<<
>>

§ 7. Общие причины наступления второй стадии революции, или контрреволюции

  Как видно из предыдущего, вторая стадия революции, или контрреволюция — необходимое следствие первой. Основными симптомами ее наступления служат: рост процессов торможения за счет расторможения, начало возрождения угасших условных рефлексов, обратная циркуляция и приближение структуры революционного агрегата к старой структуре.
Чьими руками начинаются и продолжаются эти процессы: руками ли Ленина, Кромвеля, Робеспьера, или руками Кавеньяка, Наполеона, Августа, генерала Врангеля (в революции 1848 г.) — это мелочь, совершенно не меняющая суть дела.

После всего сказанного здесь мы можем быть краткими.

Если основная причина первой стадии революции состоит в ущемлении инстинктов масс, то та же самая причина приводит и ко второй стадии. Почему?

Потому что, как мы видели из предыдущего, первая стадия глубокой революции не только не уничтожает этого ущемления, но очень скоро усиливает его. Поведение масс, отныне управляемое лишь стихией безусловных рефлексов, становится анархическим: один безусловный рефлекс начинает «заедать» и «ущемлять» другой, одни люди — других. Голод не уменьшается, а увеличивается, следовательно, пищевые рефлексы ущемляются еще сильнее. Индивидуальная безопасность не возрастает, а падает, смерть — от убийств, голода, эпидемий не понижается, а колоссально повышается, — следовательно, и рефлексы самосохранения ущемляются еще сильнее. Конфискация имущества — сначала богачей, а потом и народных масс в форме возросших реквизиций, налогов и поборов — ущемляет еще сильнее инстинкт собственности; рост полового распутства — ущемляет половые рефлексы; произвол власти — ущемляет рефлексы свободы и т. д. Словом, какую бы область основных рефлексов мы ни взяли, всюду, за очень небольшими исключениями, ущемление усиливается, а не уменьшается, и тем сильнее, чем глубже революция. В этом «первозданном хаосе» bellum omnium contra omnes75* наступает общее ущемление основных рефлексов.

Именно в такие периоды теория Гоббса, выработанная, кстати сказать, на опыте Английской революции, в известной мере оправдывается. Приспособление людей к среде и друг к другу становится еще более неудачным. Оно резюмируется в речевых рефлексах: «так жить дальше нельзя», «нужен порядок», «порядок во что бы то ни стало».

И люди, наученные горьким опытом, под влиянием неумолимых учителей — голода, холода, болезней, нужды и смерти — оказываются перед дилеммой: или вымирать и гибнуть, продолжая революционный разгул, или найти новые выходы. Ущемленные инстинкты приводят их к необходимости поисков новых приспособительных актов, к необходимости торможения безудержного разгула многих инстинктов и восстановления угасших тормозящих условных рефлексов. Путем трагического опыта они приводятся к сознанию, что многое из того, что раньше они считали «предрассудком» и от чего теперь «освободились», в действительности представляет собой ряд условий, необходимых для сносной совместной жизни, для существования и развития общества.

Желание безудержной свободы заменяется теперь желанием «порядка», тоска по «освободителю» от старого режима — тоской по «освободителю» от революции, т. е. насадителю порядка. «Порядок» и «да здравствует тот, кто его может дать» — вот общий крик второго периода революции, доминирующий и в Риме ко временам Цезаря и Авгу

ста, и в Чехии к концу революционных войн, и в Англии — ко времени Протектората, и во Франции — ко времени возвышения Наполеона, и в 1849-1851 гг., и в 1871 г., и в России — в 1922-1923 гг.

К тому же результату ведет физическое истощение масс. Бешеная энергия, которая тратится в первом периоде революции, имеет своим следствием быстрое расходование запасов энергии человеческого организма. Эти запасы не бесконечны. Человек — не «perpetuum mobile»76*. Истощение ускоряется еще голодом и нуждой, делающими невозможным пополнение громадного расходования энергии первого периода. Истощение само по себе ведет к торможению многих рефлексов.

Приходит апатия, индифферентизм, своего рода сонливость масс. В этом состоянии они делаются легко доступными для «обуздания» и торможения со стороны любой энергичной группы. То, что было невозможно в первый период, теперь становится чрезвычайно легким. Население становится инертной массой, из которой можно лепить многое. Она — благоприятнейший материал для деятельности любых «обузды- вателей». Так революция, толкавшая раньше к полному разнуздыванию, сама неизбежно создает условия, благоприятные для появления деспотов, тиранов и обуздания масс.

Этих двух причин: дальнейшего ущемления инстинктов и истощения энергии масс (не говоря уже о других, второстепенных) вполне достаточно для наступления «контрреволюции». Почему последняя выражается в большем или меньшем приближении всей структуры общества к старым порядкам и к старому строю? Почему формы поведения, циркуляция, объемы групп, религиозная, политическая, экономическая и бытовая стороны социальной жизни снова испытывают такую обратную деформацию?

И это понять нетрудно. Любой строй общества не случаен, а представляет собой результат многовекового приспособления людей к среде и друг к другу, итог многовековых усилий, поисков и попыток найти наилучшие возможные формы общественной организации и жизни. В любой установившейся социальной организации, как бы несовершенна она ни была с точки зрения дилетантского радикализма, всегда сконденсирован огромный реальный (а не фиктивный) опыт народа, бесчисленные поиски, усилия и эксперименты многих поколений, направленные на то, чтобы найти наилучшие формы, возможные при данных конкретных условиях. Только невежда или фантазер может думать, что этот строй, устанавливавшийся и существовавший веками,

представляет собой сплошной абсурд, сплошное недоразумение, сплошную ошибку.

«Каждый день существования любого строя представляет собой непрерывный плебисцит членов общества и, если он существует, то значит, большая часть их отвечает на вопрос молчаливым “да”», — можем сказать мы, перефразировав слова Э.

Ренана. Если строй данного общества такой, а не иной, это значит, что при существовавших реальных условиях иной, более совершенный строй, был бы или труднее осуществимым, или на самом деле менее совершенным.

Предреволюционная эпоха уменьшает его совершенство, его приспособленность, делает его в ряде отношений дефектным, но конечно, не во всех. Трудно допустить, чтобы условия столь резко изменились, что весь строй общества оказался совершенно непригодным, весь опыт предыдущих поколений — лжеопытом, все социальные инстинкты — заблуждением. Дефекты — вызывают взрыв. Этот взрыв, однако, уничтожает не только дефекты общества, но и огромное число вполне пригодных институтов, учреждений, форм поведения, наилучших при данных условиях. Поэтому, когда начинается нормализация общественной жизни, естественно, она начинает отливаться в те формы, которые не утратили своего совершенства, которые уже знакомы, которые при данных условиях являются наилучшими. Ориентировочные поиски общества неизбежно приводят к этим формам. Отсюда — их реставрация. Отсюда — обратное приближение общества, пытавшегося абсолютно порвать с прошлым, к этому прошлому. Только те институты и формы быта, которые действительно изжиты, которые когда-то были целесообразными, а теперь, в силу изменившихся условий, перестали ими быть, — только они обречены на замену их новыми. Рядом с «реставрацией» мы и видим эту замену, ибо ни одна революция не кончается абсолютной реставрацией прошлого. Таков механизм и причины контрреволюции.

Но, спросят меня, если революция, вызванная ущемлением инстинктов, сама еще сильнее ущемляет их, то чем же и как же разрешается этот тупик? Если голод, войны, деспотизм и т. д. приводят к революции, а революция приводит к еще большему голоду, войнам и деспотизму, то не получается ли какой-то безвыходный трагический круг истории? Как же он развязывается?

Чрезвычайно просто и — при глубоких революциях — стереотипнооднообразно. Он не разрешается, а разрубается. Разрубается он Смертью.

Этот «выход» никогда не изменяет и всегда имеется в распоряжении людей. Общество, не умеющее жить, не способное своевременно

производить целесообразные реформы и бросающееся в объятия революции, платит за эти грехи вымиранием значительной части своих членов, становится данником этой всемогущей Повелительницы.

Только заплатив эту дань, оно, если не погибает совершенно, получает некоторую возможность существовать и жить дальше, но не путем полного отрыва от своего прошлого и не путем зверской взаимной борьбы, а напротив, путем обратного возвращения к большей части своих прежних устоев, институтов и традиций (только абсолютно изжитые из последних погибают), путем мирной работы, кооперации, взаимопомощи и солидарности членов и групп общества друг с другом. Если общество не способно вступить на этот путь — революция кончается его окончательным декадансом и гибелью.

Таково решение этих «тупиков» истории.

К стр. 1222*: Разводы. — Точных статистических данных о количестве разводов в дореволюционной России не было. Известно только, что в 1885 г. среди православного населения Европейской России один развод приходился на каждые 470 браков, заключенных в том же году. Согласно данным, которые Г. фон Майр приводит в своем исследовании «Moralstatistik» (TCbingen, 1917. S. 197), в период с 1893 по 1897 гг. на тысячу браков приходилось ежегодно 1,3 развода. С этого времени до 1917 г. число разводов увеличилось, но едва ли более чем в два раза. Данные, приведенные в 1922 г. в газете «Известия», свидетельствуют о том, что на 11,2 заключенных брака приходится один развод. Согласно последним статистическим данным, опубликованным советским правительством (Народное хозяйство СССР в цифрах. М., 1924. С. 34), в 1920-1922 гг. один развод приходился на 11,7 брака, в 1923 г. — один развод на 12,9 брака, заключенных в том же году. Небольшое снижение числа разводов в 1923 г. может быть первым симптомом ограничения сексуальной свободы, наступившей в результате революции.

К стр. 184: Уменьшение населения России за годы революции. — Согласно Статистическому ежегоднику России за 1913 год и Статистическому ежегоднику за 1916 год, вышедшему в Москве в 1918 г., население России составляло:

на 1 января 1911 г.              167003400              человек

на 1 января 1912 г.              171059900              —»—

на 1 января 1913 г.              174099600              —»—

на 1 января 1914 г. ок. 178000000              —»—

В 1920 г. в Советской России проживало 131 546 045 человек, а в регионах, отделившихся от России (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве, Бессарабии, Карском пашалыке) — 28 571 000 человек, что в сумме составляет 160 117 045. Таким образом, население России за период с 1914 по 1920 гг. уменьшилось на 17 или 18 млн (см.: Статистический ежегодник России за 1918-1920 гг. С. 6-7, 2-3). Такой же результат мы получим, если вычтем 3 139 800 — численность населения регионов,

отделившихся от России после 1914 г., указанную в большевистском «Статистическом ежегоднике», — из 178 000 000 (такой была численность населения Российской империи в 1914 г.), а затем из полученного результата вычтем численность населения Советской России в 1920 г.

Примерно такие же результаты получатся, если сравнить данные переписи 1916 г. и 1920 гг. Согласно этим данным, на территории Советского Союза (без Туркестана и Закавказья) проживало:

Городское

население

Сельское

население

Численность

армии

Всего

В 1916 г.

96,8 млн

25,163 млн

14,2 млн

136,363 млн

В 1920 г.

99,0 млн

17,620 млн

5,3 млн

121,920 млн

(См.: Перспективы развития сельского хозяйства СССР. М., 1924. С. 77-78).

Наконец, в «Трудах Центрального Статистического Управления» (Т. 1. Вып. III. С. 4-5) сообщается о том, что население только в 47 областях Советской России, в которых перепись 1920 г. проводилась более тщательно, уменьшилось с 88 000 370 человек (в 1914 г.) до 73 495 879 человек (в 1920 г.). Это дает уменьшение численности населения только в этих 47 областях в 11 504 473 человека, или на 13,6%. Все эти официальные советские данные резко противоречат цифре 135 599 015 — т. е. численности населения России (в границах нынешней Советской России) в 1914 г., предлагаемой «Статистическим ежегодником за 19181920 гг.» Сравнивая это число со 131 546 045 (такова численность населения Советской России в 1920 г., согласно этому Ежегоднику), мы обнаруживаем, что население страны сократилось всего на четыре миллиона человек. Это противоречие, однако, объясняется очень просто. На с. 62 составители Ежегодника откровенно признаются, что они уменьшили данные прежнего Центрального Статистического управления о численности населения России в 1914 г. на десять процентов. Таким простым способом они получили 135 млн вместо 146-147 млн и тем самым снизили сокращение численности населения с 17 или 18 млн человек до четырех миллионов. Кроме того, следует учитывать, что и численность населения России в 131 546 045 человек в 1920 г. преувеличена. Составители Ежегодника приняли население многих регионов России, где перепись населения в 1920 г. не могла быть произведена, равным численности их населения в 1916 г. Таким образом, их подсчеты дают значительно

большее число, чем реальная численность населения в 1920 г. Вышесказанное дает все основания считать, что сокращение населения России с 1914 по 1920 гг. составляет не менее 17 или 18 млн человек.

К тому же, согласно подсчетам большевиков, голод 1921-1922 гг. унес жизни примерно пяти миллионов человек. Допуская, что около двух из этих пяти миллионов были компенсированы за счет родившихся, мы получаем дополнительное сокращение населения России на три миллиона человек. В целом, за период с 1914 по 1922 гг. мы имеем сокращение численности населения России на 20 или 21 млн человек.

Из этих 20 или 21 млн около 2,5 млн составляют жертвы Мировой войны. (Из них 682 213 человек были убиты, из 3 638 271 попавших в плен не меньше половины возвратилось в Россию к моменту переписи 1920 г.; другая половина вместе с погибшими составляет 2,5 млн человек. См.: Народное хозяйство СССР. М., 1924. С. 55; книга выпущена для членов Российской Коммунистической партии.) Около двух миллионов составляют эмигранты. Если вычтем из 20 или 21 млн эти 4 или 5 млн (жертвы войны и эмигранты), то получим от 15 до 17 млн человек, являющихся жертвами Великой Русской революции.

К стр. 193: Рождаемость, смертность и брачность. — Статистический раздел книги «Народное хозяйство СССР» (с. 32-34) предлагает следующие данные (на тысячу человек):

Годы

Количество

браков

Количество

рождений

Количество

смертей

Увеличение или уменьшение

1911-1913[573]

8,1

44,1

27,2

+ 16,9

1920-1922[574]

11,7

33,0

33,2

— 0,2

1923[575]

12,9

42,9

22,5

+ 20,4

Данные за 1923 г. свидетельствуют о весьма значительном улучшении ситуации, но, к сожалению, показатели этого года, учитывающие только тринадцать наиболее благополучных губерний, не пострадавших серьезно ни от голода, ни от гражданской войны, нельзя рассматривать как типичные для всей России. Это предположение подтверждается результатами переписи населения 145 сел Украины, опубликованных в «Совре

менной медицине» (Одесса, 1924, апрель — июнь). В 1920-1923 гг. уровень смертности в этой части России составил 33 на 1000 человек населения, а уровень рождаемости — 26. Таким образом, смертность все еще превышает рождаемость, составляя 7 человек на 1000 жителей.

К стр. 298: Просвещение и образование в России. — Численные данные об образовании и количестве школ и учащихся в дореволюционной России, приведенные мною в основном тексте книги, охватывают всю Российскую империю. Теперь интересно было бы сравнить, как развивалась ситуация в нынешней Советской России до и в течение революции. Некоторые статистические данные на сей счет опубликованы в «Народном хозяйстве». Хотя приведенные здесь данные не точны, они, тем не менее, довольно красноречивы.

Согласно этой официальной публикации (с. 36), в 1914 г. затраты на просвещение и образование составляли 5,7% всего бюджета, в 19221923 гг. они составили всего лишь 3,0%, а 1923-1924 — 3,9%. В 1913 г. Министерство народного просвещения потратило на эти цели в пределах территории нынешней Советской России 126 818 000 золотых рублей (с. 36). В 1923-1924 гг., согласно докладу Луначарского, сделанному им на сессии последнего Всероссийского съезда Советов в октябре 1924 г., Наркопрос потратил на эти же цели всего лишь около 30 000 000 золотых рублей. Согласно этому докладу, на территории нынешней Советской России в 1913 г. было 62 тыс. начальных школ, в которых обучалось 4,2 млн учащихся, в 1923 г. начальных школ было 49 тыс., а численность обучающихся в них составляла 3,7 млн человек. Короче говоря, этот доклад, так же как и данные о положении высшей школы, опубликованные в газете «Известия» (22 августа 1924 г.), внушает тревогу и свидетельствует о сильнейшей деградации сферы образования и просвещения.

О росте грамотности в старой России можно судить по проценту грамотных и неграмотных новобранцев, призываемых в армию. Данные, которые приводит по этому поводу «Народное хозяйство» (с. 51), выглядят так:

Годы

Процент грамотных

Процент безграмотных

1874-1883

21,98

78,2

1884-1893

30,57

69,43

1894-1903

43,75

56,25

1904-1913

69,62

37,38

<< | >>
Источник: Сорокин Питирим. Социология революции. 2005

Еще по теме § 7. Общие причины наступления второй стадии революции, или контрреволюции:

  1. § 1 РЕФОРМЫ И РЕВОЛЮЦИИ В РАЗВИТИИ ОБЩЕСТВА
  2. Север против Юга: вторая либерально-демократическая революция
  3. VIII - 1 ГОДЫ ВЕЛИКИХ ПЕРЕМЕН И МУЧИТЕЛЬНОГО ОБНОВЛЕНИЯ (1900 - 1938 гг.)
  4. Тип ситуации
  5. В ГЛУБИНЫ СОЗНАНИЯ
  6. Хронологическая таблица
  7. § 7. Общие причины наступления второй стадии революции, или контрреволюции
  8. КОММЕНТАРИИ
  9. Расширение масштабов необъявленной войны
  10. 1 ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1917 ГОДА: ПРОБЛЕМЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВЫБОРА ДЛЯ РОССИЙСКИХ ПАРТИЙ.