<<

МОЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ДНЕВНИК Гурвич Г. Д.

Два первых года моего обучения в университете (1912-1914), проведенных зимой в России, а летом — в Германии, посвященных получению юридического образования, а также чтению работ ведущих созидателей политических доктрин, были насыщены размышлениями о различных тенденциях неокантианской философии: Коген, Наторп, Кассирер, Риккерт, Виндельбанд, Фолькельт, Ренувье, Хамелин...

В итоге эти работы вызвали у меня сильную негативную реакцию против неокантианства любого рода — против его закамуфлированного платонического идеализма, антипсихологизма и довольно- таки примитивного антисоциологизма. Ни спор между Тардом и Дюркгеймом, ни вызывающий социологический формализм Зиммеля не дали удовлетворения моим запросам, и я обратился к Вильгельму Вундту. Он предложил мне изучать экспериментальную психологию в его лаборатории, для того чтобы лучше понять написанную им работу «Психология народов». Единственным преимуществом, которое я извлек из этого обучения, впрочем, весьма недолгого, было то, что эксперименты показали мне невозможность непосредственного «психофизиологического параллелизма», продемонстрировали несовпадение между переживаемым временем, концептуализированным нрсмепем и, еще более очевидно, между измеряемым, качественным и пространственным временем, поскольку все эти виды времени должны дифференцироваться.

В тот период я начал читать и изучать Анри Бергсона. Его труд «Непосредственные данные сознания» помог мне избавиться от экспериментальной психологии Вундта, а исследования «Материя и память» и «Творческая эволюция» освободили меня от пут кантианства и неокантианства и привели к идеализму, свободному от учения о предопределении. Вместе с тем спиритуалистическая направленность бергсоновского реализма, проявившаяся в «Творческой эволюции», равно как и его скрытый индивидуализм, в рамках которого разделялись «глубинное Я» и «поверхностное Я» — единственный участник общественной жизни, беспокоили меня и остужали мой юношеский задор.

За несколько месяцев до Первой мировой войной я прослушал в Гейдельберге курс Эмиля Ласка, который посредством строгой диалектики, заимствованной у Фихте, пытался превзойти идеализм, оставаясь в пределах собственно неокантианства. Кроме пробуждения интереса к Фихте, я обязан этому мыслителю и за знакомство с Максом Вебером. В то время в социологии этого автора видели оправданную реакцию против системы Рик- керта, сводившего всю научную методологию либо к генерализации, либо к индивидуализации, забывая при этом о типологическом методе, который свойственен основанной на понимании (Verstehen) социологии.

К этому моменту я завершил мою студенческую работу на русском языке «Политическая доктрина Феофана Прокоповича и ее европейские источники: Гроций, Гоббс и Пуфендорф», представленную на университетский конкурс. ’Золотая медаль, которой я был удостоен за эту работу в 1915 г., предопределила мою академическую карьеру. Так, вернувшись в предреволюционную Россию, я после защиты магистерской диссертации (1917 г.) был оставлен в Петроградском университете для подготовки к профессорскому званию, что подразумевало получение научного звания, необходимого для преподавания в системе высшего образования.

В университетские годы, т. е. до момента получения научного звания и начала чтения мною курса лекций в Петроградском университете (который я оставил несколько месяцев спустя, эмигрировав сначала в Чехословакию, )атем, в 1925 г., во Францию, где в 1929 г. получил французское гражданство), в моем сознании укрепились некоторые тенденции, которые проявились в большинстве последующих работ.

А) Первоначально мой интерес к реализму (который сегодня занимает центральное место в моем мировоззрении) сблизил меня, хотя и ненадолго, с двумя русскими философами: Н. О. Лосским и С. Л. Франком, а через них — со славянофильскими идеями, характерными для православной религиозной философии. Но опасность мистицизма вернула меня к диалектическому критицизму (который научил меня проводить различие между схваченным посредством интуиции и познанным, предполагающим наличие некоторого суждения) и реалистическому плюрализму, противостоящему любой монистической редукции Многого к Единому.

Так я набрел на абсолютный реализм у Фихте позднего периода, в рамках которого этот философ столкнулся с проблемой «фактичности» (Faktizit?t) через анализ постоянной конкуренции и сотрудничества интуиции и диале!сгики. B) Исследование истории социальной философии особенно помогло мне сконцентрировать внимание на всех доктринах, являющихся одновременно и антииндивидуалистическими (т. е. утверждающими наличие ни к чему не сводимой социальной действительности), и антиэтатистскими (т. е. отказывающимися отождествлять социальное Целое с одним из его секторов и возможных выражений — с государством). Подобную расширенную концепцию социума я искал у Сен-Симона и Прудона, у Гроция, Лейбница, Фихте и Краузе, и в более отдаленном периоде истории — у Аристотеля. Результаты этих исследований отображены в моей докторской диссертации «Идея социального права» (1932 г.), о которой я расскажу чуть позднее.

Проводимые исследования поставили передо мной проблему загадочности, характерной для доктрины Жан-Жака Руссо — крайнего этатиста для одних и анархиста — для других, индивидуалиста — для одних и защитника коллективизма — для других. Меня очень заинтересовала его концепция «всеобщей воли», противопоставляемой не только воле большинства, но и воле «всех» и тождественной для каждого индивида (в силу чего и индивид, и социум возрождались к новой жизни благодаря «общественному договору»). Более того, в категорическом императиве Канта я видел не что иное, как слабое отражение социальной философии Руссо. В своей книге «Руссо и Декларация прав» (1917), хотя и защищая Руссо от обвинений в противоречивости и ища возможности продемонстрировать глубину его диалектики, я все же попытался указать и на неудачу его замысла — рассматривать социальную действительность в качестве обобщения индивидуального сознания.

Несмотря на то, что критика в адрес Руссо не казалась мне всегда достаточно глубокой, Прудон со своей позитивной доктриной произвел на меня гораздо большее впечатление.

Меня с легкостью покорили его концепция социального как некоей сущности, которая не может (не будучи при этом отчуждаемой) проецироваться вовне участников социальной жизни ни в качестве высшего существа, ни в качестве второстепенного объекта; его фундаментальный социальный плюрализм, пытающийся найти равновесие между многочисленными группами; его отрицательная диалектика; демонстрация относительности всякого социального прогноза; его концепция человеческого творчества, берущего верх над предустановленным прогрессом. Если я когда-то и был прудонистом, так только в начале моей научной карьеры. Через Прудона я пришел к изучению французских теоретиков революционного синдикализма (в т. ч. и Сореля), к которым я никогда не питал особой склонности. С точки зрения той социальной доктрины, которой я придерживался в период двух русских революций (февраля и октября 1917 г.), я был абсолютным сторонником прудонизма и синдикализма (с отставанием лет на десять, по сравнению с Францией). Впрочем, подобные воззрения очень хорошо совмещались с возникновением «заводских советов», со свойственной им тенденцией избирать представителей не только в «центральные советы», обладающие политической властью, но и в «производственные советы» на предприятиях. Английский гильдейский социализм, вступивший в период своего расцвета после Первой мировой войны, тем более не мог оставить меня равнодушным. C)

Ко всему сказанному добавился и опыт русской революции. Наблюдая и чувствуя неодинаковые реакции разных социальных слоев, групп и классов, профессиональных союзов, первичных объединений, советов, новых и старых организаций, присутствуя практически при полном разрушении прежней социальной структуры, у меня возникло немало идей, которые в дальнейшем вели меня в моих научных исследованиях: 1) социальное право рождается спонтанно и независимо от государства и его юридических конструкций, причем его взаимоотношения с государством могут принимать разнообразные формы; 2) существуют глубинные уровни социальной действительности, иерархическое положение и взаимоотношения которых друг с другом постоянно меняются, то противореча друг другу, то переплетаясь между собой; 3) первичным элементом социологического анализа является не только индивид, но и социальная группа как микрокосм форм социабельности; 4) социальные классы и глобальные общества реально существуют как макрокосм социальных групп; 5) присутствует возможность общественного устройства на основе коллективного планирования экономики и федералистической концепции собственности.

Я очень хорошо помню ту памятную прогулку с моей женой по набережной реки Карповка в Петрограде, когда весь весенний вечер 1920 г., за несколько месяцев до нашего отъезда из России, я излагал ей принципы моей будущей социологии, общие черты моего учения о социальном праве и, в конечном счете, мою концепцию децентрализованного коллективного планирования...

Поскольку реализм и релятивизм в социологии были доведены мною до их крайних выражений, то термин «диалектический гиперэмпиризм»2 наилучшим образом обозначает используемую мною социологическую методологию. Ком- плементарности, взаимные импликации, двусмысленности, поляризации и взаимообусловленности перспектив, имеющие место между микросоциологическими типами, типами социальных групп и классов, типами глобальных обществ; между глубинными уровнями социальной действительности, иерархический порядок которых каждый раз меняется сообразно изменению типа глобальной или локальной социальной структуры; между тотальными социальными явлениями, не входящими в структуру элементами, социальными структурами и организациями; между общей социологией и отдельными отраслями социологии; наконец, между социологией, историей и этнологией, — все перечисленное и дает представление

о моей методологии. Конечной целью этой методологии является социологическое объяснение, которое в случае приобретения им причинно-следственного характера увязывается с объяснением историческим. Одна из тайн имеющей в социологии место связи между теорией и эмпирическими исследованиями, если не брать в расчет собственно проверку на опыте и постоянное обновление рабочих гипотез, заключается в том ценном материале, который история предоставляет в распоряжение социологии. Впрочем, и сама история нуждается в первую очередь в социологической типологии и в социологическом изучении социальных структур.3 Здесь, после долгих лет отчуждения, и произошла моя новая встреча с Марксом... Этот же самый диалектический гиперэмпиризм вел меня в моих исследованиях о социальных закономерностях и человеческой свободе (одноименная книга вышла в свет в 1935 г.).

Я попытался показать, как закономерности и свобода могут взаимно проникать друг в друга, и предпринял социологическое исследование изменений свободы в различных социальных условиях. Всегда незаконченный плюрализм социальных закономерностей и их относительная унификация (через никогда не прекращающиеся стремления и конфликты) в рамках собственно социологического детерминизма меняются каждый раз со сменой типа глобального общества, оставляя при этом простор для вмешательства человеческой свободы (как индивидуальной, так и коллективной) в общественную жизнь. Именно в названной выше работе я поднял вопрос о множественности социального времени, и данному вопросу я посвятил курс общедоступных лекций в Сорбоннском университете в 1957-1958 гг.519

Уже в период временного пребывания в Соединенных Штатах мое внимание привлекла проблема, поднимаемая социологией познания. Мне долго казалось, что ни социологию нравственности, ни социологию права нельзя рассматривать с исключительно релятивистских и реалистических позиций без обращения к помощи социологии знания. Мне очень импонировало, как данную проблему ставили Шелер, с одной стороны, и Леви-Брюль — с другой. Изучение проблемы символов и знаков как способов выражения и распространения информации еще более усилило мой интерес. Проблема идеологии, которая, как мне казалось, не была достаточно прояснена за весь период от Маркса до Мангейма, также подтолкнула меня в том же направлении. В 1944-1945 гг. я прочел в Гарвардском университете курс лекций по социологии знания, в рамках которого я подверг жесткой критике все ранее сформулированные по данному вопросу концепции. В дальнейшем я вернулся к этой проблематике в моих общедоступных лекциях в Сорбонне, на моих семинарах в Практической школе высших исследований (Ecole pratique des Hautes Etudes), в ряде публикаций. Я пришел к выводу о необходимости проведения различия между разными видами знания (чувственное познание внешнего мира; политическое знание; техническое, научное и философское знание), для которых характерна различная интенсивность функциональной взаимосвязи с социальной средой и иерархический порядок которых в системе знания меняется в зависимости от типов глобальных или локальных социальных структур. Выделяя в рамках каждого вида знания его формы, разнящиеся в зависимости от социальных структур (мистическая и рациональная, интуитивная и рефлективная, концептуальная и эмпирическая, спекулятивная и позитивная, символическая и непосредственная, индивидуальная и коллективная формы), я обнаружил множество отправных точек для конкретного эмпирического изучения проблем социологии знания. Последняя отказалась при этом от какой-либо конкуренции с эпистемологией (которой социология знания может лишь ставить вопросы, но не отвечая на них сама), равно как прекратила начинать свои исследования с конца и уже не решает с наскока чрезвычайно деликатную проблему социологической перспективы философских доктрин, которые оказываются более долговечными, чем те социальные структуры, в которых они зародились; такие доктрины через столетия могут вновь воскресать.

Редактируя свою работу «Введение в социологию знания», которую собираюсь завершить в ближайшем будущем,520 я был вынужден возвратиться к проблеме социальных классов — этих сверхфункциональных макрокосмов социальных групп. Данной проблеме я посвятил курс общедоступных лекций (тираж курса этих лекций был выпущен с помощью множительной техники), который должен послужить предметом отдельной книги.

Используемая мною для исследования проблем социологии познания методология привела меня к возобновлению разработок в сфере социологии нравственности. В общедоступном курсе лекций, прочитанном мною в 1957-1958 гг. в Сорбонне, детально развивая ту тему, которую я затронул в 1948 г., я в общих чертах обозначил содержание моей работы «Введение в социологию нравственности». Все выделяемые мною виды нравственности (традиционная нравственность, финалистская нравственность, нравственность добродетелей, нравственность мгновенных суждений, императивная нравственность, нравственность идеальной символики, нравственность стремления, нравственность творчества) оказались еще более тесно связаны с социальной действительностью, чем виды знания. Оказывается, социология нравственности может установить функциональные корреляции между участками социальной действительности и видами нравственности в пределах гораздо более обширной иерархии, чем социология знания. Ведь микросоциологические элементы социума и неструктурированные группы в аспекте этики также могут выступать в качестве автономных элементов социальной действительности. При сопоставлении феномена нравственности с социальными классами, и особенно с типами глобальных социальных структур, при констатации изменчивости иерархизированных систем видов нравственности, равно как и изменения в их недрах направленности форм нравственности (рациональная или мистическая, интуитивная или рефлексивная, ригористическая нравственность или же нравственность, рассматриваемая в качестве «дара природы», суженная или расширенная, та, которой строго следуют, или та, которую игнорируют, коллективная или индивидуальная), становится очевидным, что такое исследование ведет к наиболее конкретным и наиболее полным результатам. В данном вопросе социология нравственности, призывая к эмпирическим исследованиям, опять-таки не конкурирует с философией нравственности, но ставит для последней новые проблемы.521

Я обрисовал настолько объективно, насколько смог, те вехи, которые указывали мне путь в моих основных работах, вплоть до самых поздних. В завершение позволю заметить, что судьбе было угодно, чтобы я зачастую шел «против течения» в моих размышлениях и в моих усилиях. Ритм моего мышления практически всегда не совпадал с тем направлением мысли, который был в моде. Поэтому я, если можно так выразиться, по своему призванию «изгнанный из стада». Большинство современных американских и французских социологов считают меня «философом», ошибшимся дверью; а «философы» смотрят на меня как на «предателя», который уже давно покинул их лагерь.

Но подобное изолированное положение, зачастую болезненное, было для меня довольно естественным: моя жизненная позиция подразумевает необходимость тесного сотрудничества не только между теорией и эмпирическим исследованием, но также и между социологией и философией (при условии, что обе они откажутся от догматизма и «империализма»). Наблюдая друг за другом и друг друга критикуя, социология и философия могут и должны, сохраняя при этом свою автономию, ставить друг другу вопросы, которые в сущности могут быть разрешены только в их непрестанном взаимодействии... И только после того, как будет воспринят подобный взгляд на данную проблему (который я конкретизировал в статье «Социология и философия», написанной для «L’Encyclopedie fran?aise» (Vol. XIX. 1957), я могу надеяться на то, что эти два «клана» прекратят меня преследовать.

<< |
Источник: Гурвич Г. Д.. Философия и социология права: Избранные сочинения / Пер. М. В. Антонова, Л. В. Ворониной. — СПб.: Издательский Дом С.-Петерб. гос. ун-та, Издательство юридического факультета С.-Петерб. гос. ун-та. — 848 с.. 2004

Еще по теме МОЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ДНЕВНИК Гурвич Г. Д.:

  1. 4.1. Моя первая компания Adventure Races
  2. «ИДЕЯ СОЦИАЛЬНОГО ПРАВА» ЖОРЖА ГУРВИЧА Жан-Марк Трижо
  3. СУЩНОСТЬ ПРАВА: ПО ПОВОДУ НОВОЙ КНИГИ ПРОФЕССОРА Г. Д. ГУРВИЧА Тимашев Николай Сергеевич
  4. МОЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ДНЕВНИК Гурвич Г. Д.
  5. КОЛЛЕКТИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПРАВАМИ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ
  6. 4.1. Моя первая компания Adventure Races
  7. виды интеллектуальных сообществ по характеру выполняемых функций
  8. 15. ЖИЗНЬ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. В. КОЛЧАКА В ИСТОРИЧЕСКОЙ Л ИТЕРАТУРЕ 15. ЖИЗНЬ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. В. КОЛЧАКА В ИСТОРИЧЕСКОЙ Л ИТЕРАТУРЕ
  9. Дневники, мемуары
  10. ГЛАВА 1 Решетка интеллектуальных моделей
  11. История восприятия фильма
  12. Один день из моей жизни
  13. АВТОРСКАЯ КОЛОНКА В ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ: ЖАНРОВАЯ СПЕЦИФИКА А. Н. Потсар
  14. 19.1. Способы повышения эффективности интеллектуального труда
  15. РЕВИЗОР
  16. Приложение Об интеллектуальном творчестве
  17. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ИЛИ ПОСТОРОННИМ В...: ПУТЕМ КАСТАНЕДЫ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -