Задать вопрос юристу
 <<
>>

Подготовка законодательной работы для Второй Думы.

Напряженная борьба с внешними проявлениями революционной стихии не помешала, однако, Столыпину в исполиении другой и главной задачи: подготовки тех законопроектов, которые должны были обновить русскую жизнь, превратить Россию в правовое государство и тем подрезать Революции корни.
8 месяцев, которые были ему па ото даны роспуском Думы, потеряны не были. Объем работы, которую с этой целью правительство в это время проделало, делает честь работоспособности бюрократии. -Jту работу невозможно определить объективным мерилом. Я пересчитывал законы, которые с созыва Думы правительство в нее почти ежедневно вносило. В первый же день их было внесено 65; в другие дни бывало п больше; так 31 марта было 150. Но такой подсчет ничего пе покажет. Законы не равноценны; на ряду с «вермишелью» пришлось бы ставить и такие мопументальные памятники, как организация местного суда, преобразование крестьянского быта, и т. и. Достаточно сказать, что не только 2-ая Дума, но 3-ья и 4-ая до самой Революции не успели рассмотреть всего, что было заготовлено именно в первое междудумье. Важнее, чем количество, общее направление законопроектов, их соответствие поставленной цели. На первый вопрос этвет ласт та Столыпинская декларация перед Думой, о которой ,я буду говорить в свое время; ответ на второй стал сложнее. Дело в том, что до обсуждения 2-ой Думы большинство их но дошло; мы поэтому можем о них судить лишь по рассмотрению их в 3- ей и 1-ой Госуд. Думе. Но в них они вносились (иногда уже измененными, в приспособленном к новому политическому настроению виде. Так, са.мый рекламный законопроект о «местном суде» был взят обратно и в 3-ыо Думу внесен переделанным. Закон о «неприкосновенности личности» был так иерередактирован, что стал совершенно «неузнаваем». В Комиссии 3-ей Думы по неприкосновенности личности председателем был Гололобов, а докладчиком — За- мысловский. Выбор их показывал специфическую атмосферу этой Комиссии. Немудрено, что когда ее доклад дошел до обсуждения Думы, она — беспримерный случай — постановила его передать в‘другую комиссию для нового рассмотрения13). При таком настроении заготовленные для Второй Думы либеральные законопроекты в первоначальном своем виде в жизнь не воплотились. Это особенно ярко обнаружилось на либеральных новеллах Министерства Юстиции, — условном осуждении, защите на предварительном следствии и т. п. Одни из них самим правительством для Третьей Думы были «исправлены», другие переделаны уже Думой; третьи отвергнуты второю Палатой. Был один законопроект из области «свободы совести», который, пройдя все инстанции, пе получил утверждения Государя. О характере законопроектов, заготовленных для 2-ой Думы правильнее поэтому -судить по «косвенным указаниям», чем по их позднейшему тексту. Эти указания иногда характерны. Так, в Судебной Комиссии 3-ей Думы обсуждался законопроект о выдаче преступников, внесенный во 2-ую Думу 7 мая; один из правых членов Комиссии, Скоропадский, выразил недоумение, почему в нем была оговорка, что выдаваемый не мог подвергнуться смертной казни? Представитель Министерства Юстиции тотчас взял эту оговорку назад, признав, что она сохранилась «по недосмотру». В свое время целью ее было желание по возможности сократить применение смертной казни; теперь лее вычеркнуть ее позабыли.
Такое приспособление законопроектов к новой политической атмосфере дало новый повод упрекать Столыпина в лицемерии. Это объяснение недостаточно. Я раньше указывал, что идеи либерализма не были исконным credo Столыпина; он необходимость их понял, но все же считал второстепенными. Главную задачу свою для торжества правового порядка, он полагал не в провозглашении их: подход к этому у него был другой. Чтобы правильно понять его полезно сделать одно отступление. В порядке изложения оно сейчас не на месте и об нем следовало бы говорить в другой комбинации'. Я предпочитаю сейчас же на него указать: без него вся политика Столыпина не будет понятна. Если Столыпин и признавал значение «свободы» и «права», то эти начала он все-такп не считал панацеей, которая переродит наше общество. Громадное большинство населения, т. е. нз- ше крестьянство, но его мнению, их не понимает и потому в них пока не нулсдается. «Провозглашение» их не сможет ничего изме- менить в той среде, где еще нет самого примитивного права — личной собственности на землю, и самой элементарной свободы — своим добром и трудом располагать по своему усмотрению и в своих интересах. Для крестьян декларация о гражданских «свободах» и даже введение конституции будут, по его выражению, «румянец на трупе». Если для удовлетворения образованного меньшинства ок эти законы вносил, то копий за них ломать не хотел. Только когда желательность их поймут п оценят крестьяне, сопротивляться км будет нельзя и ненужно. Главное же вниманне его привлекало пока пе введение режима «свободы» и «права», а коренная реформа крестьянского быта. Только она в его глазах могла быть прочной основой и свобод и конституционного строя. Это было его главной идеей. Не дожидаясь созыва Думы, он по 87 ст. провел ряд заколов, которые подготовляли почву к дальнейшему. Указ 5 октября 1906 г. о равноправии крестьян, 9 ноября о выходе из общины, 12 августа, 27 августа, 19 сентября, 21 октября — о передаче Крестьянскому Банку ряда земель и т. и. Эти указы в своей совокупности должны были начать в крестьянском быту новую эру. Но настоящего государственного смысла этих реформ Столыпин в то время еще не высказывал. Может быть он пе хотел идеологических возражений и справа, и слева. «Справа» потому, что эта программа была по существу «либеральной», т. к. ставила ставку на личность, «слева» потому, что там издавна питали слабость к коллективу, к демократической общине. Столыпин пе находил полезным подчеркивать, куда этими законами он ведет государство. А может быть в начале он полного отчета в этом и сам себе не давал. Характерно, что в декларации, прочитанной им перед 2-ой Гос. Думой, главное внимание было им уделено именно «.свободам» и «правовому началу», как самоценностям; это подходило к -симиатиям Думы; реформы же крестьянские были мотивированы только «обязанностью» правительства указать крестьянам выход из земельной нужды, раз было решено «не допускать крестьянских насилий». Меры Столыпина, укрепляя принцип личной собственности на землю, противоречили модному тогда в левых кругах «принудительному отчуждению» частных земель; главный смысл его аграрной политики и был поэтому его противниками усмотрен “именно в этом. Даже в своей аграрной речи перед 2-ой Думой, 10 мая, Столыпин только слегка приоткрыл свои карты; его противники слева, даже кадеты, ничего и не увидели в ней, кроме «защиты помещиков». Свою настоящую мысль с полной ясностью Столыпин высказал только позднее, уже перед 3-й Государственной Думой. Так как л не имею надежды свои «воспоминания» довести до этого времени, но не хочу, чтобы этот эпизод, который мне памятей, был совершенно забыт, я, забегая вперед, позволю себе вкратце его рассказать. Переворот 3 июня своей цели достиг. Большинство первых двух Дум на новых выборах было разгромлено. «Оппозиции» в 3-й Думе было не больше 90 человек, считая в том числе и 54 кадета. Центром и самой многочисленной фракцией в Думе стали октябри сты (154). Появились и разнообразные «правые», около 140 депутатов14). Столыпин сначала оставался, чем был: сторонником Манифеста и либеральных реформ, им неоднократно объявленных. Опорой его политики в Думе должны были быть теперь октябристы. Своего предпочтения к ним перед правыми он не скрывал. Это обнаружилось в недостаточно отмеченном эпизоде. При первоначальных совещаниях о будущем Председателе Думы естественно считалось, что им должен быть октябрист. Фракция т наметила Н. А. Хомякова. Но Хомяков — не боева.я натура, чуждавшийся политических дрязг, и человек исключительной щепетильности. — па эту Голгофу итти не хотел и отказался. Тогда справа была, выдвинута, кандидатура А. А. Бобринского, крайнего правого15). За отказом Хомякова она имела все шапсы. Но Столыпин, услышав про это, вмешался; он сам приехал к Хомякову, просидел у него целый вечер, убеждал его юти в Председатели и соблазнял перспективой дружных работ по проведению Машгфеста. Хомяков уступил. Кандидатура гр. Бобринского этим отпала и Хомяков был выбран почти единогласно. Это было хорошим началом. Из «Красного Архива» мы теперь узнаем, что Столыпин стал тогда-же хлопотать о приеме Думы у Государя, но 9 поября, письмом к Столыпину, Государь нашел это пока «преждевременным». Дума де себя еще не показала. Столыпину пришлось подчиниться, но он воспользовался случаем, чтобы заверить Государя, что «члены Думы преисполнены лучших намерений» и «сами по себе заслуживают милостивого внимания Государя»16). Но надежды Столыпина на быстрое сближение Государя с представительством не оправдались. 13 ноября началось обсуждение адреса Государю с благодарностью ему за да.рованный 17 октября государственный строй. Как выразился Гучков, этот «долг благодарности» перед Государем до сих пор еще лежал на народе. Но в Думе не было единогласия не только в оценке, но и в понимании этого строя. Чтобы видимость единогласия сохранить, Думская Комиссия по адресу предложила не «произносить» слов ни «Самодержавие», ни «конституция»; каждый мог по своему понимать его сущность. Это было единственным способом сохранить в Думе «единодушие». Но не все им дорожили. Единогласие тотчас было нарушено внесенными с разных сторон «поправками» к адресу. Кадеты требовали «произнесения» слова «конституция», а правые предложили, хотя бы в обращении к Государю, по «протоколу» включить титул «Самодержавный». Против последнего предложения было бы трудно возразить, если бы речь шла только о «титуле», установлен- пом «Основными Законами». Но претензии правых уже возросли и им было нужно не это. Они стали доказывать, что после 17 октября и издания Основных Законов, власть русского Самодержца осталась, как была, «неограниченною», что Основные Законы самого Государя не связывают, что поэтому акт 3 июня не «переворот», а «нормальное» волеизъявление Самодержца; они отрицали, чтобы у пас был какой-то нювый строй, возражали даже против ‘ термина «представительным». При таком их толковании употребление в адресе слова «Самодержавие» мои о ввести в соблазн, и октябристы, поело долгих споров в среде своей фракции, решили толосогвать против него. Поправка правых о внесении в обращение к Государю титула Самодержца была отвергнута большинством 212 голосов против 146. Тогда гр. Доррер от имени правых торжественно tea- ими, что, после отвержения этой поправки, их «совесть не позволяет им голосовать за самый адрес и они уклоняются». В этом они Думу за собой не увлекли. Фракция «умеренно-правых» устами Си- подино заявила, что и без поправки они будут голосовать за адреперехода, не сказав ни единого слова. Несколько речей: Дмовского о польском вопросе, с.-демократов о бессилии «конституции», Челышева о «пьянстве», были на специальные темы, и ке были ответами на декларацию. Я оказался единственным, который как будто передавал первое впечатление Думы от нее. Моя речь была слишком поспешной, односторонней и несправедливой, но была в русле общего настроения. Я заявил о глубоком разочаровании от декларации, которая вместо проекта реформ, которые стали возможны с тех пор, как Революция кончи1- лась, приносит список новых репрессий и ущемлений. И я кончил словами: «-Не может быть ничего общего между теми, кто хочет служить Манифесту, и теми, кто старается его ликвидировать». Потому ли, что именно от меня44) Столыпин не ожидал этого тона, потому ли, что он почувствовал общее -недоумение Думы, но эн во время моей речи подал записку и ответил тотчас же интереснейшей репликой, на которой и окончилось в этот день заседание. Она была совершенно иного характера, чем агрессивная и властная декларация; была тоже экспромптом и кончилась скромными словами: «сказал, что думал, и как умел». Реплика липший раз показала исключительный ораторский дар Столыпина. Но интерес ее не в этом, а в том, что на этот раз в виду внесенной им смуты в умы, Столыпин счел необходимым неожиданно раскрыть свои карты и высказать свой взгляд и та новый государственный строй, и на ту тесную связь, которая в его представлении была между либеральными реформами и его аграрной политикой. Вот, что по этому последнему вопросу он сказал в -своей реплике: «Нас тут упрекали в том, что Правительство желает в настоящее время обратить всю свою деятельность исключительно на репрессии, что оно не желает заняться работой созидательной, что оно не желает подложить фундамент права, — то правовое основание, в котором, несомненно, нуждается в моменты созпдания каждое государство и тем более в паелоящую псто- рическую минуту Россия. Мне кажется, что мысль правительства иная. Правительство, на ряду с подавлением революции, задалось задачей поднять население до возможности на деле, в действительности, воспользоваться дарованными ему благами. Пока крестьянин беден, пока он пе обладает личшой земельной: собственностью, пока он находится насильно в тисках общипы, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы. (Бурные анплодисменты в центре и справа). Для этого, чтобы воспользоваться этими благами ведь нужна известная, хотя бы самая малая доля состоятельностей. Мне, господа, вспомнились слова пашего великого писателя Достоевского, что «деньги это чеканная свобода». Поэтому Правительство не могло не итги навстречу, не могло не дать удовлетворения тому врожденному у каждого человека, поэтому и у нашего крестьянина, — чувству личной собственности, с голь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека. Вот почему раньше всего и прежде всего Правительство облегчает крестьянам переустройство их хозяйственного быта и улучшение его и желает из совокупности надельных земель и земель приобретенных в правительственный фонд, создать источник личной собственности. Мелкий земельный собствепник несомненно явится ядром будущей мелкой земельной единицы; он. трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток. Вот тогда только писаная свобода претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма». Приведу из этой реплики и его понимание всего «нового строя». Он отвечал не только левым на требование слова «конституция», но и правым, отрицавшим, будто этот строй — «повый» и «представительный». Он стоял на позиции старообрядческого адреса 60-х годов, который говорил Александру II: «в новизнах твоего царствования нам старина наша слышится». Вот, что Столыпин об этом сказал: «Все те реформы, все то, что только-что Правительство предложило нашему вниманию, ведь это не сочинено, — мы ничего насильно, механически не хотим внедрять в народное самосознание, все это глубоко национально. Как в России до Петра Великого, так и в послепетровской России местные силы всегда несли служебные государственные повинности. Ведь сословия и те никогда не брали примера с запада, не боролись с центральной властью, а всегда служили ее целям. Поэтому наши реформы, что бы быть жизненными, должны черпать спои силы в этих русских национальных началах. Каковы они? В развитии земщины, в развитии, конечно, самоуправления, передачи ему части государственного тягла, и в создании на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью. Вгт наш идеал местного самоуправления так же, как наш идеал наверху — это развитие дарованного Государем стране законодательного, нового, представительного строя, который должен придать по- вую силу и новый блеск Царской Верховной Власти... Самодержавие Московских Царей не походит на самодержавие Петра, точно так же, как и самодержавие Петра не походит н^ самодержавие Екатерины II и Царя-Освободителя. Ведь русское государство росло, развивалось ио своих собственных русских корней и вместе с ним, конечно, видоизменялась и развивалась и Верховная Царская Власть. Нельзя к нашим русским корням, к напте- му русскому стволу, прикреплять какой-то чужой чужестранный цветок. Пусть расцветет наш родной русский цвет, пусть он расцветет и развернется под влиянием взаимодействия Верховной Власти и развернется из дарованного Ею 'нового представительного строя. Вот, господа, зрело обдуманная правительственная мысль, которой воодушевлено правительство». Возвращаюсь к крестянским законам. При их обсуждении в ;>-ей Думе, Столыпин еще раз подчеркивал связь их с борьбой за «право». Тогда оп сказал свою знаменитую фразу о ставке на «сильных». «Правительство приняло на себя большую ответственность, проводя в порядке ст. 87 закон 9-го ноября 1906 года; оно ставило ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных... ...Неужели не ясно, что кабала общины и гнет семейной собственности являются для 90 миллионов населения горькою неволею? Неужели забыто, что этот путь уже испробован, что колоссальный опыт опеки над громадной частью нашего населения потерпел уже громадную неудачу? (Возгласы справа и из центра: «браво»). Нельзя, господа, возвращаться на этот путь, н-рльзя только на верхах развешивать флаги какой-то мнимой свободы (возгласы «браво»). Необходимо думать и о пизах, нельзя уходить от черной работы, нельзя забывать, что мы призваны освободить народ от нищенства, от невежества, от бесправия. (Возгласы «браво». Рукоплескания правой и центра)». Значение этой Столыпинской мысли мы оценили позднее, при большевистском режиме. Столыпин тогда идеологически защищал то. что большевики практически пытались «искоренить» под именем «мелкобуржуазных инстинктов». Как будто равнодушный к во просам «свободы» и «права», Столыпин на деле этим отстаивал «личность» против поглощения ее «государством». .В этом была не для всех понятная основа его политической мысли. Е]сли бы его реформа была сделана раньше — Революция 1917 года не иришш. бы такого разрушительного характера; она не справилась бы с «мелко-буржуазной стихией». Реформа сделала бы из массы «крестьянства.» опору нового порядка, а не -орудие дальнейших революционных стремлений. Либеральпая общественность не попяла, в какой мере Столыпинская крестьянская реформа была бы полезна, именно для ее правового идеала. Это еще раз показывает, как бы было полезно, если бы общественность и правительство работали вместе и дополняли друг друга. Взятые порознь, их идеологии страдали односторонностью и внутренним противоречием. Столыпин, желавший реформой крестьянского быта подвести опору для личного права, противоречил себе, когда был равнодушен к тому, что это начало личнаш права попиралось его же правительством. Но и общественность, поборница «прав человека», также забывала эти права в своем желании подчиняться «воле парода». Оставаясь собой, она должна была бы ни мириться с общиннокгсобственностыо, которой для себя-н-е признала бы, ни проповедывать принудительное отчуждение земли у одних только помещиков. Защищая права помещиков против аграрной демагогии, Столыпин защищал (не их интересы, а «права человека» против «государства», т. е. основные начала «либерализма». И не -случайно, что дорогая Столыпину реформа крестьянского быта чуть ие была провалена именпо в Государственном Совете, этом последнем оплоте «реакции». После этого отступления, я возвращаюсь к законодательной деятельности междудумья. Для более полного понимания того, к чему стремился Столыпин, полезно иметь в виду и те законы, которые изготовлялись, но не увидели света. Об одном из них мы узнали из воспоминаний Коковцева19). Он относится к тому же кипучему декабрю 1906 г. Столыпин проектировал тогда реформу губернского управления. Представив этот -свой проект кабинету, он предварил, чю дорожит им не меньше, чем крестьянскими законами. Но \вогГ, что было характерно в этой реформе. В ней находилась ст. 20, изъ- за которой возник конфликт между ним и Коковцевым. Статья предлагала, чтобы, если на утвержденные земством расходы земских средств не хватало, то, по одобрении этих расходов Губернатором, Губернским Советом и Центральным Советом по делам местного хозяйства, эти расходы брались на счет казны и автоматически вносились в бюджет. Коковцев восстал против этого, видя в этом не только умаление Министерства Финансов, которое не имело бы голоса при разрешении этих расходов, но и начало бюджетной анархии. С точки зрения чисто бюджетной, он вероятно был прав; Столыпин в конце концов ему уступил и проект был оставлен. Но в нем были две интересных черты. Во-первых, он был шагом к «децентрализации», которая избавила бы законодательные учреждения от «вермишели», от многообразных «оранжерей и прачечных города Юрьева». Многие такие вопросы относились гораздо больше к компетенции земств и местных властей и было полезно Думу от них разгрузить. Во-вторых, проект вел к усилению значения «земств» в общей государственной жизни. Он резко отличался от преданий эпохи, когда Витте боролся против распространения зе!мских учреждений, доказывая несовместимость их с Самодержавием или проводил закон о «предельности земского обложения». Проект Столыпина усиливал роль земства в общегосударственной жизни, характерно связывая расцвет земского самоуправления с введением нового конституционного строя. Это была реформа структуры, самого фундамента государственного здания. Проект заслуживал сочувствия и произвел бы хорошее впечатление. Из-за ведомственных трений Столыпину, несмотря на усилия, провести его не удалось. Но этот проект, равно как и крестьянские заколы Столыпина, дают ключ к пониманию его идеала. Из общего духа заготовленных в то время законов видно, что они, по своему направлению, соответствовали поставленной цели, т. е. преобразованию Самодержавной России в конституционную Монархию. Копкретные недостатки их могли быть путем «поправок» исправлены. Во всяком случае, они годились как база для совместной работы. Задача, которую себе ставил Столыпин, была, таким образом, выполнена. Ути законы должны были пройти через Думу. Нужно было в ней встретить готовность работать вместе с правительством. Состав и настроение новой Думы становились благодаря этому на первое место; от результатов выборов зависело все ближайшее будущее. Главной причиной отсрочки созыва Думы на ненормально долгое время, т. е. на восемь месяцев, и было желание использовать это время для примирения населения с властью. Этой цели должно было служить проведение ряда таких законодательных мер, по 87 ст., которые бы удовлетворили «желаниям населения». Об существе этих законов я буду подробнее говорить при обозрении деятельности Думы. Большинство их, за исключением 3, 4 (в роде военно-полевых судов), могли бы соответствовать этой цели. Их было так мпого, что они подали повод к упреку, что правительств злоупотребляет этой статьей, требовавшей наличия и «чрезвычайных обстоятельств» и «неотложности». Я не повторю такого )прека; подобная предвыборная «агитация» лучше приемов несбыточных «обещаний», которые обыкновенно на выборах делаются. К тому же мы убедились теперь на примере всех стран, что обыкновенный законодательный порядок обсуждения в представительных учреждениях не приспособлен к переломным эпохам, к «обновлению жизни». В ра-зных формах и видах демократии принуждены прибегать тогда к исключительным полномочиям; наша 87 от. была одной из таких же процедур. Принципиальное ее осуждение является поэтому доктринерством, противоречащим требованиям жизни. Но все-таки должно признать, что, если эти законы такую цель себе ставили, то они ее не достигли, и что расчеты на это Столыпина ;:ишний раз показали непонимание им людской психологии. Во-первых, наиболее серьезные из этих законов, не могли дать благодетельных результатов так скоро именно потому, что для этого они должны были бы очень глубоко проникнуть в народную жизнь; типичным образчиком этого являлся закон 9 ноября о выходе из крестьянской общины. Нужны были годы, а не месяцы, чтобы выгода его была всеми усвоена. Во-вторых, при повышенном настроении населения было вообще рисковало касаться наболевших вопросов. Токвиль недаром указывал: «самый опасный момент для дурного правительства па- ступает тогда, когда опо начнет исправляться». Именно Т0)гда начинается сравнение того, что дают, с тем, чего требуют, и с тем, что другие легко обещают. Наиболее яркий пример — те же аграрные законы Столыпина. Правительство хотело удовлетворить земельные нужды крестьян, передав несколько миллионов десятин Крестьянскому Байку для продажи крестьянам. Это дало повод требовать уже не продажи, а безвозмездной раздачи этих земель, обещать крестьянам не только казенные, но и помещичьи земли, настаивать на принудительном их отчуждении и т. п. Как государственная программа, план Столыпина был выше планов подобного рода, не исключая кадетского; но как электоральная платформа, он де мог итти в сравнение -с ними. Поэтому проводить свои аграрные законы с электоральной целью .было паивпо. Столыпин ими только оттолкнул от правительства «крестьянские массы» и отдал их в руки опасиЬй для него демагогии. с>го не значило, что нужно было вовсе от них отказаться; го от них п нужно было ждать не успокоения, а только нового взрыва страстей и это учитывать. Среди проведенных законов, были, конечно, такие, которые не вызывали в широких массах большого внимания, а потому и пристрастного осуждения; таковы, напр., законы о старообрядческих общинах. Они проходили потому для широких масс незаметно; не волновали, но за то и не успокаивали. Остальные же обыкновенно подливали лишь масло в огонь. Столыпин не зпал всех рессурсов беспринципной партийной борьбы, которая лучшие его намерения могла повернуть против н-его. Был один закон, который мог бы своей цели достичь и стать предвозвестником новой эры; правительство его приняло и поднесло Госуда.рю на подпись; это закон «об еврейском равноправии». При диких формах современного антисемитизма, тогдашнее положение евреев в России может казаться терпимым. Но оно всех тяготило, как несправедливость; лотому такая реформа была бы полезна. Коковцев вспоминает, что в этом Указе полного равноправия не было. Но евреи были так неизбалованы, что оценили бы и это. Во всяком случае, было бы важно, чтобы впервые этот больной вопрос был не только поставлен, но и предрешен в благоприятном для равноправия направлении. Если бы такой указ тогда появился, он знаменовал бы разрыв правительства, а может быть и самого Государя, с черносотенным изуверством; был бы и предостережением погромщикам всякого ранга. Наконец, он дал бы некоторое удовлетворение и благоразумным евреям. Словом, кроме пользы этот Указ не мог ничего принести. Характерно, для оценки той роли, которую играл Государь, его личное отношение к этому Указу. Он вернул его Столыпину, при письме от 10 декабря 1906 г. Оно уже было напечатано, но настолько характерно, что я его еще раз привожу. «Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и р данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, вы гоже верите, что «сердце царево в руцех Божьих». Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, перед Богом страшную ответственность и во всякое время готов отдать Ему в том ответ». Хотя мотивы Совета Министров признаны «самыми убедительными». они оказались перевешенными только тем «внутренним голосом»20), который, будто бы, Государя никогда не обманывал. Страшно подумать, что такой довод мог быть указан Совету Минл- строг, что Государь рассчитывал па его убедительность. «Вы тоже верите, что сердце царево в руцех Божьих». При такой постановке вопроса не приходится спорить; но она показывает, на чем позднее вырос Распутин.Столыпин, в своем ответе Государю, просил по крайней мере разрешения переделать задним числом журнал Совета Министров, чтобы не показалось, что «Совет единогласно высказался за отмену ограничений, а Государь их сохранил». Мы пс имеем права, писал он, ставить вас в такое положение и прятаться за вас. Остается неясным, хотел ли Столыпин «ответственность взять на себя», чтобы не компрометировать Государя, или хотел и не «подрывать в широкой публике авторитета Совета Министров». «При iar ком обороте дела, — объяснял дальше Столыпин, — и мипистргя в глазах оощества не будут казаться окончательно лишенными доверия Вашего Величества, а в настоящее время Вам, Государь, нужно правительство сильное». В этой неудаче Столыпин может быгь сам не повинен. Вина лежиг на Государе и ближайшем его окружении. Чтобы им противодействовать, нужпо было иметь опору в тех, кто, как и Столыпин, хотели либеральной реформы всего нашего строя. Соглашение с ними было поэтому самой насущной задачей. Оно могло бы указать тот средний путь, который мог пролегать между старым «порядком», т. е. сословным Самодержавием, и еще загадочной «Революцией». Привлечение к управлению «либеральной общественности» было поэтому давнишней заботой всех тех представителей власти, которые сочувствовали либеральным реформам. Таковы были те министры Александра II, во главе с Лорис-Меликовым, которых удалил с политической сцены Манифест 29 апреля 1881 г., написанный Победоносцевым для нового Самодержца. В 1905 г., с возвещением конституции, естественно возвращались к той же традиции. С этою целью уже 18 октября 1905 года Витте пригласил для переговоров с собою Бюро земских съездов. Но общественность, в лице этого Бюро, пе захотела тогда примирения с властно; как полагалось в войне, она требовала «капитуляции без всяких усло- гий». Соглашение не состоялось. Следующие закулисные попытки были сделаны уже при Думе; они были сорваны более всего непримиримостью кадет, которые требовали парламентарного кадетского министерства. Государь, под влиянием Столыпина, на это но птел и Дума была распущена21). Третью и последнюю попытку привлечь общественность к управлению сделал уже сам Столыпин немедленно после роспуска Думы. Она тоже не удалась и уже пе повторялась до 1917 г. О ней в следующей главе. Отношения Столыпина с либеральной общественностью. Эта последняя попытка сближения была особенно показательна. Со стороны власти переговоры вел Столыпин в апогее своего влияния и добрых намерении; он обратился (не как Вигте в 1905 г.) не к «Бюро земских съездов», упоенному успехом «освободительной» тактики, а к тем людям либерального прошлого, которые казались свободны от революционных иллюзий, как будто сознали бесплодность кадетских «непримиримых» путей, и опасность от союзников слева. Поэтому с ними власть, повидимому, могла сговориться. Но и эта попытка кончилась неудачей. Интересно взвесить, на ком лежит за это больше ответственности. Как только стало ясно, что роспуск Думы не вызвал той бурной реакции, которой все время грозили, Столыпин тотчас предпринял шаги для привлечения к сотрудничеству представителей общества. Он тогда разговаривал .со многими; начиная с Шипова и кончая Гучковым. С наибольшей полнотой мы знаем о его переговорах с Шиповым я кн. Львовым; о них подробно и, как всегда, правдпво, рассказал сам Шипов22). По иим можно догадываться о ходе других разговоров. Самое начало их было характерно. Уже 12 июля Шипов пыл. по поручению Столыпина, вызван своими друзьями из Москвы в Петербург; но узнав, зачем его вызвали, отказался поехать; он пе простил Столыпипу роспуска Думы. Этот отказ Столыпина не обескуражил; он прибегнул к хитрости. 15-го июля, т. е. всего через неделю после роспуска Думы, ои официально по службе пригласил его с кн. Львовым якобы для переговоров о продовольственной помощи населению при содействии шиповского детища. «Общеземской Организации». Шипов догадался, что это только предлог: но уклоняться было нельзя, п он приехал к нему с кн. Львовым. Столыпин перешел прямо к делу. Шипов так передает их разговор: «Как только мы вошли в кабинет. П. А. Столыпин обратился ко мне со словами: «Вот, Д. Н., роспуск Думы состоялся; как теперь относитесь вы к этому факту?» Я ответил, что П. А-чу известно мое отношение к этому факту и что я остаюсь при своем убеждении. Такое начало не могло не отразиться неблагоприятно на настроении вопрошавшего и на предстоящих переговорах. После моей реплики П. А. Столыпин сказал: «Я обращаюсь к вам обоим с просьбой войти в .состав образуемого мной кабинета и оказать ваше содействие осуществлению конституционных пачал, возвещенных Манифестом 17-го октября». Он им раскрыл, как предполагал использовать междудумье для умиротворения общества: «Для успокос.нил всех классов населения, нужно в ближайшем же времени дать каждой общественной группе удовлетворение их насущных потребностей и тем привлечь их па сторону правительства. Делу поверят скорее и больше, чем словам».' Как на пример «насущных потребностей крупных общественных групп» он указывал, между прочим, п на еврейский вопрос; сюда лее относилось и то, что было позднее проведено им по 87 ст., т. е. крестьянский вопрос, вопрос о старообрядцах, о приказчиках и т. п. Такова была тактическая программа Столыпина. Казалось, она могла бы быть базой для дальнейших переговоров. Можно было сокращать или увеличивать список неотложных законов, которые Столыпин хотел провести, вводить в них поправки и изменения и т. д. Но по рассказу Шипова, он с кн. Львовым «горячо возражали» против самого плана. Они стали доказывать, что никакие мероприятия, нуждающиеся в законодательной санкции, не могли быть осуществлены помимо законодательных учреждений; недоумевали, как правительство, после 17 октября, может предрешать помимо народного представительства, какие именно реформы должны быть проведены в жизнь и т. д. Весь ра-зговор, по рассказу Шипова, был «беспорядочный; происходил при большом возбуждении обеих сторон», которые «часто перебивали друг друга». Но они поняли, что в таком важном и ответственном вопросе ограничиться «беспорядочным разговором» было нельзя и 17 июля, чтобы зафиксировать пололсение, ему папи- сали письмо. Этот документ драгоценен для понимания их отношений. В нем, как передает сам Шипов, они выражали не свое личное мнение; говорили от имени своих политических друзей и единомышленников, то-есть той разумной части либеральной общественности, которая была в меньшинстве и на Земском Съезде и в 1-ой Государственной Думе, и не шла за ее тогдашнею тактикой. Можно было надеяться, что эта особенность их собственного политического прошлого отразится в письме, и соглашение ‘сделает возможным. < о 4 о В виду важности письма, я его приведу почти целиком: Милостивый Государь, Петр Аркадьевич, Помимо нашего желания, наша беседа с вами 15-го июля приняла направление, которое лишило нас возможности выяснить вам те условия, при наличности которых мы сочли бы себя в праве принять ваше предложение, и сделать нам понятными причины нашего отрицательного к нему отношения. О готовности жертвовать собой не может быть вопроса. При условии дознания и твердой веры, что мы можем принести пользу, мы готовы отдать все свои силы служению родине. Но мы полагаем, что намеченная вами политика постепенного приготовления общества к свободным реформам маленькими уступками, сегодня, с тем, чтобы завтра сделать большие, и постепенного убеждения его в благих намерениях правительства не принесет пользы и не внесет успокоения. Реформаторство правительства должно носить на себе печать смелости и ею импонировать обществу. Поэтому мы считаем единственно правильной политикой настоящего времени открытое выступление правительства навстречу свободе и социальным реформам, и всякая отсрочка в этом отпошеипи представляется нам губительной В этих целях, но нашему мнению, необходимо, чтобы в высочайшем рескрипте на имя председателя совета министров, ири па- значении в кабинет лиц из среды общественных деятелей, было возвещено, что мера эта имеет «воею целью осуществление необходимого взаимодействия правительственных и общественных сил. Мы полагаем, что из 13 лиц. кроме председателя совета министров, входящих в состав кабинета, должно быть не менее 7 лиц, призванных из общества, сплоченных единством политической программы. Между этими лицами должны быть распределены портфели министров: внутренних дел, юстиции, народного просвещения, земледелия, торговли, оберирокурора Святейшего Синода и государственного контроля. Главою кабинета должны быть вы, ибо назначение нового главы явилось бы в настоящее время колебанием авторитета власти. Вновь образованный кабинет, в противовес декларации 13-го мая, должен обратиться к стране с правительственным сообщением, в коем должны быть ясно и определенно установлены те задачи, которые ставит себе министерство. В сообщении этом кабинет должен заявить, что он подготовит к внесению в Государственную Думу целый ряд законопроектов по важнейшим очередным вопросам государственной жизни и в том числе проект зе- мельного устройства и расширения крестьянского землевладения, в целях которого правительство не остановится и перед принудительным отчуждением части частновладельческих земель в случаях необходимости, установленных местными землеустроительными учреждениями. Одновременно с организацией нового кабинета мы признаем необходимость, чтобы высочайшими указами Государя Императора было приостановлено произнесение приговоров смертной казни до созыва Государственной Думы и дарована амнистия всем лицам, привлеченным к ответственности и отбывающим наказание за участие в освободительном движении н не посягавшим при этом на жизнь людей и чужое имущество. Вновь образованный кабинет должен неотложно выработать законопроекты, регулирующие пользование правами и свободами, возвещенными 17-го октября, и устанавливающие равенство перед законом всех российских граждап и представить их па высочайшее утверждение для введения их в действие временно, впредь до утверждения законопроектов Государственной Думой. В то лее время правительство должно прекратить действие всех исключительных положений. В заключение мы считаем совершелно необходимым, в целях успокоения страны, приступить возможно скорее к производству выборов и созвать Государственную Думу не позднее 1-го декабря 1906 года. Если сравнивать это письмо с тем, что в октябре 1905 г. графу Витте говорила земская делегация, или с тем, на чем рушились закулисные переговоры в 1-ой Думе, оно заключало много уступок. В нем не было речи ни об Учредительном Собрании по 4-хвостке, или о болгарской или бельгийской конституции, ни принципиального отвержения «коалиции» с бюрократическим миром, ни «отвода» лично против Столыпина. Уступлено было даже в том, на что сначала так «горячо» ополчились Шипов с кн. Львовым, т. е. в проведении временно заколов, без представительных учреадений; это как раз то. что хотел сделать Столыпин и против чего они горячо возражали. Если бы земская делегация предложила эту программу в октябре 1905 г., все могло пойти но иному. Но обстоятельства с тех пор изменились. В той форме, в которой эта. программа теперь предлагалась, она не могла быть Столыпиным всерьез принята. Письмо «ставило условием исполнение тех требований, которые были помещены в думском Адресе — амнистия, приостановка смертной казни, снятие исключительных положений и непременно принудительное отчуждение земель. В Адресе они были поставлены так, что получили категорический отрицательный ответ в декларации 13-го мая и явились поводом к роспуску. Принятие правительством этой программы теперь пе могло бы быть понято иначе, как капитуляцией его перед распущенной Думой. У-скоренный же созыв Думы, как этого требовало письмо, т. е. производство новых выборов, в атмосфере такой капитуляции, немного отличался бы от совета23), который раньше в газете давал Милюков: просто вернуть прежнюю Думу. Такую политику, конечно, можно было и защищать, и вести; но не Столыпин, распустивший Первую Думу, мог ее сделать споей. Когда письмо требовало для общественных деятелей, «объединенных этой программой», семи портфелей, главных во внутреннем управлении, в том числе — и на первом месте, — поста Министра Внутренних Дел, который занимал сам Столыпин, ио добавляло, при этом, что главой кабинета должен оставаться Столыпин, «ибо назначение нового премьера явилось бы в пастаящее время колебанием авторитета власти», — это уже звучало насмешкой. Если бы Столыпин па это пошел, он в обоих лагерях убил бы к себе уважение; управление государством на таких основаниях он должен бы был предоставить другим, а не цепляться за свое место, унижая себя. Потому в этих «условиях» Столыпин правильно усмотрел определенный отказ. Так он и ответил. Привожу и его ответ тоже почти целиком: «Милостивый Государь, Дмитрий Николаевич, Очень благодарен вам и князю Львову за ваше письмо. Мне душевно жаль, что вы отказываете мне в вашем ценном и столь желательном, для блага общего, сотрудничестве. Мне также весьма досадно, чго я не сумел достаточно ясно изложить вам свою точку зрения и оставил в вас впечатление человека, боящегося •смелых реформ и сторонника «маленьких уступок». Дело в том. что я пе признаю никаких уступок, ни больших, ни маленьких. Я пахожу, что нужно реальное дело, реальные реформы, и что мы в промежуток 200 дней, отделяющих нас от новой Думы, должны всецело себя отдать подготовлению их и проведению возможного в жизнь. Та.кому «делу» поверят больше, чем самым сильным словам. В общих чертах, в программе, которая и по мне должна быть обнародована, мы мало расходимся. Что касается смертной казни (форма приостановки ее Высочайшим указом) и: ампистпи, то нельзя забывать, что это вопросы не программные, так как находятся в зависимости от свободной воли Монарха. Кабинет весь целиком должеп быть сплочен единством политических взглядов и дело, мне кажется, не в числе портфелей, а в подходящих лицах, объединенных желанием вывести Ро&сию пз кризиса Я думал, как и в первый раз, когда говорил о сформировании вами министерства, так и теперь, когда предлагал вам и князю Львову войти в мой кабинет, что польза для России будет от этого несомненная. Вы рассудили иначе. Я вам, во всяком случае, благодарен за вашу откровенную беседу, за искренность, которую вы внесли в это дело, и за видимое ваше желание помочь мне в трудном деле, возложенном на меня Государем». Так кончились переговоры Столыпина с Шиповым и Львовым; это было плохим предзнаменованием и огорчило Столыпина. Огорчение сквозит в его ответном письме. Но такова сила предвзятости, wo сам Шипов увидел в письме «отсутствие искренности и откровенности»24), не говоря о Милюкове, который в нем открыл даже «торжествующую иронию»25). Мы не имеем подробностей переговоров Столыпина с другими деятелями, которых оп приглашал — гр. Гейденом, М. Стаховичем, А. Гучковым и Н. Львовым. Это не важно: они могли отличаться только в подробностях. Оспование отказа у всех было одно. Каковы бы ни были личные взгляды общественных деятелей, они все находились в одном воюющем лагере. Они представляли тот общин фронт, которого они разрывать не хотели, как не разрывают военного союза во время войны. В эпоху войны с Самодержавием, «Освободительное Движение» — объединило несовместимые элементы. Они могли естественно распасться после победы, так как несовместимость их для дальпейшей деятельности уже обнаруживалась. Но они убедили себя, что война еще продолжалась, или по крайней мере может возобновиться, и не хотели брать на себя ответственности за прекращение коалиции. Либеральные земцы, как Н. Н. Львов и А. И. Гучков, пе хотели расходиться с кадетским радикализмом; кадеты же не хотели ссориться и с подлинной Революцией. В искренность властп они не верили, а против нее только союз с Революцией мог им дать реальную силу. Связь их с Революцией поэтому долго продолжала быть основой их тактики. В обращении властп к себе онй видели или проявление полного бессилия власти, невозможность для нее обойтись без общественности, или еще хуже — коварный план ее расколоть и «скомпрометировать». Они с властью продолжали быть двумя воюющими лагерями. Это объясняет и другие характерные требования, которые в письме Шипов и кн. Львов Столыпину поставили. И необходимость особого рескрипта о «вхождении общественных представителей» в кабинет, как для встречи но время войны представителей воюющих стран нужно специальное «разъяснение», чтобы их встреча не показалась изменой; и условие об участии их в кабинете не иначе, как на классических «паритетных началах», и парадоксальное требование, чтобы не весь кабинет, а только «общественная» его половина была объединена единством политических взглядов. Это показывало ясно, что по их представлению власть и общественность продолжали быть враждебными силами и что война между ними не кончена. А между тем оба врага были друг другу нужны. Было ошибкой государственной власти воображать, что она одна может все при пассивном послушании населения. И общественность поддалась иллюзии, когда думала, что государственный аппарат ее талантам только мешает. Они дополняли друг друга. Власть грешила пренебрежением к «правам человека»; а общественность не давала себе отчета в объеме тяжелого долга, который лежал на «государственной пасти», для борьбы с антисоциальными инстинктами человека, ле- ныо, эгоизмом, равнодушием к государственной пользе. Только ьласть могла дать реальную силу общественности, не делая ее преддверием Революции; только поддержка общественности делала из государственного аппарата национальную власть, а не подобие военного оккупанта. Представители государственной власти, как люди ответственные и более опытные, раньше общественности поняли необходимость их совместной работы. Отсюда разочарование их от неудачи по- лобных попыток, в то время, как общественность с «легким сердцем» переговоры старалась сорвать, грозя «отлучением» тем, кто согласится «врагам» помогать, и видя потом в их неудаче оправдание своей тактики и доказательство своей проницательности. Эту разницу в отношениях можно увидеть по финалу переговоров, которые тогда вел Столыпин. Он должен был констатировать их неуспех. Но от будущего он не отрекался, кораблей не сжигал п никого ие винил. 26-го июля «правительственное сообщение» объяснило, что «желание правительства привлечь на министерские места общественных деятелей... встретило затруднение вне доброй воли правительства и самих общественных деятелей». Можно ли было мягче сказать? Но «общественные деятели» нашли нужным возразить и на это. И в настоящей войне ответственность за войну все всегда возлагают на противную сторону. Письмом to редакцию «Нового Времени» Шипов, Львов и Гейден объяснили, что сообщение было неверно: «поставленные ими условия не были приняты Председателем Совета Министров». Как они сами положение тогда себе представляли, можно видеть по их соб-ственным отзывам. Вот что в своей кпиге об этом, на стр. 173, пишет Шилов: «Гр. Гейден, говорит он, со свойственной ему меткостью выражений и юмором сказал: «очевидно, нас с вами приглашают на рс- ли наемных детей при дамах легкого поведения». Как говорят французы, гр. Гейден «пе croyait pas si bien dire». Его слова пе только с юмором, но очень метко характеризуют отношение нашей общественности к существующей власти. Общественность глядела на ее представителей, как на тех дам «легкого поведения», общение с которыми могло ее «компрометировать». Дело было пе в их личностях, даже не в их политическом направлении, а в самой «профессии», как это и бывает с «дамами легкого повеления». Сами по себе и личности, и взгляды не исключали сотрудничества. Ведь даже их первый контакт, тог «беспорядочный спор», о котором вспоминает Шипов, не произвел ни на кого из них впечатления безнадежного разномыслия. 31 Столыпин подчеркивал в ответном письме, что в программе между ними большого разногласия нет. Общественность в помощи ему отказала потому, что не хотела себя компрометировать соглашением с ним, не захотела представлять собою дегей «при дамах легкого поведения». Она хотела все делать сама и одна; пользы от соглашения с прежнею властью она не понимала. Это та же идеология, которая предписывала. ей требовать полновластного Учредительного Собрания, как Верховного Суверепа. Только г, 1917 г. она поняла, что это зпачило — взять все в свои руки. Но если можно винить непримиримость нашей общественности, которая мешала соглашению с властью, то не меньшая вина остается на власти п даже па лучших ее представителях. На н'е- счастье России и на них тяготело наследие прошлого, т. е. того же Самодерлсавия. И в лагере власти был общий фропт, который шел не только против Революции, но и против либерализма, как союзника Революции. И в этом лагере не решались разъединять этого Фронта, чтобы пе обессилить -себя перед врагом. От тех либеральных министров, с которыми сговориться о реформах было возможно, он шел до Государя, с тем его «окружением», которое не принимало конституционного строя; к нему после 1905 года примкнули п правые демагоги, в роде союза «Русского Народа», с подонками страны, которых они вербовали. Эти два противоположных фронта питали и укрепляли друг друга. Как либеральная общественность зависела от приверженцев «Революции», так передовые представители власти зависели от внушений, которые им давал Государь и его печальное окружение. Было безнаделшой задачей примирить весь фронт «власти» с фронтом нашей «общественности». Соглашение могло состояться только при условии распадения и того и Другого. Нужна была новая комбинация — renversement des alliances — по французскому выражению, соглашение прелсних врагов против прежних союзников. Водворение конституционного строя давало для этого и возможность и повод. Сама жизнь, т. е. опыт совместной работы должен был показать и тем и другим, где у каждого друзья и враги, где они могут вместе итти, не вспоминая недавнего прошлого. Но прошлое владело не только общественностью, по и властью. Даже лучшие ее представители не понимали, что датские' болезни общественности неизбежны, но излечиваются жизнью сами -собой. Они не хотели этого ждать и старались ускорить этот процесс обычными приемами старого режима, т. е. административным «воздействием». Было печально, что общественность не хотела помочь властп и разделить с ней труды и ответственность. Но никто пе обязан становиться министром; разномыслие с главою правительства достаточный мотив для отказа. Столыпин был в праве не принять условий нашей общественности: но был неправ в своем отношении к тем, кто с его политикой хотел законно бороться. В этом был его грех уже против нового строя. Одно" из двух: либо у нас остался прежний режим, который не допускал политических мнений и партий; тогда ие могло быть ни Думы, ни выборов, ии «свободы» для населения, и «17 Октября» было бы обманом. Либо был введен представительный строй; тогда общество и отражавшее его народное представительство в своих политических взглядах должны быть свободны. Разномыслия, недопустимые и правительстве, в среде «общества» и «представительства» только желательны. Требовать от всех единомыслия, запрещать «оппозицию» сделалось позднее особенностью «революционных» правительств и «тоталитарных» режимов. Это и сблизило их с Самодержавием. Но и Столыпин, хотя и служил правовому •порядку, от этой старой идеологии освободиться не смог; оп не понимал желательности «оппозиции» и счел возможным бороться и с нею, а не только с Революцией, полицейскими мерами. Следы этой борьбы можно найти всюду в этот период Тате «правительственное сообщение 18 ноября» запретило лицам, «состоящим па государственной службе принимать участие в политических партиях, проявляющих стремлению к борьбе с правительством». Это запрещение еще можно понять. Непоследовательно, конечно, предоставлять лицам, состоящим на государственной службе, право участия в выборах и не допускать для иих свободы политических мнений. Здесь конфликт между «правами избирателей» н «долгом чиновника»; но он существует и в более привычных к политической жпзпи странах. Но Столыпин пошел дальше. Если чиновникам, покуда они состояли на государственной службе, еще можно было давать указания, как чиновникам, у Столыпина не было права мешать деятельности самих политических партий. Они стояли под защитой не только духа нового строя, но и закона. Закон 1 марта 1906 года определял, что образование обществ «йе» требует предварительного разрешения власти», что запретить его молено только, ес.ти цель его «угрожает общественной безопасности». Но Столыпин, тайным циркуляром 15 сентября, разъяснил Губернаторам, что политическая партия молсет быть запрещена «если цель ее, будучи по форме легальной, недостаточно ясна». В правительственном сообщении пояснялось, что ото относится к партиям, которые «хоть и не причисляют себя к революционным, гяем не менее в программе своей, и даже только в воззваниях -своих вожаков (напр., Выборгское воззвание) обнаруживают стремление к борьбе с правительством». Губернаторы иоияли, что им хогели сказать, и оппозиционным партиям стали отказывать в регистрации. Опи становились «нелегалпзовапными». Это открывало боз- иолшо'сть их жизни и работе мешать. Эти насильственные меры ударили именно по либеральным партиям, т. с., прежде всего, по кадетской и по октябристской. Ошибок кадетской партии я не скрываю. Я приписываю им большую долю вины за неудачу нашего конституционного опыта. Но в 1905 г. и в 1906 г. лоленые шаги этой парти объяснялись лихорадочным состоянием всего нашего общества. Оно было временно, как всякая лихорадка: обыватели, которые поддерживали своими голосами кадетскую иартию, учились из яснзни; вместе с этими уроками менялась и кадетская тактика. Кадетское настроение 2-ой Думы было уиге пе то, которое, погубило первую Думу. Кадеты «прогрессивного блока» были несхожи с кадетами 3-й Гос. Думы. Но кадеты выражали течение, без которого не могла удасться конституционная реформа России; они были не только издавними сторонниками новых порядков, но и противниками достижения их путем насильственных переворотов. Не они одни дерлсалнсь этого направления и часто напрасно враждовали с своими политическими соседями; но это было делом их и их избирателей, а не правительства. Последствия гонений ,на кадетскую партию оказались печальны. Во-первых, они нарушали закон и были тем соблазнительным проявлением привычного произвола, от которого надо было излечивать нашу склонную к нему администрацию. Во-вторых, цели не достигали и ставили правительство в глупое положение. Оно не ?Шо большевистским; ие шло до конца; оппозиционных партий к «?стенке» не ставило. Желая показать свою силу — обнаруживало только бессилие. Оно не могло помешать кадетам ни образовать свою партию, вопреки запрещению, ни выбирать комитеты, ни иметь тайные собрания и дааке съезды. В-третьих, эта политика кадет озлобляла, подрывала веру в искренность власти, опять сближала их с революционным течением, и затрудняла самой власти соглашение с ними. Так, когда раздражив, а не уничтожив кадет скую партию во 2-ой Думе, Столыпин принужден был искать соглашения с ней, это ему самому стало гораздо труднее. Все это можно было предвидеть. Гораздо неожиданнее и любопытнее были вредные последствия этой политики для другой либеральной партии, для октябристов. Столыпин понимал, что при конституционном строе нельзя опираться только па тех, кто демонстративно этот строй отрицает, как правые. Преследуя кадет, как оппозиционную партию, он в поучение им свою политическую ставку поставил не на правых, а на давнишних соперников кадет, на октябристов. Параллельная история их поучительна. Обе партии вышли из земской среды, которая таким образом естественно оказалась рассадником конституционалистов. В 4-ой Государственной Думе обе они вошли Б состав «прогрессивного блока», что покапало, что их сродство было сильнее вражды. При выборах в 1-ую Думу кадеты кх разгромили. Им помогло революционное настроение обывателей, ьоторые ждали от Думы чудес, и потому не хотели слышать о соглашении с властью. Кадетам на выборах приходилось бороться но с октябристами, а с более левыми. В таком настроении -собралась 1-ая Дума. Ее неудача, благополучно совершившийся, роспуск, жалкая реакция на него в виде Выборгского воззвания — кадетский авторитет поколебали. Одни разочарованные избиратели пошли еще более влево, другие лее вправо. Это последнее движение и должно было быть октябристам на пользу. Поведение в Думе их представителей: гр. Гейдена. М. А. Стаховнча, стоявших за либеральные реформы, но боровшихся с революционными увлечениями Думы, привлекало к октябристам внимание и сочувствие тех, кто хотел реформ, но не верил и не хотел Революции. На предстоящих выборах в новую Думу именно они могли стать представителями либеральной общественности, занять против правых ту позицию, которую на первых выборах против более левых занимали кадеты. Можно было подумать, что к этому они и стремились. Когда Столыпин приглашал их в свой кабинет, они, соглашаясь не бороться с правительством, в кабинет все-таки не пошли, желая сохранить свою независимость. Это могло быть разумно. Но эта позиция была разрушена тактикой самого же Столыпина. Когда он начал преследовать «оппозиционные» партии, в том числе и кадет, он октябристам открыто стал «покровительствовать». Уже таким отношением он кадетам делал рекламу, а октябристов компрометировал. Но еще хуже было то, что октябристы, как все, кто покровительство принимает, были принуждены за него и платить. При своем возникновении они были оппозиционной партией, защищали Манифест против правых. На первом партийном Сърздя 1905 года они выступили горячими обличителями Витте, вернее его Министра Внутренних Дел — Дурново. На этой позиции либе рализма они стояли и в 1-ой Гос. Думе, расходясь с ней только в области тактики. Чтобы пе потерять завоеванного ишт престижа, они должны были не спускать своего либерального знамени, продолжать защищать Манифест против тех, кто его отрицал или компрометировал. Это было их миссией и было бы настоящей поддержкой Столыпина против его наиболее опасных противников справа. Вместо этого, опи не только стали его поддерживать в его борьбе с кадетами, но и вообще оправдывать все, что он делал. Даже когда он был вынужден Государем издать своп закон о «военно-полевых судах», А. И. Гучков выступил с защитой его, хотя понимал ненавистность его для всего населения и противоречащий понятию «права» характер его. С тех пор октябризм изменил свой политический облик. Основатели партии, представители земского либерализма: Шипов, М. Отахович, гр. Гейден, демонстративно вышли из партии, чтобы позднее основать благонамеренную, но лишенную всякого влияния партию «Мирного Обновления». Среди октябристской партии еще осталось не мало почтенных имен, но средний облик ее изменился. Ряды ее стали пополняться людьми, к Манифесту равнодушными, осуждавшими политику не только Гучкова, но я Столыпина. Они шли в партию не по сочувствию к ее либеральной программе, а потому, что она была более приличной фирмой, чем правые. Октябристская партия разбухала, но престиж свой теряла; был нужен переворот 3 июня, чтобы она могла победить при выборах в 3-ю Думу. И там в конце концов она раскололась. В этом перерождении партии обнаружилось общее явление в жизни русских политических партий. To-же произошло и с кадетами. «Октябристы» оказались перегруженными пришельцами справа, а кадетское ядро было затоплено «союзниками слева». Такова была судьба либерального направления, с борьбой на два фронта. У обеих партий были те-же враги и справа, и слева, та-же цель.:) проведение реформ мирным путем. Если заботиться о наилучшем Использовании всех сил для этой цели, октябристам и кадетам надо было вместе итги; октябристам стоять на правом фланге для борьбы против Самодержавия, а кадетам на левом, для отражения «Революции». Борьба тем действительнее, чем противники стоят ближе друг к другу; на расстоянии, на котором орудия не хватают, борьбы не может и быть. При таком расположении партий, победа на каждом из фронтов над «реакцией» или над «революцией» бы- *ia бы для всех «конституционалистов» общей победой, на общую пользу. Но обе либеральные партии поступали иначе. Они пе поняли серьезности положен-ия; борьба между собой занимала их больше, чем совместная война против общих врагов. Обе заключали с «правыми» и «революцией» блоки друг против друга. Вследствие этого °бе партии работали на пользу врагов. Так октябризм не смог сделать того, что после неудачи кадет судьба ему на долю оставила. При такой тактике он не мог ни Столыпина укрепить, ни с ним примирить обывателей; не мог и ему самому импонировать. Он усилил влияние правых и вернул популярность кадетам. Это было его Немезидой.
<< | >>
Источник: В. А. МАКЛАКОВ. Вторая Государственная Дума. 1991 {original}

Еще по теме Подготовка законодательной работы для Второй Думы.:

  1. Лекция 10. Роль Государственной Думы в законодательном процессе
  2. Настроение депутатов при начале Второй Думы.
  3. Иные формы работы Государственной Думы
  4. 4. Порядок работы Государственной Думы Общие требования
  5. Периодичность заседаний Государственной Думы и общие требования к организации ее работы
  6. 4. Порядок работы Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации
  7. Приложение 8 МАТЕРИАЛ ДЛЯ ПОДГОТОВКИ К ПУБЛИЧНОМУ ВЫСТУПЛЕНИЮ. «ОБРАЗОВАНИЕ В ЯПОНИИ: ОСОБЕННОСТИ ЯПОНСКОЙ СИСТЕМЫ ПОДГОТОВКИ КАДРОВ» (Травин В. В., Дятлов В. А.)
  8. Подготовка ко второй встрече со спонсором
  9. РАЗДЕЛ ВТОРОЙ ОБ ОРГАНИЗАЦИИ И ПОДГОТОВКЕ ВЫБОРОВ
  10. § 2. От первой до подготовки второй кодификации советского гражданского законодательства
  11. 22. ПОРЯДОК РАБОТЫ ПАРЛАМЕНТА, ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
  12. ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ПЕРВОЙ СЕССИИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ 22 июля 1994 Председательствует Председатель Государственной Думы И.П. Рыбкин