<<
>>

И 3.3. Локализация политики                          

Попытка определения политики как совокупности атрибутов, институтов или властей (т. е. способности или праве делать или заставлять делать что-либо) может создавать впечатление о ней (политике) как о фрагментарном феномене, не способном к единству.

Наша же задача состоит в том, чтобы понять, каким образом образуется единство общества из конфликтных различий его социального основания.

Если попытаться кратко выразить формулу единства общества, то мы вправе сказать: единство общества существует в силу того, что существует политика. Однако, признавая факт невозможности существования любого человеческого общества без политики, а значит, без политического регулирования, не будем забывать того, что само это регулирование осуществляется по-своему в каждом обществе. Это определяется не только средствами регулирования, но и тем, каким образом власть локализуется, укореняется в социальных структурах этого общества[81].

Наиболее распространенной и очевидной формой локализации власти, как известно, является государство, которое образует специализированный и дифференцированный аппарат, призванный как раз и исполнять функцию регулирования общественных отношений. И эта функция является по определению политической.

Сразу же отметим, что указанная функция может осуществляться и без государства. Речь в данном случае

идет о примитивных, или архаических, обществах, в которых, конечно же, государства с его специализированными и дифференцированными аппаратами не существовало, однако политическое регулирование осуществлялось в виде подчас невидимого феномена в форме социального контроля или принуждения. Но это было на ранних этапах исторического развития. В современных условиях в подавляющем большинстве стран функция социального регулирования осуществляется государством.

А. Социальный контроль и единство политики

В любом обществе регулирование социальных взаимодействий в значительной мере осуществляется поверх предписаний комплексного и детализированного права и разного рода официальных запретов, т.

е. поверх предписаний политической власти. Такое регулирование социальных взаимодействий строится на основе норм и правил, которые вырабатываются самим социальным сообществом. При этом власть, получающая свое выражение в выработке и навязывании уважения этих норм и правил, никому не принадлежит (ни отдельному человеку, ни институту). Функцию регулирования, или, говоря языком социологии, социального принуждения, выполняет само общество. Об этом красноречиво писал в свое время один из корифеев и основателей социологии Эмиль Дюркгейм (1858— 1917). Говоря, что способы мышления, деятельности и чувствования обладают тем примечательным свойством, что существуют вне индивидуальных сознаний, Э. Дюркгейм писал: «Эти типы поведения или мышления не только находятся вне индивида, но и наделены принудительной силой, вследствие которой они навязываются ему независимо от его желания. Конечно, когда я добровольно сообразуюсь с ними, это принуждение, будучи бесполезным, мало или совсем не ощущается. Тем не менее оно является характерным свойством этих фактов, доказательством чего может служить то обстоятельство, что оно проявляется тотчас же, как только я пытаюсь сопротивляться. Если я пытаюсь нарушить нормы права, они реагируют против меня, препятствуя моему действию, если еще есть время; или уничтожая и восстанавливая его в его нормальной форме, если оно совершено и может 90 быть исправлено; или же, наконец, заставляя меня иску-

пить его, если иначе его исправить нельзя. Относится ли сказанное к чисто нравственным правилам?

Общественная совесть удерживает от всякого действия, оскорбляющего их, посредством надзора за поведением граждан и особых наказаний, которыми она располагает. В других случаях принуждение менее сильно, но все-таки существует. Если я не подчиняюсь условиям света, если я, одеваясь, не принимаю в расчет обычаев моей страны и моего класса, то смех, мною вызываемый, и то отдаление, в котором меня держат, производят, хотя и в более слабой степени, то же действие, что и наказание в собственном смысле этого слова»[82].

Таким образом, такое интимное чувство, как целомудрие, в котором выражаются вовсе не естественные, а социально выстроенные и определенные запреты и стеснения, может рассматриваться как своеобразное диффузное и зачастую неуловимое средство социального регулирования. И это чувство нельзя рассматривать только с позиций внешнего объективного принуждения. Это принуждение во многом является следствием интериориза- ции (принятия и натурализации) каждым индивидом сложившихся в обществе ожиданий и запретов. Вслед за Э. Дюркгеймом мы можем утверждать, что «вне нас существует общественное мнение, которое судит о нас; и более того, таким же образом, как общество представлено в нас самих, оно противопоставляется внутри нас нам самим в этих революционных намеках»[83].

Предписывая определенное поведение в конкретных условиях социального принуждения и/или постоянства той или иной социальной группы, социальное принуждение может выполнять очевидную функцию политического регулирования. Приведем в подтверждение этого два примера. Один из них связан с утвердившимся во всех обществах запретом на совершение убийства, что вносит значительный вклад в дело социального умиротворения. При этом любая форма социального или политического насилия, если оно употребляется, осуществляется, как правило, на основе законодательства. Другой пример связан с почти повсеместным запретом кровосмешения

(инцеста), что выражается в запрете на сексуальные отношения между родственниками.

Как показывает практика, в большинстве случаев социальное принуждение осуществляется при опоре на религию и/или концепцию морали, которая, в свою очередь, тесно связана с религией. В итоге получается так, что религия усиливает принуждение, обеспечивая фактом своего участия в принуждении основание этого принуждения, выходящее далеко за пределы текущего времени. Неуважение к такого рода запретам и требованиям становится не только прегрешением перед лицом традиций и других людей, но и прегрешением перед Богом, что для людей верующих просто недопустимо.

Обычно, говоря о социальном контроле, указывают на «совокупность материальных и символических ресурсов, которыми располагает общество для обеспечения соответствующего совокупности предписанных и санкционированных правил и принципов поведения своих членов»[84].

Социальный контроль побуждает членов общества признавать и уважать целую серию фундаментальных различий: разрешено/запрещено, нормальное/девиантное, легитимное/нелегитимное и т. д. Нужно сказать, что понятие «социальный контроль» является более широким, чем понятие «социальное принуждение» Э. Дюркгейма. Это объясняется тем, что социальный контроль включает в себя объективные нормы права.

Различают две формы подчинения индивидов указанным нормам. Во-первых, это совокупность так называемых внешних регуляторов, представляющих собой субъективно воспринимаемые индивидами правила как навязываемые им извне. Индивиды могут воспринимать их как справедливые и потому подчиняются им. Нормы и правила этих регуляторов существуют помимо желания и воли индивидов, а потому они оказываются чаще всего принудительными. И это принуждение осуществляют специальные аппараты насилия.

Во-вторых, существуют так называемые внутренние регуляторы. Речь в данном случае идет об интериоризиро- ванных индивидами правилах. Процесс интериоризации

и усвоения индивидами норм является результатом социализации, процесса, который развивается по своим схемам.

Социализация получает свое выражение, в частности, в том, что П. Бурдье назвал габитусом. Под габитусом П. Бурдье понимает «системы устойчивых и переносимых диспозиций, структурированные структуры, предрасположенные функционировать как структурирующие структуры, т. е. как принципы, порождающие и организующие практики и представления, которые могут' быть объективно адаптированными к их цели, однако не предполагают осознанную направленность на нее и непременное овладение необходимыми операциями по ее достижению»[85].

Согласно П. Бурдье, габитус — это когнитивная структура, находящаяся между реальным субъективным и объективным мирами и ожиданиями и поведением индивидов[86].

Иными словами, габитус, в понимании П. Бурдье, представляет собой своеобразную систему мысли и представлений, опирающуюся на опыт индивидов (жизненные убеждения, социальная, экономическая, культурная среда, в рамках которых осуществлялась их социализация) и на их представления о мире, включая их вкусы, ценности, ожидания, верования. Эти представления, желания, вкусы во многом определяют поведение и выбор индивидов, что в свою очередь оказывает прямое воздействие на социальное воспроизводство.

П. Бурдье рассматривает габитус как «структурированную структуру». И это структурирование определяется социальным контекстом, в котором растет и социализируется индивид. Схематически говоря, условия, в которых растет и проживает индивид, предваряют его социальную судьбу и одновременно предопределяют его убеждения и выбор. Другими словами, габитус «определяется в зависимости от возможного будущего, которое он упреждает и в построении которого участвует, поскольку он его непосредственно «читает» в настоящем предполагаемого мира — единственного, который он когда-либо может познать»[87].

Процесс интериоризации норм и правил социальной жизни в Европе, как отмечал известный социолог и политолог Н. Элиас, развивался под воздействием, с одной стороны,

насилия, а с другой — противодействия со стороны общества принуждению как способу регулирования социальной жизни[88]. Есть все основания полагать, что интериоризация (и принятие) индивидом социальных норм может рассматриваться как попытка своеобразного уменьшения удельного веса принуждения в социальной жизни.

Подчинение существующему общественному порядку в данном обществе может рассматриваться с позиции лояльности граждан этому порядку. Психологически (и очень часто социально) подчинение тому или иному общественному порядку на основе принятия правил, утверждающихся извне, как бы скрывает изначальное принуждение данного порядка. При этом тот или иной социальный актер получает моральную легитимность своего подчинения, которое осуществляется во имя, например, гражданского начала или этики, а также на основе рационального обоснования (во имя необходимости поддержки социальной жизни) и т.

д.

Помимо уважения правил, органично связанных с моралью, религией или магией, интериоризация и натурализация общих социальных норм или норм, присущих той или иной социальной группе, необходимо учитывать, каким образом сложившаяся система ролей в данном обществе участвует в процессах социального контроля. Напомним, социологическое понятие «роль» представляет собой совокупность норм, определяющих поведение действующих в социальных системах индивидов[89].

Указанное понятие можно интерпретировать и как систему принуждений иправ, и как совокупность позиций и ожидаемого поведения того или иного актера в силу его статуса и его позиции в социальном пространстве.

Как известно, в течение своей жизни, а иногда в течение одного дня индивид исполняет известное множество ролей, каждая из которых определяет его функции, поведение, уважение норм, языка и т. д.

Было бы большим упрощением полагать, что принудительный характер той или иной социальной роли не оставляет поля для маневра индивида. Все происходит так, как

место пашин в общественной жизни

в театре, где и заимствовано понятие «роль». Воплощая свою роль на сцене, актер театра действует в соответствии с текстом пьесы, установками режиссера. Это факт. Но, реализуя замысел автора пьесы и режиссера, актер, вне всякого сомнения, имеет пусть относительную, но все же свободу интерпретации, которая может существенно видоизменять роль от спектакля к спектаклю, придавая ей разные акценты в деталях.

Точно так же происходит и в политической жизни. Даже обладатели самых высоких политических постов, например президента или главы правительства, ограничены в своих действиях рамками конституции и разного рода нормами и правилами, присущими политической жизни данной страны. Однако, учитывая соотношение политических сил в данный конкретный момент, политики могут, а подчас и должны действовать на грани, а иногда и выходя за рамки конституционных и правовых ограничений.

Системы ролей (студент —профессор, управляющий — служащий, полицейский — гражданин и т. д.) играют существенную роль в выяснении межличностных отношений, позволяя социальным актерам постигать и приводить в движение социальный мир. Социальные роли позволяют с известной готовностью преодолевать и разрешать небывалые ситуации и/или выстраивать свои отношения с неизвестными людьми.

Следует сказать и о том, что социальная роль, навязывая социальным актерам определенное поведение и позиции, выступает как своеобразный проводник уважения правил и поведения, принятого в данном обществе. Кроме того, подобно габитусу, понятие «роль» позволяет осмыслить артикуляцию индивидуального поведения и социального принуждения. При этом нет необходимости выдвигать предположение (гипотезу) об абсолютной ин- териоризации и натурализации норм. Это означает, что любой социальный актер может в определенных пределах «играть свою игру». А потому принуждение той или иной социальной роли может рассматриваться как иной, менее Дорогостоящий способ подчинения социальным нормам. И это подчинение оказывается только частичным, позволяющим индивиду сохранять свое «Я» и свою индивидуальность.

Разнообразные неюридические формы социального контроля являются во многом порождением современных

западных обществ, как бы дополняя этатический способ политического регулирования. Однако в примитивных или архаических обществах функция политического регулирования, как мы уже говорили, осуществлялась, по сути дела, различными формами социального контроля. Об этом свидетельствуют работы многих антропологов в разных странах. Так, Пьер Кластр, французский антрополог, убедительно показал, что примитивные общества отнюдь не являлись обществами, в которых не было политики. Это были общества, в которых просто не было государства. Или, говоря точнее, это были общества «противостоявшие государству», в которых не было дифференциации социального корпуса, а потому и переход такого рода обществ к государственной организации отнюдь не был неизбежным. Это подтвердили исследования ряда авторов в 70 —80-е гг. прошлого столетия[90].

Последующее распространение этатической формы за пределы Европы определялось тем, что государственная форма политической организации общества как внутри страны, так и на международной арене облегчила условия экспорта этой этатической формы.

Политический характер примитивных обществ в современных условиях имеет, можно сказать, второстепенный характер, хотя бы потому, что почти во всех современных обществах политическая функция регулирования осуществляется специализированным и дифференцированным аппаратом государства.

Б. Государство: дифференциация, специализация и автономизация политической власти Логика институционализации политической власти

Государство является одной из форм, хотя и господствующей в современных условиях, осуществления политической власти. Правда, эта власть существенно отличается по форме в каждом из обществ. Это во многом определя-

MFCTD ШИШИ 8 ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ

ется воздействием феноменов дифференциации, специализации и автономизации политики.

Осуществление политической власти весьма существенно отличается от других функций, необходимых для существования и выживания социальных групп. Так, функция политического главы имеет тенденцию отделяться от функции религиозного главы. Нужно учитывать и то, что для той и другой функции характерна все большая специализация.

Параллельно с развитием процесса специализации получает развитие дифференциация ролей и функций. В современных западных обществах произошла не только дифференциация религиозных или экономических функций и властей, но и дифференциация институтов и персон, осуществляющих политическую власть. А поскольку политическая власть осуществляется отныне через совокупность специализированных институтов и ролей, она становится все более автономной.

Автономизация политической власти осуществляется по отношению к иным формам авторитета и социальных властей. Более того, политическая власть стремится быть независимой в своих действиях, а также в своей мотивации и легитимности. Это неизбежно приводит к автономизации политической власти по отношению к разного рода социальным силам и группам общества, а также по отношению к разным представителям власти. Неудивительно, что современное государство все больше отличается от всех тех, кто обслуживает это государство. Эти последние не являются его (государства) собственниками. Государство существует и действует во многом независимо от них. Объективируя, стабилизируя и увековечивая систему ролей, названные нами процессы (специализации, дифференциации, автономизации) участвуют различным образом в том, что называется институционализацией политической власти.

Включенность в совокупное историческое движение

Движение в направлении дифференциации и специализации политической власти, а также комплексифика- ции этатического аппарата необходимо рассматривать в контексте двух «тяжелых» тенденций исторического развития человеческих обществ.

Это движение может быть рассмотрено и с позиций глобального процесса разделения общественного труда, что изучал еще Э. Дюркгейм[91]. Отметим, что этот исторический долговременный процесс не является результатом реализации добровольно созданного или осознанного актерами социального проекта. Он является фактическим состоянием, универсальной, по Дюркгейму, тенденцией, которая может превращаться в более или менее ясно выраженный закон. Эта универсальная тенденция неизбежно ведет к комплексификации обществ.

Нет необходимости доказывать тот факт, что рост объема и плотности социальных групп ведет к трансформации природы социальных отношений и связей, объединяющих индивидов. Эволюция обществ, таким образом, отмечена усилением разделения общественного труда.

В примитивных обществах утверждается механическая солидарность. Для нее характерно следующее: одинаковость отношений индивидов к обществу, их сходство, особенно по индивидуальному сознанию, которое полностью подчиняется сознанию коллективному, что создает ситуацию, когда люди связаны между собой подобно «социальным молекулам», не имеющим возможности для «собственных движений». Э. Дюркгейм, в частности, писал: «Солидарность, вытекающая из сходства, достигает своего максимума тогда, когда коллективное сознание точно покрывает все наше сознание и совпадает с ним во всех точках; но в этот момент наша индивидуальность равна нулю»[92].

В обществах, в которых утвердилось активное разделение общественного труда, солидарность становится органической. Такая солидарность предполагает, что люди отличаются друг от друга, имеют свою собственную сферу деятельности, своеобразное индивидуальное сознание и, следовательно, являются личностями. Влияние общества на индивида не утрачивается, но коллективное сознание оставляет открытым часть индивидуального сознания, которую оно не может регламентировать. Обратимся вновь к наследию Э. Дюркгейма: «И чем обширнее эта область, тем сильнее связь, вытекающая из этой солидарности. Действительно, с одной стороны, каждый тем теснее зависит от общества, чем более разделен

труд, а с другой — деятельность каждого тем личностнее, чем она более специализирована... Здесь, стало быть, индивидуальность целого возрастает вместе с индивидуальностью частей; общество становится способнее двигаться согласованно, в то время как каждый из его элементов производит больше собственных движений»[93].

В обществах с механической солидарностью доминирует репрессивное право со всеми вытекающими последствиями для свобод индивида. Это право опирается на силу, а не на уважение к нему людей. А потому такое право неизбежно приобретает карательную направленность, что выражается в пренебрежении к личности человека, в ограничении его свобод, в жесткости наказания[94].

Принципиально иной тип порядка утверждается в обществе с органической солидарностью. Здесь порядок извне поддерживается законом, а изнутри — тем, что индивидуальное сознание имеет самостоятельную значимость в функционировании индивида, деятельность которого становится все более специализированной и личностной. Э. Дюркгейм отмечает, что в таком обществе необходимо разделяемое всеми правосознание, которое позволяет на практике соизмерять свои права с правами других людей: «Для того, чтобы человек признал права другого не только в логике, но и в практике жизни, нужно было, чтобы он согласился ограничить свои права, и, следовательно, это взаимное согласие могло быть сделано только в духе взаимопонимания и согласия»[95].

Любое общество, как считает Э. Дюркгейм, в зависимости от состояния функционирования своих структур может находиться в нормальном или патологическом состоянии. Основная причина патологии — анормальное разделение труда, которая, в свою очередь, ведет к аномии[96]. Аномия проявляет себя в функциональной рассо-

гласованности элементов социальной структуры, в конфликтах между поколениями и социальными группами, в девиантном поведении, утрате воли к жизни, стремлении убежать от реальности. В политике аномия проявляет себя в смуте, политиканстве, диффузии власти, появлении множества «спасителей» Отечества. Дюркгейм прямо указывает на прямую связь аномии и анархии[97].

Следует подчеркнуть, что социальные связи складываются не спонтанно. Они производятся обществом и становятся очевидными через воздействие института социализации.

Подход Э. Дюркгейма получил дальнейшее развитие в творчестве Фердинанда Тенниса (1855— 1936), который различает два состояния социальных отношений: общность (Gemeinschaft), в которой эти отношения основываются на эмоциональности, духе группы и взаимном знании друг друга, и общество (Gemeinschaft), в котором социальные отношения являются формальными, искусственными (контрактными) и основанными на интересе[98].

Растущая институционализация политики, высшей формой которой становится бюрократическое государство, вписывается чем дальше, тем больше в процесс рационализации деятельности и поведения социальных актеров, чему значительное внимание в своем творчестве уделил М. Вебер. Рационализация охватывает, по сути дела, все стороны социальной жизни. В науке, например, она характеризуется расширением использования математики и эксперимента; в экономике — усилением роли работ по предвидению тенденций последующего развития и максимизации рентабельности, прибыли и т. д.; в административной и политической сфере •— в появлении и росте бюрократии, которая, по Веберу, являет собой идеальный тип рационального управления, при котором первостепенное значение приобретает компетентность чиновников; рациональность в области права основывается на общих универсальных принципах и т. д.

В жизни современного общества утверждается, помимо сказанного, рационализация индивидуального поведения людей. Рационализация, согласно Н. Элиасу, присуща не только людям, но и истории современных обществ.

MFCTO политики в щсшш жизни

Для этих обществ характерно развитие самопринуждения, которое направлено, с одной стороны, против высвобождения страстей и неосознанных стремлений, а с другой — на контроль над ними при помощи внешнего принуждения как способа регулирования социальных отношений.

Процесс растущей рационализации жизни сопровождает процесс, который М. Вебер назвал «разочарованием в мире». В течение длительного времени западные общества перед лицом нарастающего влияния разума характеризуются отступлением в социальном мире таинственности, магии, священного. Так, объяснение возникновения мира как творения Бога отступает перед научными интерпретациями возникновения жизни на Земле; засуха более не рассматривается только как наказание Бога за прегрешения людей; успехи медицины оставляют в прошлом веру в чудотворческую силу разного рода шаманов и колдунов и т. д. То же самое можно сказать и о политике. Повсеместно в мире утверждаются политические режимы, основанные на разуме (демократия). Демократия сменяет способы господства, основанные на вере в божественный или естественный порядок (или волю).

Предсказуемость мира, способность человека все в большей мере воздействовать на природу неизбежно ведут к демистификации этого мира, к уменьшению места в нем д\я магии и священного, что может вести к утрате смысла. Об этом красноречиво писал Р. Арон: «То, что умножает пространство, в котором мы живем, — это разочарование в мире. Наука приучает нас видеть во внешней реальности только совокупность слепых сил, которые мы можем иметь в своем распоряжении, однако не остается места для мифов и богов, которыми научная мысль наполнила пространство. В этом мире, лишенном своего очарования и слепом, человеческие общества двигаются ко все более рациональной и все более бюрократической организации»[99].

<< | >>
Источник: Желтов В.В., Желтое М.В.. Политическая социология. 2009

Еще по теме И 3.3. Локализация политики                          :

  1. Глава 12Соперничество «сверхдержав» и политика разоружения в годы «холодной войны»
  2. Политика разрядки в первой половине 1970-х гг. Хельсинкский процесс.
  3. Основы экономической политики в переходный период от капитализма к социализму.
  4. В.М. Соколинский. Государство и Экономика. Учебное пособие по курсу "Экономическая политика" ("Макроэкономика ") - Москва, 1996
  5. Тема 1. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА
  6. 1. Экономическая политика: истоки формирования
  7. 2. Субъекты (исполнители) экономической политики
  8. ФИНАНСОВЫЙ МЕХАНИЗМ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ
  9. Глава I ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ РУСИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО XV ВЕКА
  10. Субъекты и контрсубъекты политики
  11. И 3.3. Локализация политики                          
  12. ЯЗЫК СМИ И ПОЛИТИКА: К ИСТОРИИ ВОПРОСА Н. В. Смирнова
  13. Лекция 9. ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА МУНИЦИПАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
  14. • Кадровая политика организации: понятие, типы, этапы построения
  15. Тенденции истории мировой политики
  16. Прикладная или методическая группа методов в истории мировой политики
  17. 3.1. Кадровая политика, как социальное явление в государственном управлении
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -