<<
>>

Глава 14.ЛАТУР: ПРАКТИКИ И СЕТИ

Латур начинал как социальный конструктивист, попавший в лаборатории современных естествоиспытателей. Практики этого племени показались ему не менее странными, чем жизнь африканских детей, которых он встретил в Кот д’Ивуар, куда судьба его забросила после окончания философского факультета.
Антропология современной Африки — это не только антропология странных шаманистических религий, но и антропология техники. Например, многие его коллеги кричали в Абиджане на детей, которые не понимали схем и чертежей в учебниках. Латур удивился: а с чего вы взяли, что они должны их понимать, если они, как правило, не имели доступа к детским конструкторам с их схемками и инструкциями, следуя которым привинчивают гайки или прикрепляют друг к другу кусочки ЛЕГО? Обыденная практика их жизни делала африканских детей восприимчивым к одним схемам знания, но ограничивала восприятие других. Латур спросил себя: а разве мы, европейцы, не ограничены практиками подобным же образом? Действительно, каковы практики современной науки, которая схожим образом развивает определенные способности и верования, но ограничивает другие? Написав диссертацию о французском католике—радикале Шарле Пеги и побывав в Африке с ее шаманами, Латур интуитивно понимал всю странность феномена веры. Не странно ли, что раньше и во Франции люди верили в реальность Бога так же, как они сейчас верят в реальность микробов? Ведь верят на уровне наиболее фундаментальном и простом: когда рядом с вами кто-то начинает натужно кашлять и чихать в метро, вы инстинктивно отодвигаетесь от этого человека. Чтобы посмотреть на то, как конструируются наши наиболее глубокие нынешние убеждения о реальности, Латур отправился в места, где производятся эти убеждения. Точкой доступа сначала стала биологическая лаборатория в Сан-Диего, получившая Нобелевскую премию за 1977 г., а потом и другие центры современной науки. Исследовать ученых и экспериментаторов, согласно Латуру, надо, как африканцев, антропологическими методами, живя вместе с этим странным племенем и следуя за инженерами и лаборантами шаг за шагом.
Применим этот же самый метод к Латуру. Последуем и мы за ним. И тогда поймем, какое знание он производит и как он это делает. УБЕЖДАТЬ И Если наука — это, как пишет Латур, лю- ПОБЕЖДАТЬ бопытная система убеждения людей (peculiar system of convincing241), то интересно исследовать, как появилась эта причудливая система и в чем ее основные характеристики. Латур часто подчеркивает, что мощь науки — по сравнению, скажем, со снизившимся влиянием религии — это следствие ее способности убеждать по-другому. Убедить, по Латуру, — прежде всего значит: победить. Это — не произвольная игра слов. Сол-//лселеэтимологически связано с vici. Наука как система убеждения победно порождает веру. Но как? Убедить в науке — значит добиться того, чтобы твои утверждения казались наиболее веро-ятными, то есть таковыми, которые можно «приять» на веру, в которые можно эту веру обрести. Конечно, чтобы другие в них поверили, надо утверждения эти доказать, а сначала — просто показать факты, на которых они основываются. Согласно Латуру, можно говорить о постепенно растущей степени затвердевания научного факта, о градациях возрастания его претензий на реальность. Чем больше людей в него верят, тем более он реален. Точнее, чем больше людей подтверждают для себя его достоверность, как это происходит, например, с моделью ДНК как двойной спирали, которую последовательно тестируют различные коллеги Уотсона и Крика, тем тверже эта модель заявляет о себе как научный факт. После этого прогрессирующее за-твердевание некоего предположения как элемента реальности — то есть постепенное превращение его в научное у-тверждение — связано не только с научными под-тверждениями его достоверности, но и с убеждением людей вне науки. Надо понимать, что в процессе научного убеждения выказывание истины во многом опирается на видимость, оче-видность происходящего. Лаборатория — это инструмент для того, чтобы сделать невидимых агентов видимыми, причем главный элемент здесь — записывающее устройство (inscription device), то есть «то, что превращает куски вещества в записанные документы», «любая установка, которая дает визуальное изображение в научном тексте».242 Записывающим устройством может быть как самописец, регистрирующий на движущейся ленте силу сокращения мышцы подопытной крысы, так и пузырьковая камера, регистрирующая движение микрочастиц, или педокомпара- тор — квадратный неглубокий ящик с клеточками-секциями, куда последовательно укладываются образцы почв с разной глубины, выкопанные вдоль одной линии через определенный интервал (получающаяся цветовая гамма дает видение всего среза почвенных слоев).
Убеждать кого-либо в том, что вещи говорят сами за себя и сами по себе, надо именно перед такими устройствами: «Чтобы заставить другие силы говорить, надо лишь просто выложить их перед тем, с кем мы разговариваем. Мы должны заставить других поверить, что они расшифровывают то, что говорят сами силы, а не слушают то, что мы им говорим».243 Сила убеждения связана здесь с тем, что наблюдатель может сразу, одним взором охватить якобы всю вариацию феноменов, хотя он смотрит лишь на сведенные вместе отдельные следы. То есть, кроме прямой доступности для глаз, оче-видности, увидеть важно еще и потому, что глазом моментально схватывается все разнообразие. Тем самым упрощается задача овладения реальностью. Например, Пастер, пересадив микробы сибирской язвы в питательный бульон, сделал их заметными. В очищенной питательной среде, не встречая естественного сопротивления своих обычных противников, те бурно размножались и становились видны как сгустки-колонии вещества. Но сделать их заметными и потом рассматривать в микроскоп было лишь полдела. Надо было также записать всю их вариацию в гомогенных терминах: посмотрите на чашки 3, 5 и 8, где размножаются микробы одной культуры, но ослабленные в разной степени, а также на чашки 7,12 и 14, где находятся контрольные группы. Еще лучше: смотрите, какой график вариации у нас получается в целом. Чашки с питательным бульоном в этом примере — записывающее устройство для производства графиков пастеровских текстов. Из-за наличия многих записывающих устройств, которые гарантируют очевидность, а значит — и убедительность — утверждаемого учеными, в лабораторной деятельности значительное время уходит на надписывание, записывание и переписывание. Важны как маркировка пробирок, клеток и экземпляров, так и записи результатов проб и экспериментов во всякого рода журналах и реестрах, а также переписи результатов и их перегруппировка и новое описание в обобщениях и статьях. Кажется, что ученые одержимы манией постоянного письма, то есть манией нанесения литературообразных следов и их перегруппировки, результатом которых — в конце концов — станет статья, убеждающая в реальности научного факта.
Но если лабораторную деятельность можно остроумно определить как «организацию убеждения посредством литературных записей», то основой ее все же является видимый след — штрих, надпись, оставляемые самой природой, а не литератором.244 Ученые сводят вместе эти ставшие видимыми следы природы и представляют их в новых записях. Эти новые записи есть следы второго уровня, которые упорядочивают и переносят первичные следы природы. Переносят, так как это базовое свойство следа: феномен перестает быть локальным, когда оставляет след, — и теперь на реакции подопытной крысы можно посмотреть на расстоянии. Перенесенные следы собираются и сводятся в одном месте — общей номенклатуре, картине или карте происходящего; картография — основа научного господства. Научная теория — лишь средство транспортировки и увязки следов внутри этой общей карты или номенклатуры.245 Безусловная претензия научной теории на связь с реальностью заключается в отслеживаемое™ ее ходов — то есть в прослежива- емости перемещений первоначальных следов и операций с ними. Однако это делает научную деятельность не более мистической, чем любой другой вид материальной деятельности. Латур утверждает: «Мы не мыслим. У нас нет идей... Скорее, все просто пишут; есть деятельность по работе с полученными записями, которую практикуют, разговаривая вместе с другими людьми, которые тоже пишут, записывают, говорят и живут в, похоже необычных местах; деятельность, которая убеждает или не убеждает с помощью записей».246 СЕТИ И ПОЛНЫЙ Ограничиваться описанием жизни толь- ЦИКЛ НАУКИ ко ВНУТРИ лаборатории было ошибкой традиционной социологии науки. После того, как Латур вышел из лаборатории и огляделся, оказалось, что главное в практике науки — это не попытка убедить аудиторию выбрать одну из конкурирующих теорий, а несколько другое. Дело в том, что ситуация, о которой чаще всего рассказывают научные учебники, — столкновение теорий по интерпретации феномена Xпри прочих равных характеристиках сетей, в которых эти теории сформулированы, — есть лишь одна малая часть спектра возможных ситуаций в реальной жизни науки.
На одном полюсе этого спектра идет жесткая борьба между сетями с разными характеристиками — убеждение здесь не играет роли, важна стойкость или протяженность сети. На другом полюсе война закончена и одна сеть победила: здесь нет вызова господствующей реальности. Получается, что чистая игра в слова, в убеждение — где-то посередине этого спектра возможных ситуаций. Как утверждает книга Наука в действии, наука — не матч по боксу. Равная сила сетей делает такой матч между теориями возможным, но это бывает редко. Когда же силы сетей неравны, то можно выиграть с помощью других ресурсов, а не только с помощью статей или лабораторий.247 Дело в том, что из пяти стадий типичной научной деятельности убеждение — лишь одна. Другие не менее важны в формировании научного представления о реальности. Например, до того, как начать играть в лаборатории со следами неизвестного злоумышленника, расследуя, как возникает сибирская язва, пастеровцы должны были съездить на фермы, забрать и привезти надежные образцы заразной культуры к себе в лабораторию. Только потом они могли делать свои опыты с привезенной культурой, пытаясь выделить устойчивую причинно-следственную связь и демонстрируя публике результаты проверенных регулярностей. Но даже когда они выявили причинноследственную связь и объяснили всю вариацию наблюдаемых явлений через одну причину, указав на бациллу сибирской язвы, — это отнюдь не означало окончание научной деятельности. Следующим обязательным этапом было продление сети из лаборатории в реальную жизнь. После сбора материала в поле и переделки его в лаборатории надо было снова вернуться в поле и провести сеть лабораторных элементов туда — то есть переделать поле по модели лаборатории. Так, на ферме в Пуйи-ле-Фор, где Пастер провел решающие публичные эксперименты по вакцинации коров против сибирской язвы, коровы были разбиты на контрольные группы и либо рассортированы в разные загоны, либо помечены в зависимости от того, были они вакцинированы или нет. Задача этой, четвертой, стадии научной деятельности — не только воспроизвести результаты лабораторных экспериментов в реальной жизни, но и объяснить всю видимую вариацию явлений.
Так, например, надо объяснить, как бациллы сибирской язвы передаются коровам. Тогда производится гипотеза: через съедаемые колючки, поражающие стенки желудка; причем бациллы, в свою очередь, доставляются на колючки почвенными червями, переносящими заразу с трупов умерших животных. Вынесение сети за стены лаборатории вместе с тотальным объяснением всей видимой реальности ведет к ощущению предсказуемости и потому господства над реальностью. В целом, если взять Пастера за модель, картина практических стадий научной деятельности выглядит так. Первая стадия — это решение начать что-то новое или по-новому и соответственно трансляция чего-либо куда-либо: перенос старых навыков в новое поле, перевод старой проблемы в новые термины и т. п. Так, Пастер сначала занимался заболеваниями шелковичного червя, использовав для этого свои лабораторные техники анализа ферментов. Когда он перешел к анализу заболеваемости коров сибирской язвой, он взял в свои новые исследования только те лабораторные техники, которые были значимы для микробов. Вторую стадию можно назвать стадией «челночной дипломатии» — собирая различные заразные и незаразные культуры, пастеровцы непрестанно ездят между фермами, пивоваренными и сыроваренными заводами, с одной стороны, и лабораторией — с другой. В обмен за согласие сотрудничать с ними дипломаты-пастеровцы обещают поделиться результатами. Задачи третьей стадии сводятся к тому, чтобы сделать видимым некоторый агент, очистить его, описать и воспроизвести увиденное и убедить коллег. Четвертая стадия — вынесение многократно проверенной сети устойчивых взаимодействий и элементов за пределы лаборатории, то есть продление сети в реальную жизнь. Впервые это делается в ситуациях, подобных ферме Пуйи-ле-Фор, или (для физики или химии) в опытно-конструкторских разработках. Пятая, последняя, стадия — это переделка макрокосмоса, чтобы туда вошли элементы сети по детекции и трансформации микрокосмоса: каждый молокозавод, сыроварня или пивзавод должен иметь мини-лабораторию и оборудование по пастеризации; каждая больница — лабораторию для анализов пациентов и т. п.248 Что такое «сеть», термин, которым Латур обозначает теперь нового мощного агента действия? Сети, соревнующиеся в производстве научных фактов и таким образом преобразующие реальность, могут состоять из разных элементов — по Латуру, туда входят и люди, и теоремы, и микробы, и финансы. Это — некоторая ассоциация или сборка элементов, про которые бесполезно спрашивать, чего в ней больше — человеческого или нечеловеческого. Для успеха сети более важно, какие звенья сети выдержат давление: умрут ли лабораторные крысы или уйдет спонсор экспериментов — последствия для сети одинаковы. Поэтому затвердевание сети, превращающее предположение в научное утверждение, — это укрепление связок между этими элементами, включая сеть приравниваний одного следа феномена X к другому или связки между приборами и спонсорами. Например, спонсорам говорят: вы хотите этого? Тогда ваши интересы равны нашим: смотрите, как можно реализовать ваши интересы с помощью наших приборов. «Сделать научное открытие — то же самое, что стать господином над сетью приравниваний. В этом отношении Пастер открыл свои микробы так же, как Эдисон открыл свое электричество... Другими словами, поначалу микробы и электричество мало что собой представляли. Только после того, как они добавили себе достаточно атрибутов, чтобы заинтересовать всех и сделать лаборатории совершенно необходимыми для существования микробов и электричества, только после того, как они сражались как черти, чтобы выиграть в испытаниях по приписыванию каузальности, оказалось, что Пастер и Эдисон открыли что-то».249 Посмотрим, как удлиняется отдельная сеть и какова динамика ее роста. Пожалуй, наиболее важный критерий трансформации сети есть появление obligatory points of passage, «обязательных пропускных пунктов», или точек перехода в новое состояние, после которых уже не повернуть назад. Примером подобной точки могут служить микробы. После появления их как элемента реальности гигиенисты смогли сражаться не на всех фронтах, а только в отдельных пропускных пунктах. Вместо битвы на всех фронтах — вместо того, чтобы собирать информацию о связях заболеваемости с проветриванием, зданиями, погодой, наследственностью и т. п., — стало возможным сконцентрироваться на борьбе с одним злостным врагом — микробами. Аналогичным образом хирурги — после того, как Листер, продлевая пастеровские практики в новые области, изобрел антисептики, — смогли успешно оперировать внутри живого тела. После таких переворотов медицина уже не могла быть такой, какой она была до Пастера. Без пастеровских лабораторий теперь невозможно представить себе ни одну больницу: время не повернуть вспять. Микроб стал точкой необратимого перехода к новому состоянию: то, что было раньше, — это досовременная медицина. До Пастера ветеринария не имела никаких связей с биологией; теперь невозможно помыслить их в разрыве. То же самое можно сказать и о триоде: после изобретения Милликена радио и телефония не могли оставаться в том же виде, в каком они были до этого: электронная лампа (а потом кремниевый транзистор и микросхема) — неизбежный элемент радиоэлектроники. Как видно из этих примеров, сети растут за счет присоединения к себе нового жесткого факта, надежной вещи, исправной машины. Жесткие факты особенно нужны, когда хочешь убедить кого-либо в чем-то неочевидном. Но и надежные вещи также помогают удерживать сеть под контролем. Например, до Эдисона все экспериментировали со спиралями низкого накаливания, так как другие спирали быстро перегорали. Эдисон подсчитал, что спирали из меди, с которыми работало тогда большинство исследователей, экономически нецелесообразны — из-за издержек на медь нельзя было выиграть конкуренцию у сетей газового освещения. Его решение установило и закрепило сеть, основанную на новом элементе, — это была лампочка высокого накаливания, заполненная инертным газом и потому долго не перегоравшая, а также существенно снижавшая издержки сети из-за сокращения расходов на медь. Сходным образом Кодак смог создать сеть и убедить всех американцев, что им необходима фотокамера для запечатления памятных моментов жиз ни, опираясь на свойство целлулоидной пленки держать нанесенное на нее серебро. Корпорация Белл (ATT) не стала бы национальным гигантом, если бы не был изобретен триод, позволивший донести телефонный сигнал с одного берега США до другого.250 В третьих, сети растут не только за счет жестких фактов или надежных вещей, но и за счет нахождения момента устойчивого равновесного противодействия сил внутри сети — того, что Латур называет махинацией или машинерией сил, или просто — машиной. Когда группы задействованных элементов надо закрепить, то выходом часто становится следующее: надо заставить одни силы действовать на другие: сделать так, чтобы «позаимствованные силы держали друг друга под контролем, чтобы ни одна из них не могла отколоться от группы». Эта комбинация сдерживающих друг друга сил, заставляющая их работать предсказуемым образом, и называется — в своей технической версии — машиной, или «черным ящиком». Черный ящик появляется, когда множество элементов работают как один, и настолько предсказуемо, что нам необязательно знать принцип их сборки или сцепки.251 Мотор, работающий под кожухом, — только одна из форм, которую может принять такая сборка сил. Например, французская колония в Африке тоже может рассматриваться как устойчивая комбинация сил, как целая их машинерия. Действительно, как колонизаторы смогли захватить Мадагаскар, когда их карты не работали, лекарства были не лучше средств местных шаманов, техника постоянно ломалась, а навязываемые населению законы были неприменимы к родо-племенной структуре? Ответ: потому что колония была устойчивой комбинацией разнородных сил. Каждая сила действовала по-своему, не смешиваясь с другими, в своем мире: священники опирались на силу божьего слова, администраторы — на силу цивилизаторской миссии, географы — на силу науки, коммерсанты — на силу денег. Солдаты повиновались приказам для усиления мощи своей Родины, а инженеры строили ради прогресса. Каждый считал свою цель главной, и все конкурировали и часто даже сталкивались друг с другом. Но если бы они соединили все средства своей мощи воедино, то удар по одному означал бы крушение всех. Если бы они приехали поодиночке, их бы раздавили. Однако, приехав вместе, они создали комбинацию сил, которой мало что могло противостоять, — машину, которая покорила остров без больших проблем.252 Машины — как черные ящики — завершают расширение сети, делают комбинацию сил сети устойчивой, но на этом усложнение сети не кончается. Дело в том, что ни одно устройство не защищено от непредусмотренных факторов (новых сил, вторгающихся в ситуацию и грозящих переделать сеть) или некомпетентного потребителя: поэтому требуются сети ремонта и наладки произведенных машин. Поздние книги Латура подытоживают: действие — свойство такой сети, а не отдельных ее элементов. Например, летают не отдельные Б-52, а ВВС США.253 СИЛЫ И АКТАНТЫ Что же это за силы, которые затевают махинации или вступают в странные комбинации и конфигурации? Как и у Делёза, у которого он заимствовал это основное понятие, «сила» у Латура не определяется и не определима вне столкновения, вне испытания сил.254 Можно сказать, конечно, что та сила, которая побеждает, — активна, та, которая проигрывает, — пассивна, или, как говорили на древнерусском языке, переводя этот термин, «страдательна». Латуровский термин epreuve de force, переводимый на английский как trial of strength, несет коннотации ордалии, средневекового суда, когда столкновение сторон в судебном поединке решало, на чьей стороне Бог и потому — истина. Поэтому такое испытание — это прежде всего столкновение, хотя есть и другая сторона — проверка истинности, доказательство испытанием. Так как термин epreuve используется и в социологии Латура, и в социологии Болтански—Тевено для описания центрального механизма установления реальности, то их ученик Сирил Лемье даже определил их версии прагматического поворота как социологии проверки или испытания.255 Вторая, философская, часть Пастеризации Франции открывается тезисом: «Существуюттолько испытания сил (или слабостей)». Поэтому сами силы — это то, что определяется и деформируется в данном и последующих испытаниях. Все, что о таких базовых силах можно сказать, это что их столкновение дает форму происходящему: «очертания — это передовая линия испытания сил». Например, последовательные испытания вещества в научных опытах, когда в результате столкновений его заставляют сопротивляться и выявлять свои качества, дает опытным путем нарастающий список характеристик этого вещества, то есть придает форму-очертание искомому X: «Реально то, что сопротивляется в испытании».256 В описании главного свойства объектов науки — противостоять силе, испытывающей их, — Латур опирается на концепцию Wiederstandaviso, базового феномена научного опыта, как об этом писал наиболее интересный методолог науки XX века Людвик Флек.257 Этот немецкий термин Флека означает сигнал о сопротивлении, о твердой опоре, на которую можно опереться во время исследования, подобно тому как рука альпиниста ищет скалу под слоями снега. Сначала новые объекты существуют лишь как списки устойчивых реакций сопротивления подобного типа: список умножается за счет все большего количества подтвержденных регулярностей поведения того, что пока является всего лишь то ли красным осадком на дне пробирки, то ли бурым сгустком на ее поверхности или просто продуктом скисания чего-то в ней. Позже все реакции из этого списка интерпретируются как следствия поведения только что «найденного», а на самом деле приписанного объекта. По крайней мере, с точки зрения повседневной практики научных операций, приписывание объекта, якобы и вызывавшего все эти реакции с самого начала, — есть лишь последний шаг в развитии сети устойчивых тестов. Иными словами, в начале этого процесса ученые вряд ли знают об искомом Л"больше, чем «красный осадок, выпадающий при нагревании жидкости ABC до 35 градусов». Спустя некоторое время, через несколько тестов-испытаний, это вещество уже характеризуется серией устойчиво повторяющихся реакций, так что его можно описать как вождя североамериканских индейцев — «Быстрые ноги», «Твердая рука» и т. п. Иногда эти временные титулы попадают и в финальное название того, что приобрело характер проверенной в множественных испытаниях, а значит, достоверной реальности. Например, анаэробные бактерии — это те, которые размножаются в отсутствии воздуха. Но поменяйте 10 % элементов театра доказательств, и вы поменяете то, что предлагается на звание причины наблюдаемых регулярностей: «очертания микроба есть лишь относительно стабильный фронт испытаний, которым он подвергается».258 То есть если немного меняются экспериментальное оборудование и измерительная аппаратура, чистота и частота испытаний, то микробы меняют свои черты — вернее, меняется тот список черт, который существовал до сих пор. Силы, сводящие эти элементы экспериментальной ситуации вместе, и есть те, что гарантируют наличие устойчивого фронта, общую форму. Конечно, новый элемент реальности ^возникает только тогда, когда начинают уверять, что за всеми этими сведенными вместе чертами есть одна порождающая их всех причина, одна проявляющаяся по-разному сущность. В конце концов, словно следуя Ницше в Генеалогииморали, деятель вчитывается «за» наблюдаемое действие, описывается как его причина. В отличие от Ницше, конечно, это вчитывание становится возможным, так как полученный искусственным образом ^производит те же реакции, что и ранее регистрируемые. Но это совпадение реакций — следствие внешнего продления существующих сетей из лаборатории во внешний мир: за пределами этих сетей зарегистрировать наличие или отсутствие X или сказать что-то определенное об Xневозможно. Это и есть появление нового элемента реальности, признаваемого всеми, хотя незадолго до этого он существует — как «протеин» в начале 1920-х годов — лишь как непонятное вещество, про которое мы знали одно: оно остается после дифференциации клеток на центрифуге. Итак, испытания сил создают образ, очертания, форму нового претендента на звание элемента реальности. Но испытания сил идут не только внутри одной сети, устанавливающей характеристики нового вещества или процесса. Более сложные столкновения проис- ходят между сетями. Война между лабораториями — это часто война сетей: выигрывают те, кто сильнее, то есть собрали вокруг себя больше поддерживающих их элементов. Конец подобных столкновений знаменуется превращением ученых из релятивистов («где вы взяли такие результаты? почему мы должны им доверять?») в жестких реалистов («такова природа»). Причина такого перехода — это устойчивый результат испытания сил, когда с помощью одной финальной силы удалось выстроить другие в узнаваемый образ, чьи очертания принимаются теперь всеми: сила, необходимая, чтобы поставить под вопрос всю эту констелляцию сил, слишком велика. Иными словами, цена вопрошания стала безумно высока.20 Например, Фома неверующий, пытающийся заставить профессора объяснить, почему тот убежден, что эндорфин влияет на сокращения мышцы, получает следующий ответ: данный эндорфин, который я только что вколол в экспериментально препарированную мышцу на ваших глазах, получен путем проверки экстракта гипоталамуса на хроматографе. К тому же только реакции мышцы на такой экстракт повторяют реакции мышцы на морфин. Опыт был сделан 32 раза: что вы еще хотите? Несоглашающийся должен не только иметь деньги, чтобы нарезать мышцы крыс для эксперимента правильным образом и поместить их в питательный раствор, но и быть уверенным, что его эндорфин, в случае если на него вдруг не отреагирует тестируемая мышца, — чист. А если он начнет оспаривать показания хроматографа, свидетельствующего против Фомы, то он должен сражаться и со всеми теми, кто создал этот стандартный и теперь индустриально производимый черный ящик. Такая констелляция сил чаще всего обрекает несоглашающегося на поражение. В переплетении человеческой деятельности и вещного мира лаборатории и задействованных ими элементов, трудно выделить четко человеческие и нечеловеческие инстанции действия. Поэтому Латур называет их «актантами», заимствуя термин семиотики Грей- маса. Он был взят Латуром для обозначения любого действующего лица в истории построения и развития сети. Актантом может быть человек, организация, микроб, теорема, пробирка — любое действующее лицо, чье действие значимо для сети. Более того, только что рассматривавшиеся совсем неоформленные элементы — тоже такие действующие лица. Ведь вещь или феномен сначала являются нашему взору именно как актант, то есть когда их реакция в испытаниях сил заставляет учитывать их роль в сети. Сначала есть некий сигнал сопротивления, который свидетельствует о том, что что-то есть. Появляется предположение о том, что есть. Актант — тот, кто или что изменяет других в серии испытаний сил, описанных в каком-нибудь протоколе экспериментов. Потом создается список характеристик того, что является нам в разных испытаниях сил. И параллельно с ростом все большей определенности в чертах испытуемого феномена он превращается из предположения во что-то стабильное, можно сказать, уложенное — как в термине «соборное уложение». Однако предположение — лишь пролог к реальности, которая не обязательно материализуется. Если это все же случилось, то мы уже точно знаем, что уложилось и успокоилось как новый элемент реальности. Все успешные актанты проходят эти градации претензий на реальность — от про-лога (пред-положения) до уложения. Уложившись в некоторую стабильную форму, зафиксированную с помощью других элементов сети или черного ящика, актанты получают идентичность и превращаются в узнаваемых акторов или агентов.21 Актанты-прообразы (будущих неоспоримых элементов реальности) в самом начале этого пути просто становятся заметны для нас в наших записывающих устройствах, в которых они оставляют следы. Благодаря этим инструментам, они значимы для того, что мы можем сказать о них. Потом они выходят на сцены ристалищ, подготовленные нами для них. Например, Латур еще в Пастеризации писал, что микробы сражались как черти в боях за приписывание каузальности. Последние книги уточняют: метафора подготовки сцены для актантов, на которой они появятся, но будут действовать сами, независимо от подготовщика сцены, хороша тем, что показывает: микробы не зависят от Пастера, но это отношение независимости не похоже на отношения между машиной и ее инженерами. Тут нет логики само- стояния, запускания вещи в абсолютно автономное плавание. Чем больше и лучше работают пастеровцы, тем больше и лучше действуют микробы: лучше подготовленная сцена или чаще проводимая смена декораций дает больше возможностей микробам лучше явить себя. Поэтому приписывать все действия только микробам — наивный реализм; только Пастеру — не менее наивный конструктивизм. Метафора подготовки сцены позволяет избежать обеих наивных перспектив. Тем не менее и она не совсем удачна, пишет Латур, так как эстетизирует науку, а мы в науке ищем истины, а не красоты.259 ИСТИНА КАК Согласно Латуру, все стадии создания ЧЕСТНАЯ ИГРА и поддержания такой сложной сети стоят усилий и времени. Приравнивание одной ситуации к другой, перевод одного интереса в другой, установление устойчивой связки между ними не случаются сами по себе. Они или устанавливаются силой, или должны быть оплачены. Теорию Латура в этом отношении можно назвать концепцией истины как честной игры, по аналогии с Джоном Ролзом, который предложил теорию справедливости как честной игры (justice as fairness). Согласно Ролзу, справедливое общество — это то, которое примет новые условия общественного договора (при условии наличия «вуали незнания» в специальной «первоначальной ситуации») как честной игры, дающей равные шансы всем.260 По Латуру, честные правила игры в истину тоже должны давать равные шансы всем и честно указывать затраты, необходимые на производство истинных суждений. Например, пептид из Калифорнии работает в Саудовской Аравии сходным образом, потому что туда были перенесены не только пептид, но и лаборатории, которые производят его и регистрируют его работу. В этом нет ничего удивительного. Паровой мотор из Ньюкасла породил железную дорогу, но никто не ожидал, что паровозы будут ездить без рельсов. Поэтому зачем восхищаться тем, что какой-либо факт верифицируется и в Саудовской Аравии, ведь сеть верификации была продлена туда, как железная дорога. Однако популярные книги по науке настаивают, что факты летают, как бестелесные духи, — и счастливо забывают о затратах на прокладку рельсов, по которым ездят эти факты.261 Как мы уже знаем, по Латуру, открытие нового элемента реальности идет постепенно — это прогрессирующее затвердевание определенного предположения и превращение его в разделяемое всеми утверждение. Поэтому степень затвердевания зависит от протяжен ности и прочности сети, в рамках которой новый элемент существует как набор характеристик, найденных в испытаниях сил. Рост и упрочение сети, таким образом, постепенно делают элемент более реальным. «С этой точки зрения, Пастер открывает микробы подобно тому, как электричество вытеснило газовое освещение».262 То есть он постепенно вытеснил конкурирующие сети, в рамках которых являлись совершенно другие феномены — например спонтанное зарождение жизни, как в экспериментах его современника Пуше. А потом, чтобы пастеровская вакцина путешествовала по миру, практики его лаборатории должны быть повторены на новом месте почти на 100 %. Конечно, продление сети стоит денег, пота и крови. Установление связок с новыми элементами сети, вовлечение их в сеть — тоже. Между тождеством и установлением тождественности — такое же отношение, как между законченной поездкой и строительством шоссе: второе — это предварительная работа, которая подготавливает почву для первого. И эта работа дорого стоит: можно говорить о чисто интеллектуальной логике тождественных идей или феноменов, но если помнить о предварительно проложенных или выстроенных путях и площадках для их сравнения, то становится ясно, что эта логика — подраздел дорожного строительства. Те, кто говорят о чистых идеях, символах и других сущностях, соединяющихся в некоем специальном идеальном мире, «...пытаются проехать, не заплатив. Они хотят доехать, не покидая дома, связать два актанта без всяких грузовиков, бензина и шоссе». Наоборот, концепция сетей Латура — честная игра, она полностью указывает на стоимость выстраивания и продления сетей и проезда по ним. Она строит необширные сети и отказывается от метатеорий: «Да, она недалеко нас увозит», но, по крайней мере, «когда она движется, она оплачивает все, что причитается».263 Как мы помним, что-то перестает быть локальным, когда оно оставляет след. Тогда след можно перемещать, соединять с другими следами, строить на основании этих следов обобщающие их следы более высокого уровня. Но это не более и не менее сложно, чем построить железную дорогу. Идея не может переехать с одного стола на другой с помощью понятия «стол». Чтобы она могла переехать, требуется поддерживать инфраструктуру, дорогую, как железная дорога: лаборатории, аудитории и амфитеатры для лекций, библи отеки и т. п. Идеи якобы бесплатны, но национальный бюджет или гранты фондов должны за всю эту инфраструктуру заплатить. То, что моя кредитная карточка работает только внутри сети датчиков, ее считывающих, и бесполезна вне ее, никого не удивляет. Латур утверждает о науке, как он говорит, «не более этого, но и не менее»: вынесите научное утверждение за пределы сети, которая способна его прочесть и проверить, — и оно бесполезно.264 ЧТОЛЕЖИТ В своей последней книге Пересобирая МЕЖДУ НИТЯМИ СЕТИ: социальное Латур утверждает, что тер- ФОН И ПЛАЗМА мин network6b\n неудачен. Да, задачей книги Наука в действии было продумать все последствия определения технонауки как сети. Например, наука сравнивалась тогда Латуром с телефонной сетью — все ее ресурсы сконцентрированы в узлах, контакты между которыми хрупки и тонки, как провода, но тем не менее связывают всю нацию.265 Иными словами, если есть узлы, писал Латур, то есть и дыры, обрамленные связками проводов. В результате подобных вопросов все теперь думают о сетях как о какой-то всемирной паутине, по модели Интернета, хотя главное в термине — это элемент work, работа по установлению связок и эквивалентностей между узлами сети, а не сама получающаяся паутина.266 Латур теперь подчеркивает, что элемент сети, понимаемой в смысле worknet, а не network, — это след, оставленный движущимся агентом, выстраивающим связку или сцепку приравнивания между разнородными феноменами, по которой должны потом проехатьдругие. Поэтому термин «сеть» здесь уже не очень удачен: рыболов может повесить свою сеть сушиться, а латурианец — нет. Она существует лишь в акте своего исполнения, в акте связывания и плетения. И все же в трех своих аспектах «сеть», упоминающаяся в его нынешних текстах, сходна с рыболовной, пишет теперь Латур. Во- первых, в обеих существует связь одного узла с другим, которую можно физически проследить и поэтому эмпирически зарегистрировать; во-вторых, работа по установлению этой связи не бесплатна, что знает каждый рыболов, чинящий свою сеть, или любой ученый, пытающийся квалифицировать две ситуации как сходные; в-третьих, между нитями сети зияет пустота, или, как называет ее теперь Латур, «плазма». Плазма — это то, что не оформлено никоим образом; что осталось незаметным или незамеченным, не циркулирует по проводам сетей науки.267 Провод позволяет переводить с одного места в другое, это — инфраструктура действия по переводу; плазма — это фон, не попадающий в сети перевода или переноса. Фон — одна из любимых категорий Латура. Он, например, занимался детальным описанием конструирования одного научного факта, TRF, на фоне (against the backcloth) всей совокупности лабораторной деятельности. Все материальные операции по конструированию этого фона — например биопробы — выносятся за скобки при обсуждении фигур, появляющихся на переднем плане, то есть в показаниях датчиках приборов.268 Фон вещей, установок и операций лаборатории — material background— только и позволяет правильно понять ведущиеся дебаты и поступки ученых, но как условие этого понимания он сам не должен попадать в свет рассмотрения.269 Фон необходим и для нового открытия, хотя новое изобретение кажется часто лишь следствием случайности. Шамберлен забыл питательную среду с культурой микробов, которые в результате этого были ослаблены, а Пастер все равно инфицировал этой культурой подопытных животных и получил эффект вакцины. Однако этого не случилось бы, если бы не было материального фона, целого поля для сравнения — лаборатории с чашками, в которых находятся контролируемые заразные культуры. Пастер, активно подвергающий микробов испытаниям сил, здесь мало чем отличается от почвоведов, бережно собирающих образцы почв. У последних сопоставление фразы и ситуации тоже никогда не становится возможным само по себе, как это представляется в эпистемологических трактатах, а всегда только на фоне практик сбора, привоза, упорядочения материалов исследования. Результат подобных перемещений — создание заднего плана, на фоне которого можно увидеть: «Скрытые в лесу именно из-за своего количества, феномены наконец смогут явиться, то есть выступить из задних планов (standoutagainstthe backgrounds), которые мы ловко сконструировали для них».270 Так и Пастер в эксперименте «выносит некоторые аспекты эксперимента на передний план, отправляя на задний (backgrounding) другие — подальше от света прожекторов».271 Отличие этой концепции фона от обычной концепции фоновых практик заключается в активном конструировании фона руками ученых. Если фон повседневной жизни построен сменяющимися поколениями и потому чаще всего не подвластен никакому отдельно взятому человеку, то фон научной репрезентации собран руками самих ученых — медленно или быстро, тщательно или наспех. Поэтому научная группа может его пересобрать, насколько это позволяют деньги, время и имеющиеся приборы: расширение сети и есть конструирование материального фона за счет выстраивания эквивалентностей. Первоначально увидят на этом фоне что-то осмысленное только те, кто вписан в подобные сети. А все остальные — только после всех циклов производства нового элемента реальности, когда фон станет неподвластен даже лабораторным ученым и сеть затвердеет на уровне черных ящиков, доступных всем. Плазма — последний термин Латура — это то, что не заметно на этом фоне, то, что не оформлено сетями в ряд заметных очертаний — форм. Именно неоформленная, но потенциально формуемая плазма дает возможности для пересборки заднего плана и появления новых феноменов на переднем плане: без нее жизнь сводилась бы к движению по уже установленным путям, по циркуляции в уже протянутых проводах.
<< | >>
Источник: Волков В.В., Хархордин О.В.. Теория практик. 2008

Еще по теме Глава 14.ЛАТУР: ПРАКТИКИ И СЕТИ:

  1. 2. ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО
  2. Глава 14.ЛАТУР: ПРАКТИКИ И СЕТИ
  3. Глава 15. ДЕЛЁЗ: СКЛАДКИ И ПРАКТИКИ