<<
>>

§ 4. Ущемление других инстинктов и революция

Сказанное о связи ущемления пищевых рефлексов и революционных взрывов с соответствующими изменениями применимо и к другим основным инстинктам. Подобно предыдущему можно проследить и констатировать связь движения кривой революции и кривой ущемления последних.

Приведу несколько примеров. Возьмите хотя бы ущемление инстинкта собственности, в вышеуказанном значении этого слова. Всякий раз, когда в обществе усиливается ущемление рефлекса собственности его членов вследствие обеднения одних при обогащении других, и когда число таких членов растет, пропорционально возрастают и шансы революции. В правильности этого положения мы отчасти убедились при изучении функциональной связи между голодом и революцией. Почему пролетариат — «мускульный» и «умственный» — является наиболее революционным классом в обществе? — Потому что его рефлексы собственности ущемлены сильнее, чем у других классов; он не имеет ничего или имеет очень мало; дом, в котором он живет, не его собственность, орудия его труда — чужие, настоящее его — не обеспечено, будущее — тем более, словом — «ни кола, ни двора». А кругом — огромные богатства. Этот контраст еще сильнее ущемляет его инстинкты собственности, как материнские инстинкты у бездетной женщины, не находящие удовлетворения. Отсюда — его революционность, его вечное ворочанье «на постели из гвоздей», на которую его уложила история. Его социализм, с диктатурой, с мечтой об экспроприации эксплуататоров, с имущественным равенством и коммунизацией есть прямой результат этой ущемленности рефлексов собственности. Как только у ряда пролетариев эти рефлексы — благодаря революции — удовлетворяются, весь их социализм и коммунизм, как мы видели, исчезает. Из ярых коммунизаторов и уравнителей они превращаются в ярых собственников, в оплот порядка и священной собственности.

Из кого обычно рекрутируется основная армия революции? — Из бедняков, из лиц, которым «терять нечего, а приобрести они могут мно

гое»; из лиц с ущемленными рефлексами собственности.

«Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов», — вот к кому вечно адресуется революция и вот у кого она находит горячий отклик. И в греческих, и римских, египетских и персидских, в средневековых и современных революциях легионы революции рекрутировались и рекрутируются из бедноты. Это именно бедняки давали революции те многочисленные руки, которыми она совершала свое дело. О чем говорит этот факт, как не о той же связи между ущемлением инстинктов собственности и революцией.

Не видели ли и не видим ли мы связь этого ущемления рефлексов собственности и социальных волнений за последние годы обеднения масс, голода и безработицы при наличии богатства частных лиц — почти во всех европейских странах? Не заколебалась ли почва всюду? Не стали ли расти беспорядки, забастовки, волнения и успех революционно-коммунистических идеологий? Не видим ли мы и сейчас их революционную роль в самом антиреволюционном народе — в Германии, кое-как еще удерживающейся на краю пропасти?

Достаточно этих указаний, чтобы намеченная связь стала ясной. Возьмите далее ущемление инстинкта индивидуального самосохранения, имеющего своей задачей выживание индивида, и ущемление рефлекса группового самосохранения, преследующего задачу выживания социальной группы: семьи, рода, народа, племени, государства, церкви, вообще — «группы ближних», «своего коллектива». Оба они наследственны. Оба — могучи. Рост ущемления их у членов общества, особенно ущемления одновременного, нередко ведет к революциям. Ярким примером их ущемления является неудачная война. Война — орудие смерти. Она исключительно сильно ущемляет инстинкт индивидуального самосохранения, заставляя человека насиловать себя и подавлять этот неистребимый, протестующий инстинкт жизни. Неудачная война сверх того ущемляет и инстинкт группового самосохранения у побежденных, подвергая их риску, унижению, оскорблению и опасности исчезновения как группы... Кроме того, война готовит дорогу революции и десяткам иных путей.

Мудрено ли поэтому, что итогом такого ущемления часто бывает социальный взрыв.

Ущемленные инстинкты рвут тормозные условные рефлексы, аннулируют повиновение и дисциплину, порядок и культурные формы поведения и дают в итоге одичалые орды обезумевших людей, подобных русским солдатам 1917 г. и отчасти германским 1918 г., которые делаются рабами инстинкта самосохранения, бросают войну

и дико набрасываются на власть, низвергают порядок и поднимают знамя революции.

Сказанное объясняет, почему огромный процент революций наступает в итоге или во время неудачной войны. Революции наших лет: Русская, Венгерская, Германская, Турецкая, Греческая и Болгарская — все произошли в указанных условиях52*.

А русская революция 1905 г. ? Турецкая, свергшая Абдул-Гамида после неудачной войны? А Французская революция 1870-1871 гг.? Разве они происходили не во время и не в результате неудачной войны? Можно пойти дальше и указать немало других революций, разразившихся в тех же условиях. Французская жакерия и революции конца XIV в. произошли в итоге бесславной войны и пленения Иоанна при Мопертюи; то же самое относится к Английскому восстанию 1381 г.; революционное брожение, являющееся прологом Английской революции, началось после неудачной войны с ковенантерами53*. И разве не то же самое мы видим в Германии, Италии и других странах в конце XVIII — начале XIX вв., после того, как они потерпели поражения от революционных и наполеоновских войск? В Афинах — после неудачной для них Пелопонесской войны, в Керкире и т. д.?

Я привел в качестве примера только часть революций, разразившихся во время и в итоге неудачных войн. Но и этот краткий перечень, в связи со сказанным выше, является довольно красноречивым.

Конечно, война ведет к революции не только в силу «ущемления» указанных инстинктов, но и в силу ущемления других инстинктов — по причине роста нужды, голода, холода и т. д., однако основная революционная роль ее заключается именно в ущемлении указанных инстинктов. Поэтому люди, желающие войны и организующие ее, не должны были бы жаловаться на революционное наследие, — до известной степени, детище первой.

Кто сеет ветер, не должен жаловаться на бурю. «Любишь кататься — люби и саночки возить».

Сказанное о войне может быть сказано и о правительственном режиме полного произвола и неограниченных казней, арестов и ссылок. Он также представляет собой комплекс стимулов, сильнейшим образом ущемляющих инстинкты самосохранения индивида. Отсутствие всяких гарантий и уверенности в своей безопасности, ущемляя рефлексы самосохранения, ведет к обычным результатам ущемления: к росту тревоги, недовольства, негодования и. к попыткам насильственного удаления «ущемляющего режима».

Косвенно такой режим «ущемляет» и инстинкты группового самосохранения, ибо у каждого арестованного и казненного есть семья, друг,

единомышленники и близкие. Когда же этот режим ущемляет прямо эти инстинкты, путем преследования того или иного символа группы и ее ценностей и членов (путем преследования религиозных, партийных, национальных и других групп), то таким путем он ущемляет эти инстинкты прямо и еще сильнее поднимает шансы революции, увеличивая кадры «ущемленных лиц». Отсюда понятно, почему такое общество всегда «беременно революцией», почему в нем почва заминирована, и при малейшем ослаблении тормозов — происходит революционный взрыв.

Эти указания на войну и режим произвола как на обстоятельства, сильнейшим образом «ущемляющие» инстинкты группового и индивидуального самосохранения, делают понятными революционизирующую роль первых, с одной стороны, и связь ущемления этих инстинктов с революцией, с другой. Не трудно также понять революционизирующую роль ущемления «других инстинктов, в частности полового. Легенда о римской революции, вспыхнувшей якобы из-за того, что последний римский царь обесчестил одну из римских горожанок54*, не так наивна и не так далека от действительности. «Si non e vero e ben trovato»55*, — можем мы сказать об этой легенде. «Ущемляться» половые рефлексы могут разными условиями и способами: у одних — тем, что они не могут быть достаточно удовлетворены, у других — огромным развратом привилегированных, ущемлением ими «инстинкта ревности» путем обольщения и развращения жен и дочерей низов, путем полового распутства и т.

д. Роль ущемления «половых рефлексов» часто совершенно не учитывается. Она с первого взгляда не заметна, и, однако, она очень серьезна. Что это так — ясно видно из множества революционных речей и воззваний, возбуждающих гнев народа указанием на «ущемление» этой группы рефлексов. В этих речах, быть может бессознательно, прорывается и проявляется революционность этого фактора.

«Рабочие если. вы не желаете, чтобы ваши дочери служили оружием наслаждения в объятиях плутократии. опомнитесь и восстаньте»[527]. Это воззвание Парижской коммуны может служить образцом таких речей и воззваний. И кто может сказать, что мотивы восстания, указанные здесь, не были зачастую одной из тех сил, которые зажигали пожар революции. Разве всякий, кто хотя бы немного знаком с историей, не знает, что одним из основных преступлений, вменяемых власть имущим революционерами всех времен и народов, было обвинение их в разврате, распутстве, в обольщении жен и детей низших слоев, т. е. в поступ

ках, ущемляющих эти рефлексы. Изучите историю падения множества авторитетов и престижей — и вы убедитесь, что половое поведение последних, ущемляющее эти рефлексы масс, было одной из постоянных причин их падения. Разврат папского двора и католического духовенства второй половины Средневековья не был ли одной из главных причин того, что Римская церковь стала называться «вавилонской блудницей», потеряла авторитет, а вместе с ним и повиновение себе.

Разве в той ненависти, которую католическое духовенство возбудило против себя со стороны чехов перед Гуситской революцией и со стороны населения ряда стран перед реформацией, малую роль играло половое поведение духовенства, заключавшееся в том, что «они развращали, а не морально усовершенствовали своих прихожан»[528], что почти все они обвинялись в разврате, держали конкубин56*, заводили гарем, жили половой жизнью с матерями, сестрами, превратили монастыри в дома терпимости, уединение исповеди — в брачный альков и т. д.?[529] Все это не могло не «ущемлять» половых рефлексов масс, не могло не вести к потере авторитета, а если авторитет какой бы то ни было власти потерян — ее существование становится беспочвенным.

Перенесемся в Россию 1916-1917 гг.

Что окончательно «доконало» царский режим? — Распутинство, правильное или неправильное обвинение царицы и двора в половом распутстве[530]. Распутинство уничтожило авторитет царя и было одним из факторов русской революции. И разве не то же самое происходило перед Французской революцией, когда такие же обвинения выдвигались против Марии Антуанетты и двора? Не видим ли мы постоянно в обычной жизни крушения многих авторитетов на почве их распутного поведения и скандалов, связанных с ним? Наконец, стоит представить себе на минуту, что в современных культурных странах власть декретировала бы для себя право на любую женщину или девушку и попробовала бы проводить этот декрет в жизнь. Нужно ли говорить, что революция была бы весьма вероятным итогом такого ущемления половых рефлексов населения. Подобный experimentum crucis57*— одно его допущение — красноречиво говорит об указанной роли этой группы инстинктов.

Я не могу здесь систематически проследить роль ущемления этих рефлексов в подготовке революции (подобно тому, как прослежена была роль голода), но думаю, что этой темой стоило бы заняться: она оказалась бы несравненно более серьезной, чем думают многие. Приведенные штрихи до известной степени подтверждают это. Нечто подобное можно сказать и об «ущемлении» рефлекса свободы[531]. Исключительно сильное ограничение свободы движения, передвижения и ряда действий человека (свободы слова, поступков т. д.) — ущемляет этот инстинкт. Только тогда, когда ущемление его (как и во время голода) переходит границу и ломает этот рефлекс — хотя бы временно (см. эксперименты Павлова, сломавшего путем многодневного голодания этот инстинкт у собаки) — только при таком превращении людей в биологических рабов ущемление его может не вызывать революционной реакции. До тех пор всякое приращение его ущемления усиливает сопротивление и стимулирует уничтожение ущемляющего режима. Вот почему режим «несвободы» или «деспотизма» неизбежно минирует социальную почву и вызывает или необходимость исключительно сильно тормозящих средств «железа и крови», до поры до времени способных задержать этот взрыв, сломать «рефлексы свободы», или необходимость революции.

Эта зависимость между ростом ущемления рефлексов свободы и наступлением мятежа столь ясно проходит через историю, что нет нужды доказывать ее фактами и примерами.

То же самое может быть сказано и об ущемлении других прирожденных и приобретенных рефлексов. Быть может, роль каждого из них, особенно условных, взятых в чистом виде, не столь существенна, как перечисленных выше, составляющих необходимые условия жизни и выживания (ибо primum vivere, deinde filosofare58*), тем не менее эта роль отнюдь не равна нулю. Возьмите, например, группу рефлексов самовыявления (selfexpression) наследственных склонностей. Факт различия наследственных свойств у разных индивидов сейчас установлен твердо и начинает уже утилизироваться при определении и выборе профессии. Допустите, что «механизм размещения индивидов в социальном пространстве» (см. выше) испортился и в обществе индивиды начинают попадать на места и на роли, совершенно не соответствующие их наследственным способностям: «прирожденный правитель» попадает на место простого рабочего, «прирожденный Цицерон» — на место крючника, «поэт Божьей милостью» — на место бухгалтера, прирожденный организатор — на роль портного, и наоборот.

Что получается из такого положения дел? — Сильнейшее ущемление инстинктов самовыявления каждого из этих лиц. Ни один из них не будет доволен своим положением и будет — сознательно или бессознательно — проклинать цепи, привязавшие его к постылой профессии и мечтать об их разрыве. Вместе с тем, каждый из них будет плохим работником в этой опротивевшей ему профессии. Перед нами — новая группа ущемленных лиц, жаждущих революции как «освобождения». «Прирожденный властитель», ставший рабочим, превращается в могучего конспиратора, Цицерон — в агитатора, организатор — в организатора подпольной партии, поэт — в певца революции, другие «неудачники» — в солдат ее армии; в итоге — одна из сил революции готова.

Мы предположительно допустили такое неудачное «ущемляющее» распределение индивидов в обществе, но наша гипотеза очень близка к действительности. В предреволюционное время, действительно, такое неудачное размещение индивидов имеет место. Формула: «каждому по его способностям, особенно прирожденным» в этот период не соответствует действительности ни в малейшей степени. Вот почему в такие времена особенно много лиц с ущемленным инстинктом «самовыявления», еще сильнее ущемляемым протежированием, похвалами

и искусственной славой и привилегиями, падающими на долю бездарных и «прирожденных рабов», находящихся на верхах общественной пирамиды, и их прислужников. Отсюда — оппозиционность и революционность «ущемленных» писателей и мыслителей, журналистов и поэтов, политических деятелей и профессоров, литературной и научной богемы, предпринимателей и горожан, а внизу — массы ущемленных лиц, ненавидящих свое дело, стремящихся на «верхи» и готовых кричать «Осанна» всякому избавителю, всякой критике и разрушению ущемляющего строя.

6) Сходное может быть сказано и об ущемлении других инстинктов, в большей или меньшей степени ведущем к тому же результату. Причем, как следует из всего контекста книги, революционизирующая роль ущемления инстинктов обычно выступает на поверхности явлений не в «голом», а в «завуалированном» виде. Налицо здесь мы видим, как будто, совершенно иные поводы революций: то введение корабельной подати, заставившей Гемпдена отказаться от всякой уплаты и тем самым дать повод для взрыва, то введение «The Prayer Book»59*, то созыв или не созыв Генеральных Штатов, то борьбу из-за ответственного министерства, то борьбу из-за способа подачи голосов, то спор из-за той или иной религиозной догмы, то какое-либо иное — религиозное, политическое или какое угодно — разногласие. Думать, что эти конкретные причины сами по себе могут вызвать революцию, при отсутствии ущемления основных рефлексов у масс, было бы довольно наивно. Они являются лишь той искрой, которая попадает в пороховой погреб. Они лишь «повод» и та конкретная частная форма, в которую выливается накопившееся недовольство и революционность ущемленных инстинктов[532]. Революционная сила их самих невелика, во всяком случае, совершенно недостаточна для вызова революционной бури[533]. Когда же ущемление инстинктов налицо, — любое, самое пустое событие может послужить поводом для взрыва. Как у лиц, взаимно ущемляющих друг друга, самый ничтожный, случайный пустяк вызывает ссору и драку, так и тут, если ущемление инс

тинктов у масс дано, недостатка в поводах для взрыва не будет. Роль их может сыграть самое пустячное событие, но такое, которое прямо или косвенно задевает и имеет отношение к ущемлению инстинктов.

Иными словами, постановка грандиозных трагедий, драм и комедий революции на исторической сцене решается, главным образом, ущемленными безусловными рефлексами. От них зависит — быть или не быть постановке пьесы «Революция». Если они решили: «быть» — пьеса будет сыграна, и недостатка в актерах не будет. «Валентность»61* безусловных импульсов несравненно больше, чем валентность совокупности условных рефлексов. Последние выступают не столько в роли сил, вызывающих революцию, сколько в роли факторов, определяющих сцену, формы, грим, костюмы и характер реплик революционной трагедии. Именно эти условные «идеологические факторы» и определяют конкретные формы, диалоги, монологи и лозунги революции. Пойдет ли она под знаменем «Святой земли», «Утраквизма», «Короля», «Социализма», «Интернационала», «Истинной веры», «Конституции», «Правового государства», «Демократии», «Республики» и т. д. — это определяется ими. Будут ли при этом любимыми авторитетами «Христос», «Ян Гус», «Руссо», «Лютер», «Маркс», «Толстой» или «К. Либкнехт», — это опять- таки зависит от них. Будут ли конкретные речи актеров рассуждениями о «Библии» и правильном толковании заветов Христа, или рассуждениями о «национализме», о «прибавочной ценности и эксплуатации капитала» — это опять определяется ими. Будут ли актеры изображать на своих знаменах и носить «чашу», «фригийский колпак», «зеленый сыр» или «черную рубаху, «пятиугольную звезду» и «красный флаг» — это опять зависит от них. Будут ли они собираться в катакомбах, в зданиях церквей, в средневековых ратушах или в зданиях современных парламентов — решается ими. Будут ли они распространять свои убеждения с помощью пергаментов и рукописей или с помощью ротационных машин — зависит опять-таки от них. Чем будут производиться эффектные сцены убийств — дубиной, топором, луком, мечом или 10-дюймовым орудием, динамитом, танками и дредноутами — это опять решают они. От них же зависит, в известной мере, как далеко зайдут акты расторможения.

Словом, роль их, главным образом, — роль факторов, определяющих конкретные формы движения. Было бы, однако, неосторожно сказать, что однажды появившись, они не играют никакой роли в качестве causa efficiens62* революции.

Агитация, устная и печатная пропаганда, несомненно, имеют некоторое значение и содействуют кристаллизации недовольства и револю

ционных целей. Но успех они имеют лишь тогда, когда почва подготовлена ущемлением инстинктов масс. Без этого они, как и другие условные стимулы, бессильны произвести огромный социальный взрыв, требующий более эффективных сил. Несмотря на большие средства, затраченные на монархическую пропаганду при старом режиме в России, соответствующие идеологии совершенно не имели успеха. Они противоречили ущемленным инстинктам. Напротив, идеологии социализма, коммунизма, революции эпидемически заражали население. Лозунги коммунизма имели невероятный успех с июня—июля 1917 г.

Прошло три года. Коммунисты монополизировали всю печать, прекрасно поставили агитацию и пропаганду — и что же? — Их идеологии, недавно столь популярные, не имеют теперь никакого успеха. Напротив, идеологии «контрреволюционные», вплоть до монархизма, находят живой отклик. Этот пример, повторявшийся много раз в периоды революций, ясно говорит о недостаточной силе «речевых рефлексов», взятых самостоятельно. То же самое, mutatis mutandis63*, применимо и к другим условным рефлексам. Они — сила, главным образом оформляющая движение революционного пара; последний же заключался и заключается в ущемлении безусловных рефлексов.

<< | >>
Источник: Сорокин Питирим. Социология революции. 2005

Еще по теме § 4. Ущемление других инстинктов и революция:

  1. РОССИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ
  2. ПОСЛЕСЛОВИЕ
  3. Конструирование политического имиджа
  4. Подготовка законодательной работы для Второй Думы.
  5. Раздел I. ФЕНОМЕН ГОСУДАРСТВА
  6. Советская Россия.
  7. Государство.
  8. Имидж политического лидера иполитического руководителя
  9. § 4. Деформация реакций повиновения и властвования
  10. § 7. Деформация половых рефлексов
  11. § 3. Изменения в духовной жизни общества
  12. Очерк пятый Иллюзии революции