<<
>>

Габитус и поле

Теория Пьера Бурдье (Bourdieu, 1984a, р. 483) возникла из желания преодолеть то, что автор считает ложным противопоставлением объективизма и субъективизма, или, как он выражается, «абсурдной враждой между индивидом и обществом» ourdieu, 1990, р.
31). Как пишет Бурдье, «самый основательный (и, на мой взгляд, эолее важный) стимул, направляющий мое творчество, заключался в преодолении» оппозиции объективизм/субъективизм (1989, р. 15). лагерю объективистов он причисляет Дюркгейма с его исследованием соци-ьных фактов (см. главу 1), структурализм Соссюра, Леви-Стросса и структур- [457] ный марксизм (см. главу 13). Он критикует данные подходы за то, что в качестве основного предмета своего рассмотрения они берут исключительно объективные структуры. При этом они игнорируют процесс социального конструирования, посредством которого акторы воспринимают, мыслят и создают эти структуры, действуя затем на этой основе. Объективисты не учитывают ни деятельность, ни роль социальных агентов. Бурдье же предпочитает структуралистский подход, который не упускает из виду агента. «Я стремился вернуть исчезнувших у Леви-Стросса и других структуралистов, особенно Альтюссера, реальных акторов» (Bourdieu, цит. по: Jenkins, 1992, р. 18). Эта цель заставляет Бурдье (1980/1990, р. 42) обратиться к субъективистскому направлению, в котором во время его студенчества доминировал экзистенциализм Сартра. Кроме того, в качестве примеров субъективизма им рассматриваются феноменология Шюца, символический интеракционизм Блумера и этнометодоло-гия Гарфинкеля, поскольку настоящие теории изучают, как социальные агенты мыслят, объясняют или представляют социальный мир. При этом данные направления игнорируют объективные структуры, в рамках которых протекают эти процессы. Бурдье считает, что эти теории концентрируются на деятельности и игнорируют структуру. Вместо того чтобы придерживаться одного из указанных подходов, Бурдье исследует диалектическую взаимосвязь между объективными структурами и субъективными явлениями: С одной стороны, объективные структуры...
образуют основу для... представлений и создают структурные ограничения, которые затрагивают взаимодействия: однако, с другой стороны, эти представления также необходимо принимать во внимание, особенно при желании объяснить повседневные усилия, индивидуальные и коллективные, имеющие целью изменить или сохранить эти структуры (Bourdieu, 1989, р. 15) С целью избежать дилеммы объективизм/субъективизм, Бурдье (Bourdieu, 1977, р. 3) концентрируется на понятии практики, которое считает проявлением диалектической взаимосвязи между структурой и действием. Практики не детерминированы объективно, не являются они и продуктом свободной воли. (Еще одна причина внимания Бурдье к вопросу практики состоит в том, что при таком подходе удается избежать зачастую неуместного интеллектуализма, который он связывает с объективизмом и субъективизмом.) Свой собственный подход Бурдье, отражая интерес к диалектике структуры и человеческого конструирования социальной реальности, называет «конструктивистским структурализмом», «структуралистским конструктивизмом», или «генетическим структурализмом». Вот как он определяет генетический структурализм: Анализ объективных структур — структур различных полей — неотделим от анализа генезиса у биологических индивидов ментальных структур, которые в определенной степени оказываются продуктом инкорпорации социальных структур; а также неотделим от анализа генезиса самих этих социальных структур: социальное пространство и занимающие его группы — это продукт исторической борьбы (в которой агенты уча- [458] ствуют в соответствии с занимаемой ими в социальном пространстве позицией и ментальными структурами, посредством которых они понимают это пространство) (Bourdieu, 1990, р. 14) Бурдье, по крайней мере отчасти, присоединяется к структуралистскому подходу, но его позиция отличается от структурализма Соссюра и Леви-Стросса (равно как и структурных марксистов). Тогда как они концентрировались на структурах в языке и культуре, Бурдье утверждает, что структуры существуют и в самом социальном мире.
Бурдье считает, что «объективные структуры не зависимы от сознания и воли агентов, которые способны направлять и сдерживать свои практики или свои представления» (Bourdieu, 1989, р. 14). Одновременно он перенимает конструктивистскую позицию, которая позволяет ему рассматривать генезис схем восприятия, мысли и действия, а также социальных структур. Хотя Бурдье стремится соединить структурализм и конструктивизм, и это ему отчасти удается, в его творчестве присутствует уклон в направлении структурализма. Именно по этой причине он (наряду с Фуко и другими — см. главу 13) считается постструктуралистом. В его творчестве больше от структурализма, нежели от конструктивизма. В отличие от подхода, свойственного большинству других теоретиков (например, феноменологам, символическим интеракционистам), конструктивизм Бурдье не учитывает субъективность и интенциональность. Он действительно считает важным включить в свою социологию вопросы восприятия и конструирования социального мира людьми на основе их положения в социальном пространстве. Однако присутствующие в социальном мире восприятие и конструирование одновременно стимулируются и сдерживаются структурами. Это хорошо отражено в одном из данных Бурдье определений его теоретического подхода: «Анализ объективных структур... не отделим от анализа генезиса у биологических индивидов, ментальных структур, которые в определенной степени являются продуктом инкорпорации социальных структур; а также не отделим от анализа генезиса самих этих социальных структур» (Bourdieu, 1990, р. 14). Интересующий его вопрос можно описать как взаимосвязь «между социальными структурами и ментальными структурами» (Bourdieu, 1984a, р. 471). Таким образом, некоторым представителям микросоциологии подход Бурдье показался бы неудовлетворительным, и они сочли бы его практически не выходящим за рамки относительно более адекватного структурализма. По словам У аканта, «несмотря на то, что оба момента анализа в равной степени необходимы, они не равноправны: объективистскому разрыву отдается эпистемологический приоритет над субъективистским пониманием» (Wacquant, 1992, р.
11). Согласно формулировке Дженкинса, «в самой сути своей социологии он [Бурдье] — приверженец объективистского взгляда на мир, как и большинство тех, чье творчество он столь неумолимо отвергает» Qenkins, 1992, р. 91). Или, наоборот, «в итоге, возможно, важнейший недостаток в творчестве Бурдье - это его неспособность рассматривать субъективность» Qenkins, 1992, р. 97). Тем не менее в теории Бурдье присут-вует активный актор — актор, способный на «непреднамеренное изобретение выверенной импровизации» (Bourdieu, 1977, р. 79). Ядро творчества Бурдье и го попытки соединить субъективизм и объективизм заключается в его концепциях [459] габитуса и поля (Aldridge, 1998), а также диалектической взаимосвязи последних друг с другом (Swartz, 1997). Тогда как габитус существует в умах акторов, поля существуют вне их сознания. Подробнее два этих понятия мы изучим ниже. Габитус Мы начинаем с понятия, которым наиболее известна теория Бурдье, — габитуса.12 Габитус — это «ментальные, или когнитивные структуры», посредством которых люди действуют в социальном мире. Люди наделены рядом интериоризированных схем, через которые они воспринимают, понимают и оценивают социальный мир. Именно через такие схемы люди одновременно производят свои практики и воспринимают и оценивают последние. Диалектически, габитус есть «продукт интериори-зации структур» социального мира (Bourdieu, 1989, р. 18). По сути дела, габитус можно считать «интернализованными, "персонифицированными" социальными структурами» (Bourdieu, 1984a, р. 468). Габитусы отражают объективные разделения в классовой структуре, например возрастные группы, тендер, социальные классы. Габитус приобретается в результате длительного занятия определенного положения в социальном мире. Таким образом, габитусы различаются в зависимости от характера позиции субъекта в этом мире; не каждый обладает одинаковым габитусом. Однако люди, занимающие в социальном мире аналогичные положения, как правило, имеют сходные габитусы. (Справедливости ради мы должны отметить, что Бурдье, в частности, утверждает, что в своем творчестве руководствовался «желанием заново ввести в рассмотрение практику агента, его изобретательность и способность к импровизации» [Bourdieu, 1990, р.
13]). В этом смысле габитус может также быть и явлением коллективным. Габитус позволяет людям осмыслять социальный мир, однако существование множества габитусов означает, что социальный мир и его структуры не производят одинаковое воздействие на разных акторов. Имеющийся в каждое конкретное время габитус создается на протяжении коллективной истории: «Габитус, продукт истории, порождает индивидуальные и коллективные практики, и следовательно, саму историю, в соответствии с порожденными историей схемами» (Bourdieu, 1977, р. 82). Обнаруживаемый в каждом данном индивиде габитус приобретается в ходе индивидуальной истории и является функцией отдельного момента в социальной истории, в который габитус имеет место. Габитус одновременно обладает свойствами прочности и перемещаемости — он может перемещаться от одного поля к другому. Но люди могут иметь и несоответствующий габитус, пострадать от того, что Бурдье называет гистерезисом. Хорошим примером этого эффекта запаздывания может быть человек, который был оторван от аграрного существования в современном докапиталистическом обществе и направлен на работу на Уолл-стрит. Габитус, приобретенный в докапиталистическом обществе, не позволил бы ему в удовлетворительной степени справиться с жизнью на Уолл-стрит. 1 Данное понятие — это не изобретение Бурдье, а возрожденное им традиционное философское по нятие (Wacquant, 1989). 2 Термин «габитус» происходит от лат. habitus — свойство, состояние, положение, и обычно никак не переводится. — Примеч. пер. [460] ПЬЕР БУРДЬЕ: БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК На момент написания данного очерка Пьер Бурдье занимал престижную должность заведующего кафедрой социологии в Коллеж де Франс (College de France) (Jenkins, 1992). Родившись в 1930 г. в небольшом сельском местечке на юго-востоке Франции, Бурдье вырос в семье, принадлежавшей к низшему среднему классу (его отец был почтовым чиновником). В начале 1950-х гг. он посещал престижный педагогический коллеж в Париже _ Высшую педагогическую школу, где и получил диплом.
Однако Бурдье отказался писать диссертацию. Отчасти это произошло потому, что он протестовал против заурядного уровня преподавания и авторитарного устройства в учебном заведении. Принятая в школе твердая коммунистическая, особенно сталинистская, ориентация вызывала у него отторжение, и он находился в активной оппозиции к этим воззрениям. Короткий период времени Бурдье преподавал в провинциальной школе, однако в 1956 г. его призвали в армию, и два года он пробыл в составе французских войск в Алжире, после чего он пробыл там еще два года. О своей жизни в Алжире Бурдье написал книгу, В 1960 г. он вернулся во Францию и в течение года работал ассистентом в Парижском университете. Он посещал лекции антрополога Леви-Стросса в Коллеж де Франс, а также работал ассистентом социолога Раймона Арона. На три года Бурдье перешел в университет Лилля, а затем вернулся, чтобы занять влиятельную должность директора-исследователя в Высшей практической исследовательской школе (L'Ecole Practique des Hautes Etudes) в 1964 г. В последующие годы Бурдье стал крупной фигурой в парижских, французских и, в конце концов, мировых интеллектуальных кругах. Его творчество оказало влияние на ряд различных областей, в том числе педагогику, антропологию и социологию. В 1960-х гг. он собрал вокруг себя группу сторонников, и с тех пор его последователи сотрудничали с ним, а также добивались собственных интеллектуальных успехов. В1968 г. был основан Центр европейской социологии (Centre de Sociologie Europeenne), Бурдье стал его руководителем. С этим центром было связано издание уникального журнала Actes de la Recherche en Sciences Sociales («Ученые труды в социальных науках»^ ставшего важной трибуной для Бурдье и его сторонников. С выходом в 1981 г. Раймона Арона в отставку освободилось место заведующего кафедрой социологии в Коллеж де Франс. Большинство ведущих французских социологов (например, Раймон Будон и Ален Турен) претендовали на эту должность. Однако кафедру отдали Бурдье. С этого времени Бурдье стал даже более плодовитым автором, чем раньше, а его слава продолжала расти (более подробно о Бурдье см. в Swartz, 1997, р. 15-51). Интересный аспект творчества Бурдье — формирование его воззрений под влиянием непрерывного, иногда явного, иногда скрытого, диалога с другими мыслителями. Например, многие его ранние размышления сформировались в диалоге с двумя видными учеными, которые были ведущими в годы его учебы, — Жан-Полем Сартром и Клодом Леви-Строс-сом. Из сартровского экзистенциализма Бурдье заимствовал ясное понимание акторов как создателей социальных миров. Однако Бурдье считал, что Сартр зашел слишком далеко, приписывая акторам чересчур большие возможности и при этом игнорируя структурные ограничения, которым они подвергаются. Интересуясь структурой, Бурдье, естественно, обратился к творчеству выдающегося структуралиста Леви-Стросса. На первых порах Бур- Габитус порождает социальный мир и одновременно сам порождается им. С одной стороны, габитус является «структурирующей структурой», т. е. структурой, которая структурирует социальный мир. С другой стороны, это «структурированная структура», — структура, которая структурирована социальным миром. В других терминах Бурдье описывает габитус как «диалектику интернетизации экшерналъпостииэкстернализации интерналъности» (1977', р. 72). Таким образом, понятие габитуса позволяет Бурдье избежать необходимости выбора между субъективизмом и объективизмом, «избежать философии субъекта, не отменяя рассмот- [461] дье весьма привлекал этот подход: фактически, в течение некоторого времени он описывал себя как «счастливого структуралиста» (цит. по: Jenkins, 1992, р. 17). Вместе с тем некоторые из его ранних исследований привели его к выводу о том, что структурализм — такой же ограничивающий, хотя и в другом направлении, подход, как экзистенциализм. Он оппонировал позиции структуралистов, считающих себя привилегированными наблюдателями людей, которые полагаются контролируемыми не осознаваемыми ими структурами. Бурдье потерял расположение к научной сфере, которая концентрируется исключительно на таких структурных ограничениях, утверждая, что социология может быть, не стоила бы и малейшего внимания, если бы вся ее цель сводилась к намерению выявить механизмы, которые активируют наблюдаемых ею индивидов — если бы она забыла о том, что имеет отношение к людям, даже к тем, которые, как марионетки, играют в игру, правил которой не знают, — короче говоря, если бы она не брала на себя задачу восстановить для людей значение их действий (Bourdieu, цит. по Robbins, 1991, р. 37). Бурдье определил одну из своих основных целей как ответ на крайности структурализма: «Я стремился вернуть исчезнувших у Леви-Стросса и других структуралистов... из-за рассмотрения их в качестве эпифеноменов структур реальных акторов» (цит. по: Jenkins, 1992, р. 17-18). Иначе говоря, Бурдье хотел объединить, по крайней мере, часть экзистенциализма Сартра со структурализмом Леви-Стросса. Кроме того, воззрения Бурдье сформировались под глубоким влиянием марксистской теории и марксистов. Как мы видели, будучи студентом, Бурдье выступал против некоторых крайностей марксизма, а позже он отверг идеи структурного марксизма. Хотя Бурдье нельзя считать марксистом, в его творчестве, несомненно, прослеживаются заимствованные из марксистской теории идеи. Наиболее знаменателен его акцент на практике (праксисе) и желание соединить в своей социологии теорию и (исследовательскую) практику. (Можно сказать, что вместо экзистенциализма или структурализма Бурдье занимается «праксеологией».) В его творчестве также наблюдается освободительная направленность, относительно которой можно говорить о его стремлении к освобождению людей от политического и классового господства. Однако, как это было и в случае Сартра и Леви-Стросса, лучше всего сказать, что Бурдье формирует свои воззрения, используя Маркса и марксистов в качестве отправной точки. В творчестве Бурдье прослеживается также влияние других теоретиков, особенно Ве-бера и ведущего теоретика французской социологии — Эмиля Дюркгейма. Но Бурдье против того, чтобы его называли приверженцем Маркса, Вебера, Дюркгейма или кого-либо другого. Он считает такие ярлыки ограничивающими, чересчур упрощающими и оскорбляющими его творчество. В известном смысле Бурдье создавал свои идеи в критическом диалоге, который начался, когда он был студентом, и продолжается по сей день: «Все, что я сделал в социологии и антропологии, я сделал настолько же вопреки тому, чему меня учили, насколько благодаря этому» (Bourdieu, в: Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 204). рение агента,... а также философии структуры, не забывая принимать во внимание ее воздействие на агента» (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 121-122). Именно практика служит опосредующим звеном между габитусом и социальным миром. С одной стороны, именно через практику создается габитус; с другой стороны, именно в результате практики создается социальный мир. Бурдье говорит об опосредующей функции практики, когда определяет габитус как «систему структурированных и структурирующих диспозиций, которая образована практикой и постоянно нацелена на практические... функции (цит. по: Wacquant, 1989, р. 42; см. также [462] Bourdieu, 1977, р. 72). В то время как практика формирует габитус, последний, в свою очередь, одновременно унифицирует и порождает практику. Несмотря на то что габитус представляет собой интериоризованную структуру которая стесняет мышление и выбор действия, он не определяет последние. Это отсутствие детерминизма — одна из основных особенностей, отличающих позицию Бурдье от подходов традиционных структуралистов. Габитус просто «предлагает», что людям думать и какие поступки выбирать. Люди сознательно взвешивают доступные возможности выбора, хотя этот процесс принятия решения отражает действие габитуса. Габитус обеспечивает принципы выбора людьми альтернатив и определения ими стратегий для применения в социальном мире. Как колоритно выражают это Бурдье и Уакант, «люди не дураки». Однако людей не следует рассматривать как полностью рациональных (Бурдье пренебрежительно относится к теории рационального выбора); они действуют «разумно» — обладают «практическим смыслом». В действиях людей есть логика — это «логика практики» (Bourdieu, 1980/1990). Роббинс подчеркивает, что практическая логика «политетична» — практическая логика способна одновременно поддерживать многочисленные неоднозначные и логически (с точки зрения формальной логики) противоречивые значения или тезисы, потому что основной контекст ее действия — практический» (1991, р. 112). Это утверждение важно не только потому, что подчеркивает различие между практической логикой и рациональностью (формальной логикой): оно также напоминает нам о «реляционизме» Бурдье. Последний имеет в данном контексте большое значение, так как помогает понять, что габитус не является неизменной, закрепленной структурой: его приспосабливают индивиды, которые постоянно меняются, оказываясь в противоречивых ситуациях. Габитус функционирует «ниже уровня сознания и языка, вне зоны, доступной интроспективному исследованию и волевому контролю» (Bourdieu, 1984a, р. 466). При том что мы не осознаем габитус и его действие, он проявляется в наших самых практических поступках, например, в том, как мы едим, ходим, говорим и даже сморкаемся. Габитус действует как структура, однако нельзя сказать, что люди просто механически реагируют на него или на внешние воздействующие на них структуры. Таким образом, в своем подходе Бурдье удается избежать крайностей непредсказуемой новизны и тотального детерминизма. Поле Обратимся теперь к понятию «поле», понимаемому Бурдье скорее реляционно, нежели структурно. Поле есть сеть отношений между объективными позициями (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 97). Эти отношения существуют независимо от индивидуального сознания и воли. Это не взаимодействия или межличностные связи индивидов. Занимать позиции могут как агенты, так и институты. В любом случае их связывает структура поля. В социальном мире существует ряд полуавтономных полей (например, художественное [Bourdieu and Darbel, 1969/1990; Fowler, 1997], религиозное, высшего образования), каждое из которых обладает своей собственной особой логикой и формирует у акторов мнение относительно того, что в определенном поле имеет значение. [463] Бурдье считает, что поле по определению есть арена борьбы: «Поле есть также поле сражений» (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 101). Структура поля одновременно «поддерживает и направляет стратегии, с помощью которых те, кто занимает эти позиции, стремятся индивидуально или коллективно, сохранить или улучшить свое положение и навязать тот принцип иерархии, который наиболее благоприятен для их собственных произведений» (Bourdieu, цит. по: Wacquant, 1989, р. 40). Поле представляет собой своего рода конкурентный рынок, где используются различные виды капитала (экономический, культурный, социальный, символический). Все же наибольшее значение имеет поле власти (политики); иерархия властных отношений в рамках политического поля структурирует все прочие поля. Для анализа какого-либо поля Бурдье предлагает трехступенчатый процесс. Первый этап отражает первостепенное значение поля власти и состоит в том, чтобы проследить отношения определенного поля с полем политическим. Вторая стадия заключается в составлении плана объективной структуры отношений между позициями в рамках этого поля. И, наконец, аналитик должен попытаться определить характер габитуса агентов, которые занимают различные позиции. Позиции различных агентов в поле определяются количеством и относительным весом капитала, которым они обладают (Anheier, Gerhards, and Romo, 1995). Бурдье даже использует для описания поля военные образы: он называет его ареной «стратегических огневых позиций, укреплений, которые защищают и захватывают на поле сражений» (1984а, р. 244). Именно капитал обеспечивает контроль над собственной судьбой и судьбами других (о негативных аспектах капитала см. P.ortes and Landolt, 1996) Бурдье обычно рассматривает четыре вида капитала (рассмотрение несколько иной формулировки типов капитала применительно к возникновению государства см. в Bourdieu, 1994). Это понятие, конечно, заимствовано из экономической сферы, и значение экономического капитала очевидно. Культурный капитал включает в себя различные виды легитимного знания; социальный капитал состоит из ценимых социальных отношений между людьми; символический капитал происходит из почета и престижа. Агенты, занимающие определенные позиции в рамках данного поля, используют разнообразные стратегии. Эта идея опять же показывает, что акторы у Бурдье обладают, по крайней мере, некоторой свободой: «Габитус не отрицает возможность стратегического расчета со стороны агентов» (Bourdieu, 1993, р. 5; курсив мой). Однако стратегии означают не «целенаправленное и запланированное достижение рассчитанных целей... а активное развертывание объективно ориентированных "линий действия", которые подчиняются упорядоченности и формируют согласованные и социально понятные образцы, даже несмотря на то, что они не следуют сознательным правилам или не стремятся к обдуманной заранее цели, установленной стратегом» (Wacquant, 1992, р. 25). Именно через стратегии «те, кто занимает эти позиции, стремятся, индивидуально или коллективно, сохранить или улучшить свое положение и навязать тот принцип иерархии, который наиболее благоприятен для их собственных произведений. Стратегии агентов зависят от их позиций в поле» (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 101). Бурдье считает государство местом борьбы за монополию над тем, что он называет символическим насилием. Это «мягкая» форма насилия — «насилие, кото- [464] рое применяется к социальному агенту при его соучастии» (Bourdieu and Wacquant, 1992 р 157). Символическое насилие осуществляется косвенно, во многом посредством механизмов культуры и противоположно более непосредственным формам социального контроля, которые часто исследуются социологами. Основной институт посредством которого к людям применяются символическое насилие, — это система образования (Bourdieu and Passeron, 1970/1990; относительно применения понятия символического насилия к положению женщин см. Krais, 1993). Язык, значения, символическая система власть имущих навязываются остальной части населения. Это служит позиции власть имущих опорой, поскольку среди прочего маскирует их действия для остальной части общества и позволяет «господствующим принять собственное положение господства как легитимное» (Swartz, 1997, р. 89). В более общем плане Бурдье (Bourdieu, 1996) считает, что образовательная система глубоко задействована в воспроизводстве существующих властных и классовых отношений. Именно в воззрениях Бурдье на символическое насилие наиболее отчетливо проявляется политический аспект его творчества. Таким образом, Бурдье интересует освобождение людей от этого насилия и, глобальнее, от классового и политического господства (Postone, LiPuma, and Calhoun, 1993, p. 6). При этом Бурдье — не наивный утопист. Наилучшим образом его позицию можно было бы описать как «разумный утопизм» (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 197). Подчеркивая значение габитуса и поля, Бурдье отвергает раскол между методологическими индивидуалистами и методологическими холистами и занимает позицию, недавно названную «методологическим реляционизмом» (Ritzer and Gindoff, 1992). Иначе говоря, основной интересующий Бурдье предмет — отношения между габитусом и полем. Он усматривает два основных проявления этой взаимосвязи. С одной стороны, поле обусловливает габитус; с другой стороны, габитус образует поле как нечто значимое, обладающее смыслом и ценностью и заслуживающее затрат энергии. Применение концепции габитуса и поля Бурдье не просто стремится разработать абстрактную теоретическую систему. Он также связывает ее с некоторыми эмпирическими вопросами и таким образом изоегает ловушки чистого интеллектуализма. Мы проиллюстрируем применение теоретического подхода Бурдье на примере его эмпирического исследования «Различие», в котором рассматриваются эстетические предпочтения различных групп общества. «Различие» В этой работе Бурдье, среди прочего, пытается показать, что культура может быть вполне законным объектом научного изучения. Он пытается объединить культуру в смысле «высокой культуры» (например, предпочтения классической музыки) с антропологическим пониманием культуры, учитывающим все ее формы, как высокие, так и низкие. В частности, в своей работе Бурдье связывает предпочтения изысканных предметов с предпочтениями в еде. Из-за структурных инвариантов, особенно поля и габитуса, культурные пред-очтения различных групп общества (в особенности, классов и их отдельных сек- [465] торов) образует согласованные системы. Основной интересующий Бурдье вопрос — различия в эстетических «вкусах», приобретенная склонность проводить различие между разнообразными культурными объектами эстетического наслаждения и по-разному их оценивать. Кроме того, вкус вырабатывается практикой, которая, в частности, способствует приобретению самим индивидом ощущения своего места в социальном порядке, равно как и определению этого места относительно других людей. Вкус служит для объединения людей, обладающих сходными предпочтениями и для отделения их от тех, у кого вкусы иные. Таким образом, с помощью практического применения вкуса» люди классифицируют объекты и в ходе этого классифицируют сами себя. Мы можем относить людей к определенной категории в зависимости от тех вкусов, которые они проявляют: например, в зависимости от предпочтения ими разной музыки или кинофильмов. Эти практики, как и все прочие, нужно рассматривать в контексте всех взаимных отношений, то есть в целостности. Таким образом, кажущиеся изолированными пристрастия в сфере искусства или кинематографа связаны с предпочтениями в пище, спорте или прическах. В свое исследование вкусовых предпочтений Бурдье включает рассмотрение двух взаимосвязанных полей: классовых отношений (особенно в рамках отдельных групп господствующего класса) и культурных отношений (критику этого разграничения см. в Erickson, 1996). Бурдье рассматривает эти поля как ряд позиций, где происходят разнообразные «игры». Действия, предпринимаемые агентами (индивидуальными или коллективными), занимающими определенные позиции, обусловлены структурой поля, характером позиций и связанными с ними интересами. Игра также предполагает самопозиционирование и использование и широкого диапазона стратегий, позволяя кому-либо особенно выделиться в игре. Пристрастие предоставляет возможность одновременно реально ощущать и отстаивать свою позицию в поле. Однако поле социального класса обладает глубоким воздействием на способность участвовать в этой игре, высшие классы в гораздо большей степени способны добиться признания своих вкусов и оказывать сопротивление вкусам низших классов. Таким образом, мир произведений культуры связан с иерархическим миром социальных классов и сам представляет одновременно иерархическим и иерархизирующим. Нет нужды говорить, что Бурдье также связывает вкус с другим важным понятием своей теории — габитусом. Вкусы в гораздо большей степени формируются этими глубоко укоренившимися и долгосрочными диспозициями, нежели поверхностными мнениями и высказываниями. Человеческие предпочтения даже в таких бытовых аспектах культуры, как одежда, мебель или приготовление пищи, формируются габитусом. И именно эти диспозиции «создают бессознательное единство класса» (Bourdieu, 1984a, р. 77). Далее Бурдье формулирует это более ярко: «Вкус — это сват... с помощью которого один габитус подтверждает свое родовое сходство с другим габитусом» (1984а, р. 243). Конечно, диалектически, структура класса формирует габитус. Хотя для Бурдье большое значение имеют как поле, так и габитус, именно их диалектическая взаимосвязь имеет величайшую важность и смысл; поле и габитус взаимно определяют друг друга: [466] Диспозиции, образующие культурный габитус, формируются, функционируют и действительны исключительно в поле, во взаимосвязи с полем... которое само выступает «полем возможных сил», «динамичной» ситуацией, в которой силы проявляются исключительно во взаимосвязи с определенными диспозициями. Поэтому одни и те же практики могут получать противоположные значения и ценность в различных полях, различных конфигурациях или противоположных секторах одного поля (Bourdieu, 1984а, р. 94; курсив мой) Или, как обобщает Бурдье, «существует значительная корреляция между социальными позициями и диспозициями занимающих их агентов» (1984а, р. 110). Именно исходя из взаимосвязи между габитусом и полем устанавливаются практики, в частности, культурные практики. Бурдье считает культуру своего рода экономикой или рынком. На этом рынке люди используют не экономический, а культурный капитал. Этот капитал в значительной степени становится результатом социально-классового происхождения и образовательного опыта людей. На рынке люди накапливают большее или меньшее количество капитала и либо расходуют его для улучшения своего положения, либо утрачивают его и таким образом ухудшают свою позицию в экономике. Люди следуют различиям в широком диапазоне полей культуры — в напитках, которые они употребляют (Перрье или кола), автомобилях, которые они водят («Мерседес Бенц» или «Форд Эскорт»), газетах, которые они читают («Нью-Йорк тайме» или «ЮэсЭй тудэй») или местах, где они отдыхают (Французская Ривьера или Дисней-ленд). Отношения различия объективно вписаны в эти продукты и заново активируются всякий раз при их использовании. Бурдье полагает, что «совокупное поле этих полей предлагает почти неисчерпаемые возможности следования различиям» (1984а, р. 227). Приобретение определенных культурных товаров (например, «Мерседес Бенц») приносит «прибыль», тогда как других («Форд Эскорт») — не приносит никакого дохода или даже оказывается убытком. Бурдье (Bourdieu, 1998, р. 9) стремится пояснить, что он не просто, вслед за известной теорией демонстративного потребления Торстейна Веблена (1899/ 1994), утверждает, что «побудительная сила любого человеческого поведения — стремление к различию». Он заявляет, что основной его тезис состоит в следующем: «Существовать в социальном пространстве, занимать определенное место или быть индивидом в социальном пространстве значит отличаться, быть другим... вписанный в рассматриваемое пространство человек... наделен категориями восприятия, схемами классификации, определенным вкусом, позволяющим ему проводить различие, отличать, распознавать» (Bourdieu, 1994/1998, р. 9). ак, например, человек, предпочитающий иметь рояль, отличается от того, кто выбирает аккордеон. Тот факт, что один выбор (рояль) заслуживает отличия, Другой (аккордеон) считается простонародным, является результатом господства определенной точки зрения и символического насилия, обращаемого против тех, кто придерживается другого мнения. Между характером продуктов культуры и вкусами существует диалектическая взаимосвязь. Изменения в продуктах культуры ведут к изменениям во вкусах, но изменения вкусов также, вероятно, вызовут преобразования в продуктах культу- [467] ры. Структура поля не только обусловливает желания потребителей культурных товаров, но также структурирует создаваемое производителями с целью удовлетворения этих потребностей. Изменения во вкусах (а Бурдье рассматривает все поля во времени) проистекают из борьбы между оппозиционными силами как на культурной (например, приверженцы старой моды против сторонников новой), так и на классовой (господствующие против управляемых групп в рамках господствующего класса) арене. Однако центр этой борьбы находится в классовой системе, а сражение культурное, например между художниками и интеллектуалами, представляет собой отражение бесконечной борьбы между различными группами господствующего класса за то, чтобы определять культуру, а на самом деле, — весь социальный мир. Именно оппозиции в классовой структуре обусловливают противоположности во вкусах и габитусах. Приписывая огромное значение социальному классу, Бурдье отказывается сводить его просто к экономическим вопросам или производственным отношениям, а считает, что класс также определяется габитусом. Бурдье предлагает особую теорию взаимосвязи между деятельностью и структурой в рамках контекста анализа диалектической взаимосвязи между габитусом и полем. Его теория также отличается вниманием к практике (в предыдущем случае, практикам эстетическим) и отказом заниматься сухим интеллектуализмом. В этом смысле она представляет собой возврат к марксистскому интересу к взаимосвязи теории и практики. «Homo Academicus» В работе «Homo Academicus» Бурдье (1984b) ставит различные цели, в том числе применить свой теоретический арсенал к анализу французского академического мира (см. Krais, 1996, относительно применения теории к анализу академического мира Германии). Описывая область своего интереса в этой работе, Бурдье высказывает ряд теперь знакомых нам идей: Университетское поле, как и любое другое, есть место борьбы за определение условий и критериев легитимного членства и легитимной иерархии, т. е. за определение того, какие свойства могут уместно, эффективно и законно выполнять функции капитала, приносящего особые гарантируемые полем выгоды (Bourdieu, 1984b, p.11) В частности, Бурдье интересует взаимосвязь между объективным положением различных академических сфер, их соответствующими габитусами и их борьбой между собой. Кроме того, Бурдье стремится связать академическое поле и происходящее в нем с более обширным полем власти. Как описывает в данном случае эту взаимосвязь Бурдье, структура высшего образования «воспроизводит в специфически академической логике структуру поля власти, доступ к которому она обеспечивает» (Bourdieu, 1984b, p. 38). И, диалектически, структура академического поля посредством отбора и идеологического внушения способствует воспроизводству поля власти. Бурдье приходит к заключению, что французский академический мир распределен между самыми влиятельными полями закона и медицины и подчиненными полями науки и, в меньшей степени, искусства. Такое разделение соответствует [468] делению поля власти, в котором тот, кто обладает социальной компетентностью, занимает какое-то время господствующее положение, а обладающие компетентностью научной являются в социальном плане подчиненными. Однако вопрос существенно осложняется тем, что академический мир одновременно представляет собой социальную иерархию (которая отображает поле власти, а также систему социальной стратификациикогда господствует политическая и экономическая власть) и иерархию культурную, управляемую культурным капиталом, проистекающим из научного авторитета или интеллектуальной известности. В культурной сфере иерархия академических дисциплин имеет противоположный характер: наука находится на вершине, а закон и медицина занимают более низкое положение. Таким образом, во французской университетской системе наблюдается оппозиция экономико-политического и культурного поля. Эта борьба ведется не только между отдельными областями, но и в рамках факультета гуманитарных и естественных наук, который разрывается между социальным и научным. Таким образом, указанный факультет занимает «привилегированную позицию для наблюдения за борьбой двух форм университетской власти» (Bourdieu, 1984b, p. 73). Социальная (или академическая) власть некоторых членов этого факультета проистекает из их роли в университете как месте передачи легитимного знания. Свой капитал они приобретают в рамках университета, благодаря контролю над образовательным процессом и формированием следующего поколения академических ученых. Другие члены факультета обладают властью научной, источник которой — в их интеллектуальной известности в их особой области. Два эти вида академических ученых в рамках факультета гуманитарных и естественных наук в поле французской университетской системы борются за власть. Какого бы рода капиталом ни обладал академический ученый, для его приобретения требуется время. Процесс приобретения капитала приводит к интересной динамике между авторитетными преподавателями и аспирантами и младшими сотрудниками факультета, стремящимися занять их места. Облеченные властью осуществляют контроль над аспирантами, которые должны быть послушными и покорными. Однако аспиранты также участвуют в этом процессе. Как пишет Бур-дье, «на крючок попадается только тот, кто в водоеме» (Bourdieu, 1984b, p. 89). Ведущие преподаватели должны удерживать новообращенных от слишком скорого обретения независимого статуса, но они не должны подавлять их до такой степени, чтобы те разочаровались и ушли работать на конкурирующих профессоров. Количество и авторитет подчиненных способствуют повышению престижа преподавателя. Кроме того, большое число студентов способствует привлечению других студентов. Таким и другими способами «капитал порождает капитал» (Bourdieu, 1Уо4Ь, р. 91). Честолюбивых студентов притягивают честолюбивые преподаватели, в результате чего их сближение носит в гораздо большей степени социальный, нежели интеллектуальный характер. «этот пример Бурдье использует для критики интеллектуальной посредственности университетской системы. Чтобы добиться успеха, человек скорее должен ыть конформистом, чем новатором. На практике получается, что время, затраченное на усиление академической власти (например, посредством участия в комиссиях), есть время, отнятое у интеллектуальных занятий. Накопление и сохра- [469] нение академической власти требует большого времени — времени, которое нельзя посвятить более интеллектуальным занятиям. По мнению Бурдье, такое положение дел нельзя рассматривать как результат сознательного выбора академических ученых, скорее всего это проистекает от динамики взаимодействия должностей в академической среде. Взаимоотношения старших и младших академических ученых Бурдье также использует для анализа произошедшей во Франции в 1968 г. академической революции. Воспитанные в вышеописанных комфортных условиях академической системы старшие преподаватели не были готовы к последовавшим волнениям. Некоторые новички, со своей стороны, отказались ждать долго и терпеливо, как ждали их предшественники. Таким образом, и молодые, и старшие преподаватели столкнулись с конфликтом между сохранившимся габитусом и меняющимся характером поля. Старшие преподаватели продолжали работать «без какой-либо сознательной настройки для защиты социальных постоянных преподавательского состава» (Bourdieu, 1984b, p. 137). Их встревожило количество новичков, способных вступить в академическую сферу без уплаты ожидаемых взносов. Эти вновь прибывшие рассматривались как получающие доступ по «сниженной цене». Именно эти новые члены профессорско-преподавательского состава, даже несмотря на то что занимали академические должности, объединялись со студентами, чтобы совершить революцию. Однако Бурдье считает, что конфликт произошел не между старыми и молодыми членами профессорско-преподавательского состава, а между двумя группами молодых преподавателей. С одной стороны, существовали молодые члены профессорско-преподавательского состава, интериоризовавшие габитус старшего поколения и имевшие возможность подняться в академической иерархии. Против них в боевом порядке выстроилась вторая группа молодых преподавателей с другим габитусом, явившимся следствием того, что у них почти не было видов на будущее в плане карьеры (вполне вероятно, что те, кто считает свои шансы на продвижение блокированными, выступят с протестом). Кроме того, Бурдье утверждает, что различные преподавательские группы реагировали на кризис по-разному. Группы, участие которых было наиболее вероятно, — служившие «прибежищем для студентов, которые в предыдущем состоянии системы не были бы допущены или были бы исключены» (Bourdieu, 1984b, p. 165). Двумя такими сферами были социология и психология: «Эти слабо определенные академические позиции, обеспечивающие доступ к социальным позициям, в свою очередь, являющимся слабо определенными, предназначены для того, чтобы позволить тем, кто их занимает, окружить себя и свое будущее аурой неопределенности и неясности» (Bourdieu, 1984b, p. 165). Не умеющие приспосабливаться или обладающие неясными ожиданиями с большей вероятностью участвовали в кризисе. Социология играла ключевую роль в начале кризиса не только по вышеперечисленным причинам, но также и потому, что она привлекала «студентов из господствующего класса, обладающих низким уровнем академических достижений» (Bourdieu, 1984b: 170). Именно в социологии такие студенты вступили в контакты с преподавателями, чьи карьерные планы были незначительны, и именно получившееся в результате взаимодействие сыграло ключевую роль в разжигании [470] 6унта. Как пишет Бурдье, существовала «структурная близость между студентами и низшими преподавателями» (Bourdieu, 1984b, p. 171). Они пошли вместе не ознательно, а из-за сходства их габитусов и позиций в соответствующих сферах (студенческой и профессорско-преподавательской). Заключительные размышления. Бурдье — один из тех мыслителей (сюда относится и Гарфинкель), которых считают теоретиками, но сами они отвергают такую характеристику. Он говорит, что не «создает общий дискурс социального мира» (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 159). Бурдье отрицает чистую теорию, которой не хватает эмпирической основы, однако он также пренебрежительно относится и к чистому эмпиризму, осуществляемому в теоретическом вакууме. Он считает, что сам занимается исследованиями, которые «нераздельно эмпиричны и теоретичны... исследование без теории слепо, а теория без исследования пуста» (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 160, 162). В целом я согласен с Дженкинсом, когда он утверждает, что «интеллектуальный проект Бурдье долгосрочен, относительно последователен и целостен. Он представляет собой просто-напросто попытку создания теории социальной практики и общества» (Jenkins, 1992, р. 67). Кэлхоун считает Бурдье критическим теоретиком, который в данном контексте определяется более широко, чем термин, относящийся к представлениям Франкфуртской школы. Кэлхоун определяет критическую теорию как «проект социальной теории, где одновременно проводится критика общепринятых категорий, критика теоретической практики и независимый критический анализ социальной жизни с точки зрения возможного, а не просто действительного» (Calhoun, 1993, р. 63). Хотя Бурдье предлагает определенную теорию, она не обладает универсальной значимостью. Например, он говорит, что «не существует трансисторических закбнов отношений между полями» (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 109). Природа действительных отношений между полями была вопросом эмпирическим. Аналогично меняется и характер габитуса в новых исторических обстоятельствах: «Габитус... есть трансцендентал, но исторический трансцендентал, который тесно связан со структурой и историей поля» (Bourdieu and Wacquant, 1992, p. 189). Колонизация жизненного мира Ранние воззрения Хабермаса обсуждались нами в главе 4, посвященной неомарксистской теории, в разделе «Критическая теория». Хотя подход Хабермаса, как мы увидим, все еще можно, по крайней мере отчасти, считать неомарксистским, он значительно развился, и его все сложнее заключить в рамки этой или какой-то Другой теоретической категории. Теория Хабермаса расширилась и стала более разноплановой благодаря его обращению к воззрениям разнообразных социологических теоретиков и включению этих идей в круг своей теории. Самые недавние и наиболее знаменательные из этих обращений связаны с концепциями Джорджа Герберта Мида, Толкотта Парсонса, Альфреда Шюца и Эмиля Дюркгейма. есмотря на трудности включения нового теоретического подхода Хабермаса в акую-либо категорию, мы рассмотрим его самые последние идеи, которые мож-охарактеризовать как теорию «колонизации жизненного мира» в рамках «вопроса деятельности и структуры». Хабермас (Habermas, 1991, р. 251) поясняет, что [471] занимается «сочетанием парадигм»: он создает свой подход к деятельности/структуре, объединяя идеи, заимствованные из теории действия и теории систем. Деятельность, по крайней мере частично, рассматривается Хабермасом, когда он рассуждает о жизненном мире. Структура обсуждается Хабермасом главным образом при анализе социальной системы, которая, как мы увидим, есть та сила, которая осуществляет «колонизацию» жизненного мира. Что же Хабермас подразумевает под «жизненным миром», «системой» и «колонизацией»? В настоящем разделе мы обратимся к указанным явлениям и их взаимоотношениям, а также к другим важнейшим идеям самых последних теоретических разработок Хабермаса. Прежде чем перейти к этим понятиям, следует пояснить, что основным предметом рассмотрения Хабермаса остается коммуникативное действие. Свободная и открытая коммуникация фигурирует как основная линия его теории, так и его политической целью. Кроме того, она выполняет методологическую функцию, во многом сходную и с идеальными типами Вебера, позволяет Хабермасу анализировать отклонения от модели: «Построение не ограниченного и не искаженного дискурса может самое большее служить в качестве фона для того, чтобы более ярко наметить довольно неопределенные тенденции, связанные с развитием современного общества» (Habermas, 1987a, р. 107). Действительно, в колонизации жизненного мира его более всего интересует неблагоприятное воздействие этого процесса на свободную коммуникацию. Хабермас также не теряет интереса к веберовскому процессу рационализации, особенно к вопросу различающейся рационализации жизненного мира и системы и влияния этого различия на колонизацию первого последней (отчасти противоположный взгляд см. в Bartas, 1996). В использовавшемся Вебером термине система есть сфера формальной рациональности, тогда как жизненный мир есть место рациональности субстанциальной. Следовательно, колонизация жизненного мира означает повторение тезиса Вебера о том, что в современном мире формальная рациональность торжествует над рациональностью субстанциальной и начинает господствовать в тех сферах, которые раньше определялись субстанциальной рациональностью. Таким образом, несмотря на то что теория Хабермаса дала некоторые новые интересные направления, она сохраняет свои теоретические корни, особенно в своей марксистской и веберовской ориентациях. Жизненный мир Это понятие происходит из феноменологической социологии в целом и, конкретнее, теорий Альфреда Шюца (Bowring, 1996). Однако Хабермас трактует идеи Джорджа Герберта Мида как тоже способствующие постижению жизненного мира. С точки зрения Хабермаса, жизненный мир представляет собой взгляд изнутри (в то время как система, как мы увидим, выражает внешнюю точку зрения): «Общество постигается с позиции действующего субъекта» (1987а, р. 117). Иначе говоря, существует лишь одно общество; жизненный мир и система — лишь разные способы его рассмотрения. Хабермас считает жизненный мир и коммуникативное действие «дополняющими» понятиями. Конкретнее, коммуникативное действие можно рассматривать как происходящее в рамках жизненного мира: [472] Жизненный мир является, так сказать, трансцендентальным местом, где встречаются говорящий и слушающий, где они взаимно предъявляют претензии на то, что их высказывания соответствуют миру... и где они могут критиковать и подкреплять эти притязания на обоснованность, улаживать свои разногласия и приходить к соглашению (Habermas, 1987a, р. 126) Жизненный мир представляет собой «контекстообразующй фон процессов достижения понимания» через коммуникативное действие (Habermas, 1987a, р. 204). Он включает широкий диапазон невысказываемых предположений относительно взаимного понимания — предположений, которые должны существовать и обоюдно пониматься, для того чтобы произошла коммуникация. Хабермас рассматривает рационализацию жизненного мира, что предполагает, в частности, возрастающе рациональную коммуникацию в жизненном мире. Он полагает, что чем более рациональным становится жизненный мир, тем больше вероятность того, что взаимодействие будет регулироваться «рационально мотивированным взаимным пониманием». Такое понимание, или рациональный метод достижения согласия, в конечном итоге, основано на власти лучшей аргументации. Хабермас считает, что рационализация жизненного мира предполагает постепенную дифференциацию его различных элементов. Жизненный мир состоит из культуры, общества и личности (обратите внимание на влияние Парсонса и его систем действия). Каждый элемент связан с моделями интерпретации или фоновыми предположениями о культуре и ее влиянии на действие, о соответствующих образцах социальных отношений (об обществе) и о том, каковы люди (о личности) и как им следует себя вести. Участие в коммуникативном действии и достижение понимания с точки зрения каждой из указанных позиций способствуют воспроизводству жизненного мира через укрепление культуры, интеграцию общества и формирование личности. Тогда как эти компоненты тесно переплетены в архаических обществах, рационализация жизненного мира предполагает «возрастающую дифференциацию между культурой, обществом и личностью» (Habermas, 1.987а, р. 288). Система Тогда как жизненный мир представляет точку зрения действующих субъектов на общество, система предполагает внешний взгляд, рассматривающий общество «с наблюдательской позиции кого-то извне» (Habermas, 1987a, р. 117). Анализируя системы, мы настраиваемся на взаимосвязь действий, а также на функциональное значение действий и их роль в сохранении системы. Каждый из важнейших компонентов жизненного мира (культура, общество, личность) имеет соответствующие ему элементы системы. Культурное воспроизводство, социальная интеграция и личностное формирование происходят на уровне системы. Корни системы находятся в жизненном мире, однако, в конечном счете, она вырабатывает свои собственные структурные характеристики, в числе таких структур: семья, судоустройство, государство, экономика и др. По мере своего развития эти структуры все более отдаляются от жизненного мира. Как и в жизненном мире, рационализация на системном уровне вызывает постепенную дифференциацию и большую сложность. Эти структуры также становятся более са- Достаточными. По мере увеличения их власти они проявляют все большую [473] способность управлять жизненным Миром. Они становятся все менее связанными с процессом достижения консенсуса и, в сущности, ограничивают проявление этого процесса в жизненном мире. Иначе говоря, эти рациональные структуры, вместо того чтобы увеличивать способность к коммуникации и достижению понимания, угрожают этим процессам посредством осуществления над ними внешнего контроля. > Социальная интеграция и системная интеграция С учетом вышеприведенных рассуждений о жизненном мире и системе Хабермас заключает: «Фундаментальная проблема социальной теории состоит в том, как удовлетворительным образом соединить две концептуальные стратегии, обозначенные понятиями "система" и "жизненный мир"» (1987а, р. 151; курсив мой). Хабермас называет две эти концептуальные стратегии «социальной интеграцией» и «системной интеграцией». Подход социальной интеграции концентрируется на жизненном мире и на том, как система действия интегрирована посредством нормативно гарантированного или достигнутого в коммуникации консенсуса. Теоретики, которые считают, что общество объединено посредством социальной интеграции, отталкиваются от коммуникативного действия и отождествляют общество с жизненным миром. Они придерживаются внутреннего взгляда членов группы и применяют герменевтический подход, для того чтобы соотнести свое понимание с пониманием членов жизненного мира. Непрерывное воспроизводство общества рассматривается как результат действий, предпринимаемых членами жизненного мира для сохранения его символических структур. Этот процесс также рассматривается исключительно с их позиции. Можно сказать, что в данном герменевтическом подходе утрачивается точка зрения внешнего наблюдателя, а также понимание процессов воспроизводства, происходящих на системном уровне. Подход системной интеграции обращает основное внимание на систему и то, как она интегрирована посредством внешнего контроля над индивидуальными решениями, которые не согласовываются субъективно. Приверженцы настоящего подхода считают общество саморегулирующейся системой. Они занимают позицию внешнего наблюдателя, но эта перспектива препятствует реальному рассмотрению структурных образцов, которые можно понять лишь герменевтически, внутренним взглядом членов жизненного мира. Таким образом, Хабермас заключает, что, хотя каждый из указанных общих подходов выдвигает определенные принципы, оба они обладают значительными ограничениями. На основе этой критики социальной и системной интеграции Хабермас предлагает свой альтернативный подход, стремясь объединить указанные теоретические ориентации. Он считает - общество системой, которая должна выполнять условия сохранения социокультурных жизненных миров. Доктринальные общества являются систематически стабилизируемыми комплексами действия социально интегрированных групп... [Я] поддерживаю эвристическое предложение рассматривать общество как сущность, которая в ходе социальной эволюции дифференцируется и как система и как жизненный мир» (Haber-mas, 1987a, p. 151-152; курсив мой) [474] Утверждая, что его интересует как система, так и жизненный мир, в конце вышеприведенной цитаты Хабермас поясняет, что интересуется и эволюцией. Хотя и система, и жизненный мир развиваются в направлении возрастающей рационализации, в жизненном мире и в системе рационализация принимает разные формы, и эта дифференциация является основой колонизации жизненного мира. Колонизация Для понимания идеи колонизации существенное значение имеет тот факт, что Хабермас считает общество состоящим из жизненного мира и системы. Также несмотря на то что оба понятия в более ранний исторический период были тесно переплетены, сегодня между ними наблюдается возрастающее расхождение; они «рассоединялись», и жизненный мир и система претерпели процесс дифференциации, однако этот процесс в двух указанных сферах принял различные формы. Хотя Хабермас видит между системой и жизненным миром диалектическую взаимосвязь (они одновременно ограничивают и предоставляют новые возможности друг для друга), основной интересующий его вопрос состоит в том, каким образом система в современном мире стала контролировать жизненный мир. Иначе говоря, его интересует разрушение диалектики между системой и жизненным миром и увеличение власти первой над последним.1 Хабермас противопоставляет возрастающую рациональность системы и жизненный мир. Рационализация жизненного мира вызывает увеличение рациональности в коммуникативном действии. Кроме того, действие, ориентированное на достижение взаимопонимания, все более освобождается от нормативного принуждения и все в большей степени опирается на повседневный язык. Другими словами, социальная интеграция достигается все более посредством процессов, при которых согласие формируется в языке. Но в результате требования к языку возрастают и начинают превышать его возможности. Делингвистифицированные средства (особенно деньги в экономической системе и власть в политической системе и ее административном аппарате) — те, которые дифференцировались в системе и выделились из нее, — заполняют эту пустоту и заменяют, по крайней мере до некоторой степени, повседневный язык. Вместо языковой координации действия эту функцию выполняют деньги и власть. Жизнь монетаризируется и бюрократизируется. Иначе говоря, усложняющаяся система «высвобождает системные императивы, разрушающие возможности жизненного мира, которые они инструментализи-руют» (Habermas, 1987a, р. 155). В этой связи Хабермас пишет о «насилии», которое применяется к жизненному миру системой таким образом, что ограничивает коммуникацию. Это насилие, в свою очередь, вызывает «патологии» в жизненном мире. Хабермас рассматривает эти изменения, рассуждая о всемирной истории: Далеко идущее рассоединение системы и жизненного мира было необходимым условием перехода от стратифицированных классовых обществ европейского феодализма к экономическим классовым обществам раннего периода современности; однако капи- 1 Однако Хабермас усматривает проблемы (господство, самообман) также и в рамках жизненного мира (Authwaite, 1994, р. 116). [475] талистическая модель модернизации отмечена искажением, овеществлением символических структур жизненного мира под воздействием императивов подсистем, дифференцированных посредством денег и власти и ставших самодостаточными (Habermas, 1987а, р. 283; курсив мой) Отметим, что, связывая возникновение деформаций с капитализмом, Хабер-мас, по крайней мере, в этом смысле, продолжает работать в рамках неомарксистской концепции. При рассмотрении современного мира он вынужден оставить марксистский подход (Sitton, 1996), поскольку заключает, что искажения жизненного мира «более невозможно локализовать классово-конкретным способом» (1987а, р. 333). Высказывая это ограничение и следуя своим истокам в критической теории, Хабермас демонстрирует также сильное влияние веберовской теории. Фактически он утверждает, что различие между жизненным миром и системой и окончательная колонизация жизненного мира позволяют нам увидеть в новом свете веберовский тезис о «противоречащей себе современности» (Habermas, 1987а, р. 299). По Веберу, это главным образом конфликт между субстанциальной и формальной рациональностью и торжество на Западе последней над первой. С точки зрения Хабермаса, рационализация системы торжествует над рационализацией жизненного мира, вследствие чего жизненный мир колонизируется системой. Определенность своим рассуждениям о колонизации Хабермас придает, утверждая, что основными силами в данном процессе выступают «формально организованные области действия» на системном уровне — например, экономика и государство. В традиционных марксистских терминах, Хабермас считаетрассматривает современное общество подверженным периодическим системным кризисам. Стремясь справиться с этими кризисами, такие институты, как государство и экономика, предпринимают действия, пагубно влияющие на жизненный мир, вызывающие в нем патологии и кризисы. По существу, жизненный мир обедняется этими системами, и коммуникативное действие оказывается все менее направленным на достижение согласия. Коммуникация становится более загнанной в жесткие рамки, истощенной и раздробленной, и сам жизненный мир, кажется, балансирует на грани разрушения. Эта атака на жизненный мир чрезвычайно беспокоит Хабермаса, если принять во внимание его интерес к коммуникативному действию, которое в этом мире происходит. Но как бы обширна ни была колонизация со стороны системы, жизненный мир «никогда не вымывается полностью» (Habermas, 1987а, р. 311). Если важнейшая проблема современного мира заключается в рассоединении системы и жизненного мира и господстве системы над жизненным миром, тогда ее решения вполне ясны. С одной стороны, жизненный мир и систему необходимо вновь соединить. С другой стороны, должна быть восстановлена диалектика системы и жизненного мира таким образом, чтобы вместо искажения последнего первой оба стали взаимно обогащающими и укрепляющими. Несмотря на то что в первобытном обществе система и жизненный мир были переплетены, из-за происшедшего в обоих процесса рационализации будущее воссоединение, возможно, породит такой уровень системы, жизненного мира и их взаимосвязи, который не имеет прецедента в человеческой истории. [476] Итак, Хабермас снова возвращается к своим марксистским корням. Маркс, конечно, не искал в историческом прошлом идеальное государство, а видел его в будущем в виде коммунизма и полного расцвета человеческого рода. Хабермас тоже не оглядывается на архаические общества, в которых нерационализованные система и жизненный мир были более едины, а рассчитывает на будущее государство с гораздо более удовлетворительным объединением рационализированных системы и жизненного мира. Кроме того, Хабермас переосмысливает марксистскую теорию социальной борьбы. Маркс делал акцент на конфликте между пролетариатом и капиталистами и объяснял его эксплуатационным характером капиталистической системы. Хабермас уделяет внимание не эксплуатации, а колонизации, и рассматривает многие конфликты последних десятилетий в свете этого подхода. Он считает социальные движения, такие как ориентированные на большее равенство, самореализацию, охрану окружающей среды и мира, «реакцией на атаку системы на жизненный мир. Несмотря на многообразие интересов и политических проектов этих разнородных групп, они сопротивлялись колонизации жизненного мира» (Seidman, 1989, р. 25). Надежда на будущее определенно связана с сопротивлением посягательствам на жизненный мир и с созданием мира, в котором система и жизненный мир находятся в гармонии и взаимно обогащают друг друга так, как этого еще не было в истории.
<< | >>
Источник: Ритцер Дж.. Современные социологические теории. 5-е изд. — СПб.: Питер. — 688 с: ил. — (Серия «Мастера психологии»).. 2002

Еще по теме Габитус и поле:

  1. Специфическая функция и функционирование поля религии
  2. ВЛАСТЬ ПРАВА: ОСНОВЫ СОЦИОЛОГИИ ЮРИДИЧЕСКОГО ПОЛЯ
  3. Власть формы
  4. Эффекты гомологии
  5. Экономический габитус
  6. Хорошо обоснованная иллюзия
  7. Соматизация отношений господства
  8. Ни Маркс, ни Гегель
  9. Спрос и предложение
  10. Габитус и возможности
  11. Трансцендентность институтов
  12. Установленный (научный) порядок
  13. Наука и доксософы
  14. Политическое поле и эффект гомологии