, совместимо ли поведение данного чиновника с достоинством класса государственных служащих не на основании готового заранее текста, а на основании информации об убеждениях, господствующих в известной среде; администратор, пользующийся своим дискреционным правом, оценивает положение с точки зрения целесообразности; судья, решающий спор «на основе общего духа законов», фактически строит норму, которую затем немедленно применяет— так даже формально предписывает ему поступать швейцарское законодательство.

Казалось бы, перед нами действительно какая-то особая сфера права, не покрываемая «формальным правом». Дело, однако, в том, что фактически нет ни одной правовой сферы, где не приходилось бы применять подобные приемы. Неужели же Гурвич думает, что судебное производство целиком определяется писаным правом, или прецедентами? Нет, суду постоянно приходится создавать прецедент, т. е. решать вопрос, прямо не предусмотренный в писаном праве. Равным образом, при распределении чиновников по классам или при возведении в академические степени (беру примеры самого Гурвича) строится много дополнительных норм, прямо нигде не формулированных.

Формальное право по существу полно отсылок к неправовому материалу — к моральным оценкам, к оценкам с точки зрения нравов, к оценкам с точки зрения целесообразности, к оценкам с точки зрения субъективного правосознания и т. д. Ибо право погружено в жизнь, будучи по существу двухприродным, относясь и к миру ценностей, и к миру фактов. А к числу последних относится существование неправовых оценок. Обращение к этим неправовым оценкам всегда производно, покоится на предписании «формального права». Это «правовое поведение», т. е. поведение, определяемое правом. В нем есть правовой ингредиент, но в своей целостности это не есть «право».

Мой вывод таков: Гурвич, как и Петражицкий, не доказал существования интуитивного права. Всякое право не только положительно, но и формально в смысле Гурвича, т. е. распознаваемо при помощи формальных источников. Другое дело— их число и классификация. В этом отношении преодоление Петражицким и его учениками старого триптиха — закон, обычай, судебная практика — дело большой научной важности. Формальных источников, несомненно, много больше.

Не думаю, однако, чтобы Гурвич делал полезное дело, вводя в список формальных источников «социальные декларации» (обещания или программы, заявленные от имени групп), или «признание нового положения вещей теми, кому оно идет во вред». В первом случае дело идет всего лишь о высказываниях, касающихся субъективного правосознания (хотя бы коллективного), во втором — о правовых актах, т. е. актах, не творящих нового объективного права, а осуществляющих уже данное.

Множественность источников права, правильно подчеркиваемая Гурви- чем, ставит вопрос об их иерархии. Решается он им интуитивно. «Надо принять во внимание, — говорит он, — соотношение между функциональными и надфункциональными общениями». Надфункциональные общения — это такие, которые могут выражаться только во множестве равноценных организаций, которые не терпят над собой единой надстройки. Такова нация (которую Гурвич отличает от государства как организации с политической функцией) и «международное общение». Относящиеся к ним нормативные факты, очевидно, первенствуют над нормативными фактами, относящимися к определенным функциям. Интуитивное право, с ними связанное, и дает правила разрешения конфликтов между нормативными фактами, включенными в их состав. А чтобы осуществить ценности, отвечающие ее призванию, каждая нация должна найти свое место в международном общении.

Так «строится» излюбленный догмат Гурвича— примат международного общения. Подчеркиваю, что это — догмат. От «радикального эмпиризма» при его обосновании не найти и следа. Как многие части системы Гурвича, он может быть выведен только из некоторых априорных суждений, сильно смахивающих на отвергаемое им естественное право. Полагаю, что метод «радикального эмпиризма» мог бы дать только один результат — примат источников, связанных с высшей в данной среде политической властью, т. е. в исторический период, с государством.

Не имею возможности, за недостатком места, остановиться на любопытных, но также вызывающих критику суждениях Гурвича о формальных или вторичных источниках права, как он называет закон, обычай и т. д., и перехожу к развитию им в более полное предварительного, неполного определения права, приведенного выше. Это развитие имеет своей основой идею справедливости.

Справедливость, по мнению Гурвича, не совсем чужда моральному идеалу, но и не тождественна с ним. Это — существенный способ реализации морального идеала. Но справедливость отличается от морального идеала своей внутренней структурой. Это—логизация, обобщение морального идеала. Отношение между справедливостью и правом совсем иное, нежели отношение между моральным идеалом и эмпирической моралью; оно скорее напоми нает отношение между логической категорией и отвечающим ей предметом. Поэтому совершенно невозможно выводить из справедливости конкретное право.

Истинная роль справедливости — быть основанием общего понятия права. Вспомним, например, что Калигула назначил сенатором своего коня. Что это — правовой акт? Если всякое право должно осуществляет справедливость — конечно нет!

Из природы справедливости как логизации морального идеала вытекает, что право — эта попытка осуществить справедливость в известной социальной среде — имеет совершенно определенные свойства. В частности, в праве притязаниям одного точно соответствуют обязанности другого, тогда как мораль императивна и одностороння, а ее требования безграничны и строго индивидуализированы. Как логизация морального идеала справедливость переменчива. Возможно и одновременное существование в данной общественной среде нескольких взглядов на идеальную структуру права. Так, в борьбе между группой предпринимателей и группой рабочих дело идет не только о конфликте между двумя первичными правовыми порядками, но и о конфликте между двумя взглядами на справедливость (противоположение между «пролетарским» и «буржуазным» правом).

Отмечу, что во всех этих суждениях опять нет ровно ничего от «радикального эмпиризма». В частности, в положительном праве конфликт между буржуазным и пролетарским правосознанием как-то разрешен — чаще всего на компромиссной основе. Противостоит же этому единому положительному праву два коллективных правосознания, две серии представлений о том, каким должно бы было быть право. Это — типичные оценки права с точки зрения морального идеала, которые сам Гурвич отказывается включать в область права.

Возвращаюсь к ходу мыслей Гурвича. По его мнению, идея справедливости дает критерий для отличия подлинного правового переживания от иллюзий, которые могут быть как индивидуальными, так и коллективными. Отдельному переживанию тогда принадлежит правовой характер, если оно допускает включение в бесконечное целое справедливости в качестве необходимого элемента. Юридические на вид ценности, не способные к такому включению и друг друга исключающие, — только аберрации, иллюзии. Такое рассуждение может быть применено и при сопоставлении эманаций разных правовых очагов, распространяющихся в той же среде. Интуитивные акты признания, касающиеся частных обещаний, предполагают признание более широких нормативных фактов. Отсюда — новое подтверждение мысли о примате международного общения. Не стоит, кажется, подчеркивать, что это второе «доказательство» не сильнее первого.

В дальнейшем для права отыскиваются такие свойства, как связанность с поддержанием порядка и действенность, в дополнение к уже отмеченной двусторонности. А в результате Гурвич приходит к следующему, на мой взгляд, совсем неотчетливому определению права: «Положительное право есть единство между квалифицированным авторитетом, не совпадающим с самим правилом, и его действенностью в данной социальной среде. Квалифицированный авторитет — это авторитет, осуществляющий справедливость и воплощающий положительные ценности. Основой обязательности права представляется, таким образом, связь и взаимное проникновение трех элементов: авторитета, ценности и действенности. Источник положительного права — это квалифицированный авторитет, на который опирается обязательная сила права и который самим своим существованием, воплощающим ценности, дает гарантию действенности этого правила».

Не пытаюсь дать пояснения. Думаю, это сделает в одном из своих ближайших трудов неутомимый автор. Ему предстоит, конечно, когда-нибудь сделать выбор между подлинным «радикальным эмпиризмом» и оперированием понятиями, которые лишь с большим усилием и не без натяжек можно привести в связь с непредвзятым анализом правовой действительности. Я тем более жду объяснений, что система мыслей Гурвича вызывает критику, но представляет большую ценность и заслуживает того, чтобы быть когда-либо представленной в окончательном, ясном и непротиворечивом виде.

В дополнение к той «попутной» критике, какой было полно предшествующее изложение, позволю себе следующие общие замечания.

Г. Д. Гурвич напрасно считает правовое переживание первичным, неразложимым. Первично в нем то самое «ты должен», как и в морали (религиозной или светской), и в разных ветвях нравов. На ранних стадиях культуры это «ты должен» еще не дифференцировано, еще не может быть с уверенностью отнесено последующим анализом именно к праву, морали или нравам. Задача анализа, по-моему, в том, чтобы найти дифференцирующий момент. Я полагаю, что лежит он не в содержании конкретного долженствования и не в смысле его, а в одном привходящем обстоятельстве — в признании и поддержке со стороны власти (не непременно государственной); явление же власти, по-моему, столь же первично и неразложимо, как и переживание «ты должен». Из комбинации двух первичных данностей и возникает право, явление лишь вторичное, не имеющее собственного «логоса».5

Мое понимание права, как и предлагаемое Гурвичем, отдает дань двух- природности права, его причастности и миру фактов, и миру ценностей. Он видит эту двухприродность в признании нормативных, т. е. ценностных, фактов; я — в действовании (факт) нормы (ценность).

Введение в понятие права элемента властности органически чуждо Гурвичу. Хорошо понимая безвкусность теорий «безличного властвования норм» в духе Краббе, он ищет пути обосновать право коллективистически, что и находит выражение в его взгляде на общение как последнюю основу права. Не пытаюсь отрицать этой коллективной основы, но думаю, что праву присуще и личное начало, в наши дни в нем опять ярче проступающее, чем было недавно. Не сомневаюсь, что работа, доведенная до конца методом «радикального эмпиризма», дала бы результаты, в которых наглядно проступила бы неразрывная связь права с властвованием и подчинением, которая Гурвичу кажется лишь досадной аберрацией.

<< | >>
Источник: Гурвич Г. Д.. Философия и социология права: Избранные сочинения / Пер. М. В. Антонова, Л. В. Ворониной. — СПб.: Издательский Дом С.-Петерб. гос. ун-та, Издательство юридического факультета С.-Петерб. гос. ун-та. — 848 с.. 2004

Еще по теме СУЩНОСТЬ ПРАВА: ПО ПОВОДУ НОВОЙ КНИГИ ПРОФЕССОРА Г. Д. ГУРВИЧА Тимашев Николай Сергеевич:

  1. СУЩНОСТЬ ПРАВА: ПО ПОВОДУ НОВОЙ КНИГИ ПРОФЕССОРА Г. Д. ГУРВИЧА Тимашев Николай Сергеевич
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -