<<
>>

С.П. Перегудов, ИМЭМО РАН КОНСОЛИДАЦИЯ ГОСУДАРСТВА, ИДЕНТИЧНОСТЬ И ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЕ ПРАВЛЕНИЕ

Современная российская политология рассматривает консолидацию

государства прежде всего с точки зрения прочности уз, связывающих политическое сообщество в целостное, гомогенное образование, во многом определяющее его место в системе международных, межгосударственных отношений178.

Я пытаюсь рассматривать консолидацию под иным углом зрения, а именно как фактор, серьезно влияющий на внутриполитическое развитие и характер режима. Цель этого подхода - выявлять качественные характеристики консолидации, формы и методы ее реализации и то воздействие, которое они оказывают на политическую систему в целом и представительные учреждения, в частности. При ближайшем рассмотрении оказывается, что выяснить эти вопросы можно, лишь установив, каким образом консолидация государства корреспондирует с политической идентичностью и как они друг с другом соотносятся.

Исследующий становление представительного правления известный

британский политолог профессор Джон Кин пишет в своей последней книге, что

процесс консолидации европейских народов в нации, который он называет «борьбой за национальную идентичность», привел уже в XVIII в. «к далекоидущим

антиаристократическим последствиям», а осознание национальной идентичности явилось «базовой предпосылкой культивирования представительной демократии»179.

Так бывает, однако, не всегда, и ситуация, которую описывает Кин, - это лишь один из вариантов развития политической консолидации. При этом варианте вначале формируются влиятельные социальные группы или страты из «верхних» слоев общества, и по мере роста их самостоятельности и политического веса они создают представительные органы власти, главными из которых становятся парламенты. В ходе становления гражданского общества и национальной идентичности представительные учреждения обретают все более демократический характер, и утверждается система представительной демократии, типичным примером которой является так называемая Вестминстерская модель.

Национально-государственная консолидация, таким образом, выступает здесь наряду с национальной идентичностью и представительной демократией одним из элементов триады. Лишь взятые вместе, они создают современное демократическое государство.

Но существовал и существует и другой тип связей и взаимодействия между государственной консолидацией, с одной стороны, и характером общественных отношений - с другой. При этом варианте политическая консолидация осуществляется в таких формах, которые подавляют общественную активность, причем не только «низов», но и «верхов», что резко замедляет и даже блокирует процесс становления гражданского общества и препятствует становлению национальной идентичности в ее демократическом варианте.

Типичный пример здесь - Россия, и я не могу удержаться от того, чтобы не подтвердить сказанное словами такого авторитетного «свидетеля» и «действующего лица» российской политики, как Иван Грозный. В своем письме князю Андрею Курбскому, датируемом 1564 г. (позади уже было покорение Казанского ханства, а впереди, буквально через год - опричнина) он так характеризовал отличие систем государственного управления в Европе, где уже произошла протестантская реформа, и России: «А о безбожных народах что и говорить! Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как укажут им их подданные, так и управляют. А русские самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи!»180. Не менее любопытно и его послание английской королеве Елизавете I (1570 г.), которую он довольно бесцеремонно упрекает в отсутствии все той же державности: «Мы думали, что ты в своем государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей государевой чести и выгодах государства. Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и не только люди, а мужики торговые. Ты же пребываешь в своем девическом звании, как всякая простая девица»181.

Из сказанного может возникнуть впечатление, что все дело здесь - в традициях «русской власти», пассивности общества, «забитости народа» и «российской самобытности» вообще.

Думаю, однако, что не меньшую роль играла и та российская державность, которая возникла в связи с превращением Московского царства в империю. Хотя Иван Грозный и называл себя «царем», в действительности он уже был императором, а Россия после завоевания им Казани, Астрахани, других поволжских, северных и южных народов перестала быть национальным государством. Причем это не была империя типа Британской и ей подобных, это было государство-империя, и как таковое для своего сохранения и расширения оно требовало именно самодержавного, автократического правления.

При всей отсталости большей части народов, входивших в империю, они не были лишены сепаратистских устремлений, и имперская власть, опиравшаяся на державную психологию верхов общества, да и не только верхов, прекрасно сознавала это. Консолидированное многонациональное государство держалось на силе и только силой могло сохраняться.

Конечно, здесь также формировалась национальная идентичность, и не только у русских, но и у грузин, армян, азербайджанцев, узбеков и целого ряда других народов, входивших в империю (не говоря уже о поляках, финнах и других восточноевропейских нациях). Но все эти идентичности были «консолидированы» в единое государство-империю, не имевшее ничего общего с национальным государством и национально-государственной идентичностью. Существовала и культивировалась, конечно же, и та или иная степень государственной идентичности (православие, соборность, самодержавие, народность), были и реальные скрепы на элитарном уровне. Но центральным звеном этих скреп оставалось самодержавие, причем не только и не столько как идеология, но как фактор силы, и в том числе военной.

В этих условиях не могла возникнуть не только представительная демократия, но и представительное правление. Благодаря реформам Александра II и в силу «естественного хода вещей» здесь возникли и партии, и представительные учреждения, главным из которых явилась Государственная Дума. Однако, при всей ее «задиристости» она носила совещательный характер и реальной властью, как известно, не располагала.

Даже такой слабый царь, как Николай II, до последнего держался за свои императорские прерогативы и так и не согласился на

«ответственное» (перед Думой) правительство.

Февральская и Октябрьская революции 1917 г., обрушившие консолидирующий режим самодержавия, породили мощную центробежную волну национальных движений, которые вполне могли бы привести к распаду империи. Однако

овладевшие государственной властью большевики силой оружия подавили эти движения и вновь консолидировали все входившие в дореволюционную Россию нации и народности (за исключением Польши и Финляндии) в единое (хотя и называвшееся союзным) государство. Консолидация эта оказалась успешной не в последнюю очередь потому, что обеспечивавший ее режим оказался еще более

жестоким, нежели режим самодержавия. Созданное же сверху «народное

представительство» оставалось лишь ширмой, прикрывавшей полное бесправие «советского человека».

Сыграли, конечно, свою роль и усилия по идеологической индоктринации населения, формированию наднациональной, «советской» идентичности. Однако по мере «старения» режима начался подспудный рост новых центробежных тенденций и устремлений. И стоило М. Горбачеву ослабить консолидирующую хватку центральной власти, как «империя» распалась, и на этот раз уже окончательно.

Я полностью поддерживаю точку зрения тех аналитиков, которые считают этот распад в сложившихся обстоятельствах неизбежным. Другое дело, что отношения между новыми независимыми государствами могли складываться по-разному, и не обязательно так, как это происходило в 1990-е годы и происходит в 2000-е годы. Но это уже иной вопрос, выходящий за рамки темы.

Главный смысл произошедшего заключается в том, что наднациональная «советская» идентичность оказалась недостаточно прочной, и, как и вся идеологическая база режима, подверглась коррозии, тогда как этнонациональные идентичности укреплялись. В результате консолидация многонационального государства все в большей степени опиралась на власть и силу. И то, что в ходе «перестройки» находившиеся в распоряжении властей войска не были пущены в ход или, точнее, их пытались лишь «опробовать» в Прибалтике и на Кавказе, - было фактором, обеспечившим мирный «развод».

Конечно же, и с точки зрения методов консолидации государства и особенностей формирования наднациональной и этнонациональных идентичностей, Россия никакое не исключение, и для полноты картины я хотел бы остановиться на двух «кейсах» автократической консолидации, которые имеют не только много общего, но и существенно отличаются друг от друга и по своему характеру, и по своим возможным последствиям.

Первый кейс или тип такого рода консолидации, в чем-то сходный с российским- советским, практикуется в современном Китае. Здесь также множество наций и народностей, причем проживающих на компактных и достаточно больших территориях. Это не только китайцы, но и тибетцы, монголы, уйгуры и ряд других больших и малых народов (всего «55 узаконенных нацменьшинств»)182. И удерживаются они, или, по крайней мере, некоторые из них, в рамках единого государства далеко не только «всем набором как традиционных черт, составляющих образ китайской идентичности», и «благоприобретенными качествами великой модернизированной державы» (как пишет в своей статье В.А.Корсун)183. Отнюдь не последнюю роль здесь играют все те же автократические методы консолидации (вспомним хотя бы Тибет). Но как бы ни эффективны были сейчас эти методы, они вряд ли смогут сохраняться бесконечно долго. Не беря на себя смелость прогнозирования политического будущего этой страны (да и вряд ли кто даже из хорошо знающих Китай специалистов решился бы такой прогноз сделать), могу лишь предположить, что развитие это не остановится на «достигнутом» и не пойдет по пути копирования уже существующих «образцов». Возможно, китайским руководством будет в конце концов найден, согласно с «идентичностью с китайской спецификой», свой собственный метод сочетания национальной консолидации и эффективного государственного управления.

Хотелось бы, однако, обратить внимание на следующее. Сейчас ведется довольно много разговоров о различных видах демократии и большом своеобразии ее различных вариантов. И с такой постановкой вопроса нельзя не согласиться.

Но я хотел бы подчеркнуть и другое. Никакая реальная, эффективная система демократического правления не может обойтись без того, чтобы в центре ее не оказались институты представительной демократии, т.е. партии, выборы, полномочные представительные учреждения и их лидеры.

Представление, будто это все - «западное изобретение», а процесс внедрения представительной демократии - «догоняющее развитие», не соответствует действительности и опровергается уже тем фактом, что правление это приобрело универсальный характер, оно в той же мере является европейским, американским,

1 89

латиноамериканским, азиатским автократическим, тихоокеанским и т.д. и т.п.184. Его преимущества и недостатки также примерно одни и те же во всех этих странах, разница лишь в соотношении тех и других. Недаром даже автократические режимы вынуждены имитировать основные элементы этого правления, что, однако, не делает его реальным.

Другой «кейс», который не менее значим и интересен - это Куба и Вьетнам, где политические режимы примерно того же типа, что и в Китае, но существуют они не в многонациональном государстве, а в государствах-нациях. Казалось бы, это все тот же случай авторитарной консолидации, однако в действительности между ними есть принципиальная разница, и заключается она в том, что здесь практически исключен риск распада страны на тот случай, если начнется переход от имитационного к реальному представительному правлению. Это не значит, что такой переход может реализоваться безболезненно, особенно если произойдет раскол общества и элиты. Но в любом случае, повторяю, это не приведет к распаду страны (как это произошло в СССР и Югославии), и она сохранится как единое государство. Осознание этого факта дает и «верхам», и «низам» гораздо большую степень свободы и, соответственно, возможности перехода от одной, автократической модели консолидации к другой - демократической.

В том, что это действительно так, мы можем легко убедиться, обратившись к истории режимных трансформаций в целом ряде стран Латинской Америки, Азии и к совсем недавним примерам бывших соцстран и советских республик Восточной Европы. В первом случае это были трансформации от режимов личной власти (правления «Каудильо» и других форм «персонализма») к представительному

1 90

правлению185, во втором - к тому же правлению, но уже от «демократии социалистической». Конечно же, и в том, и в другом случае немалую роль играли и другие факторы, включая и географию, и традиции. Но «дамоклов меч» распада государства не висел и не висит ни над одним из них, и это серьезнейшая предпосылка успеха, путь продвижения к представительной демократии без кавычек.

Если теперь вернуться к России и к ее проблемам, то, несмотря на произошедший в 1991 г. распад СССР и демократические реформы, переход к реальному представительному правлению здесь так и не состоялся. Барьер системной трансформации, который нужно было для этого преодолеть, оказался слишком высоким, и ни власть, ни общество к такому прорыву оказались не готовы. Больше того, барьер этот в 2000е гг. не стал ниже, и даже подступы к нему внушают многим из власть предержащих, и не только им, серьезные опасения.

Тем не менее, вопрос о политической модернизации как важнейшем условии модернизации социально-экономической с повестки дня не снят, напротив, он становится все острее и актуальнее. Соответственно, все громче заявляют о себе сторонники двух, диаметрально противоположных позиций. Одну из них я назвал бы «охранительной», а другую - радикально бескомпромиссной.

Наиболее четко и недвусмысленно обозначают свои охранительные позиции деятели «Единой России», полагающие, что система уже состоялась и ни в чем, кроме частичных улучшений, она не нуждается. Наглядный тому пример - Доклад Института общественного проектирования (ИНОП), одного из трех клубов единороссов, причем считающегося наиболее либеральным, опубликованный на его сайте весной 2009 г.186. Главный вывод, к которому приходят инициаторы Доклада - это необходимость укрепления партийного руководства, его способности «придумывать и обсуждать большие идеи и тем самым восстанавливать тонус госаппарата и социума». Позиция эта была затем неоднократно подтверждена и самим руководством «партии власти» и близкими к ней экспертными структурами. Одной из самых последних публикаций такого рода стал доклад руководства Агентства политических и экономических коммуникаций (АПЭК) Д.Орлова и Д.Коняева «Слабое звено», в котором они прямо заявили, что изменения Системы в предвыборный период представляют угрозу стабильности187. В случае же, если все останется по- старому, стабильность сохранится, и распределение голосов и мест между партиями останется примерно таким же, как и в настоящее время. Что беспокоит авторов, так это то, что, якобы, «Справедливая Россия» плохо справляется со своей функцией политической оппозиции, что роль второй партии ей «не удалась» и возникает необходимость занять ее место какой-то другой, более подходящей для этой цели партией. Если, однако, учесть, что в последние несколько месяцев «Единая Россия» в лице авторитетнейших своих деятелей и близких к ней экспертов не жалела усилий, чтобы подорвать авторитет и влияние лидера «Справедливой России»

С.Миронова, ее деятелей в Думе и в регионах, поставив им в вину как раз рост ее оппозиционной активности, то напрашивается совсем другой вывод. «Справедливая Россия» и ее руководство начали «выбиваться» из той узкой колеи, которая предназначена для «системной оппозиции», и стали представлять растущую опасность монополии единороссов. И, чтобы не допустить дальнейшей неопределенности, авторы предложили простую вещь - потеснить «Справедливую Россию» под предлогом ее неадекватности на занимаемом ею поле и внедрять туда другую партию, которая наверняка какое-то время, а, возможно, и надолго, согласится играть роль «ручной» оппозиции. Тем самым угроза монополии «Единой России» устраняется, а потенциальная угроза устойчивости Системы, по крайней мере, на время, снимается.

Справедливости ради следует сказать, что опасения, будто лишение «партии власти» ее нынешней монополии чревато нарушением стабильности, распространено не только в кругах единороссов. Недаром даже такой компетентный и независимый эксперт и публицист, как Л.Радзиховский в своем недавнем блоге на «Эхо Москвы» предостерегал против дающих реальный шанс оппозиции свободных выборов. Если бы у нас были честные выборы, победа оппозиции, пишет он, была бы «почти гарантирована». При этом наибольшие шансы на победу, по его мнению, имела бы не какая-то из ныне существующих партий, а так называемые национал- демократы, или «ксенофоб-демократы». Именно они, считает автор, опираясь на широко распространенные настроения «общественных» и «притесняемых со всех сторон истинно русских людей», смогут быстрее других мобилизовать тех, кто считает «инородцев» врагами». Если вчера (2003 г.) ЛДРП плюс «Родина» имели 20%, то сегодня вместе со сталинистами и православными они имели бы уже 3040% и обошли бы Единую Россию, оставив ей не более 20-30%. Следующий шаг, продолжает он - выборы «красно-коричневого президента». За этим неизбежно последует взрыв антирусских настроений в республиках. И заключая, он пишет: «Я против национал-демократии и против демократии, против честных выборов. Народ

193

не дорос до них»188.

Я привел столь пространную выдержку из блога Радзиховского отнюдь не потому, что разделяю его версию возможного националистического прорыва или степени укорененности «ксенофобской заразы». Но я согласен с ним в том, что «честные выборы» и «честная предвыборная кампания» неизбежно создадут принципиально иной формат отношений между партиями, приведут к ликвидации монополии «Единой России» и изменят характер отношений центра и регионов. В какой форме это произойдет и не приведет ли это к новому «смутному времени» или чему-то подобному - это вопрос, на который вряд ли кто сможет дать однозначный ответ. Но то, что при слабой национальной идентичности, дремлющем сепаратизме республик и регионов и «мягком» авторитаризме возможность такого рода развития

194

существует, не сомневаются и другие независимые аналитики189.

Как известно, прямо противоположных позиций придерживаются многие представители либерального крыла политического спектра и, особенно, его радикальной части. С их точки зрения, достаточно провести «чистые выборы», сменить существующее руководство и покончить одним махом с правовым нигилизмом, «ручным управлением», поставить на место государство, избавив его от чрезмерных функций, как система тут же нормально заработает, и страна вступит на путь быстрой и эффективной модернизации. В более умеренном варианте предлагается в ближайшее время покончить с монополией «Единой России» и перейти к реальной двухпартийности, предоставив возможности «Справедливой России» на равных конкурировать с «партией власти» (Ремчуков, Барщевский и др.). Да и в целом в значительной части нашего экспертного сообщества переход от имитационной представительной системы к представительной демократии представляется чуть ли не делом техники, а задержка с ним - отсутствием политической воли со стороны склонной к либерализму части «тандемного управления».

Однако все ли так просто?

В данной связи я хотел бы обратиться к ряду выступлений президента Медведева, и в частности, к его речи на недавнем Ярославском форуме, где он заявил, что мы ждем от демократии больше, чем она может дать (при этом, полагаю, он имел в виду не столько демократию вообще, сколько российскую демократию). Он также подчеркнул не раз повторяющийся тезис о «неготовности людей воспринимать демократию в полновесном смысле слова, пропустить ее через себя и почувствовать сопричастность к политическим процессам и ответственность (подчеркнуто мною - С.П.). Наконец, он указал на «неготовность политических

195

институтов и то состояние, в котором они находятся»190.

Многие могут со мной не согласиться, но я считаю, что эти и им подобные высказывания президента можно интерпретировать как осознание серьезного политического риска принять как руководство к действию позиции тех, кто предлагает реализовать политическую реформу по принципу «все и сразу». Именно такого рода понимание ситуации привело его к заключению, что «развитие демократических институтов в России должно проходить «пошагово» (подчеркнуто мною - С.П.), т.е. оно не должно топтаться на месте, но и не «скакать галопом». Исходя из всего, что было сказано ранее, я целиком и полностью разделяю эту позицию и считаю ее единственно правильной.

Но при этом возникают два принципиальных вопроса.

Первый из них заключается в том, возможен ли, в принципе, переход России к представительной демократии при сохранении и даже укреплении государственной консолидации? Учитывая наличие серьезных центробежных сил, о которых говорилось выше, однозначно ответить на этот вопрос невозможно. Я хотел бы лишь, сославшись на уже упоминавшегося мною Джона Кина, отметить возможность сохранения целостности и единства государства при такого рода переходе. Кин делает такое заключение на примере Индии, которая настолько разнообразна и в социальном, и в этническом, и в религиозном, и в культурном отношениях, что он сравнивает ее с произрастающем там многоствольным деревом («Banyan tree»), которое является «символом единства, идущего от разнообразия». Подробнейшим образом излагая непростую историю развития представительных и иных демократических учреждений Индии, он в заключении постулирует очень важный тезис: «Индийский опыт убеждает в том, что возможно построить единство в стране с множеством различий путем признания их и уважения к ним. Данный опыт, - подчеркивает он, - опровергает расхожее мнение, будто демократия возможна только там, где есть «демос», сплоченный общей культурой. Этот опыт показывает также, что диктатура вовсе не необходима в т.н. третьем мире»191.

Конечно же, российский «кейс» далеко не однозначен индийскому, в чем-то он сложнее, а в чем-то проще. Главное, что опыт Индии доказывает возможность демократической консолидации в условиях острых социальных, культурных и национально-этнических различий и противоречий. Он наглядно демонстрирует, что демократия и внедрение демократических институтов есть реальная альтернатива статус-кво автократической консолидации со всеми ее пороками и изъянами и с неизбежной перспективой чреватого взрывом тупика.

Второй вопрос связан со стратегией перехода, без выработки и согласования которой ни о каком его успехе не может быть и речи. Тезис о «пошаговой» политической модернизации весьма важен и ценен, но в том общем виде, в каком он был продекларирован, он не дает ответа на вопросы: что это за шаги и кто и как их должен делать. Так что, если брать на вооружение этот подход, его нужно перевести в перечень последовательных мер и шагов, призванных не просто продвинуться к демократии, но одновременно и постепенно переформатировать сам характер нынешней полуавторитарной консолидации на консолидацию демократическую.

Было бы не слишком разумно, если б я или кто-то другой сейчас начал предлагать что-то конкретное в этом плане. Как я уже писал несколько ранее, для выработки такого рода мер и шагов, подчиняющихся общей стратегии, необходима серьезнейшая общественная дискуссия и обсуждение. Не менее важно и формирование центра силы, способного реализовать намеченную стратегию, причем не только «сверху», но и «снизу», в тесном их взаимодействии. Учитывая раскол и наших политических элит, и экспертного сообщества, сделать это будет очень непросто, и многое здесь будет зависеть от того формата государственной власти, который сложится в результате предвыборных кампаний и выборов 2011-2012 гг. Но не меньшее значение будут иметь и получающие в последнее время различные формы гражданской активности, в том числе через Интернет, «социальные сети», муниципальные инициативы и т.п.

На чем бы я заострил еще раз внимание, так это на том, что при всех разговорах о «пассивности» россиян, слабости гражданского общества, «рассеянной идентичности», как бы за скобками остается вопрос о роли гражданской идентичности как одного из главных факторов и политической модернизации, и государственной консолидации. Разговоров, исследований, обсуждений относительно национальной, политической, «вертикальной», «горизонтальной», региональной, конфессиональной и многих других видов идентичности ведется больше, чем достаточно. И многое из того, что делается, весьма полезно, причем не только в научно-познавательном, но и практическом планах. Однако весь этот позитив оказывается весьма слабым подспорьем в решении задач той самой «пошаговой модернизации», о которой говорил президент. И главная причина здесь, на мой взгляд, заключается в том, что игнорируется задача согласованного продвижения одновременно по всем трем обозначенным направлениям. Без серьезных усилий по общественной самоорганизации (т.е. по формированию гражданской идентичности) невозможно преодолеть имитационный характер представительной демократии. Причем усилий отнюдь не только организационных, но также социально-экономических и политических. А без сочленения политической идентичности с вовлечением граждан в представительное правление нет гарантий того, что вместо сохранения и тем более укрепления политической консолидации мы не окажемся «на выходе» в ситуации, не имеющей ничего общего с той, к которой мы стремимся.

<< | >>
Источник: И.С.Семененко, Л.А.Фадеева, В.В.Лапкин, П.В.Панов. Идентичность как предмет политического анализа. Сборник статей по итогам Всероссийской научно-теоретической конференции. М., ИМЭМО РАН, - 299 с.. 2011

Еще по теме С.П. Перегудов, ИМЭМО РАН КОНСОЛИДАЦИЯ ГОСУДАРСТВА, ИДЕНТИЧНОСТЬ И ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЕ ПРАВЛЕНИЕ:

  1. : И.С.Семененко, Л.А.Фадеева, В.В.Лапкин, П.В.Панов. Идентичность как предмет политического анализа. Сборник статей по итогам Всероссийской научно-теоретической конференции. М., ИМЭМО РАН, - 299 с., 2011
  2. ВВЕДЕНИЕ И.С. Семененко, ИМЭМО РАН ИДЕНТИЧНОСТЬ В ПРЕДМЕТНОМ ПОЛЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ
  3. Е.Б. Рашковский, ИМЭМО РАН МНОГОЗНАЧНЫЙ ФЕНОМЕН ИДЕНТИЧНОСТИ: АРХАИКА, МОДЕРН, ПОСТМОДЕРН...
  4. В.В. Лапкин, ИМЭМО РАН ПРОБЛЕМЫ ФОРМИРОВАНИЯ ИДЕНТИЧНОСТИ В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
  5. Н.В. Загладин, ИМЭМО РАН КОНФЛИКТ ИДЕНТИЧНОСТЕЙ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
  6. С.П. Перегудов, ИМЭМО РАН КОНСОЛИДАЦИЯ ГОСУДАРСТВА, ИДЕНТИЧНОСТЬ И ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЕ ПРАВЛЕНИЕ
  7. И.С. Семененко, ИМЭМО РАН НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ ФОРМИРОВАНИЯ ГРАЖДАНСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ: ОПЫТ СРАВНИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА
  8. Государство в поисках новых ресурсов развития: идентичность и идеология
  9. Е.С. Крестинина, ИМЭМО РАН ФОРМИРОВАНИЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В КОНТЕКСТЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ИНТЕГРАЦИИ
  10. Г.И. Вайнштейн, ИМЭМО РАН ИДЕНТИЧНОСТЬ ИНОКУЛЬТУРНЫХ МЕНЬШИНСТВ КАК ФАКТОР СОВРЕМЕННОЙ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКИ
  11. Е.О. Петренко, ИМЭМО РАН ФОРМИРОВАНИЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В ТРАНСФОРМИРУЮЩИХСЯ ОБЩЕСТВАХ И РОЛЬ ГОСУДАРСТВА: ОПЫТ КАЗАХСТАНА
  12. К.Г. Холодковский, ИМЭМО РАН РОССИЙСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ - КОЛЕБЛЮЩАЯСЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
  13. В.И. Пантин, ИМЭМО РАН ОСОБЕННОСТИ И ПРОТИВОРЕЧИЯ ФОРМИРОВАНИЯ НАЦИОНАЛЬНО-ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В РОССИИ
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -