<<
>>

Настроение депутатов при начале Второй Думы.

Выборы произошли в феврале; Дума, открывалась 20-ю. Депутаты съезжались заранее. Мало кто рассчитывал на. долгую Думу и искал постоянной квартиры. Мне выпала удача поселиться в кадетском клубе, на Потемкинской улице, который перед первой Думой был оборудован на деньги, пожертвованные кн.
Бебутовым; как говорили после, оп оказался в связях с охранкой; тогда этого ле подозревали и он был у нас почетным хозяином. Больше всего ^ благодаря этому помещению я очутился в самом центре кадетской жизни и мог наблюдать, что в партии делалось. Зато в моих воспоминаниях невольно смешиваются и частные разговоры и официальные заседания. Я оказался невольным свидетелем, как партия принимала решения. Лидером считался у нас Милюков; но на личное руководство у пего не было ни претензий, ни специального дара. Распорядителем оставался коллектив; он отражал разные направления, примирение которых и сделалось главной задачей «лидера». Милюков своего личного мнения партии не навязывал, высказывал его обыкновенно после других, когда разные точки зрения были изложены и он мог между пими найти компромисс. Его иногда добывали «измором», затягивая обсуждение, пока не образуется подходящего состава собрания. Кадеты гордились дисциплиной, ею дорожили и считали усю- гием парламентской деятельности. Депутаты могли спорить ме;>:ду •собой, у себя, но в Думе должны были голосовать одинаково. Едии- ственной уступкой праву личного мнения было разрешение «воздержаться» от .голосования; да и это иногда запрещалось. Потому, кроме исключительных случаев, решения и голосования в Думе заранее устанавливались в заседаниях фракции. Это имело одно неудобство. По партийному уставу в заседаниях фракции на. равных правах с депутатами участвовали члени Центрального Комитета и члены распущенной Думы. Не участвуя в Думе, сами в ней не голосуя, они влияли на поведение фракций. У них было больше авторитета, чем у новичков; более опыта, боль- те свободного времени, чем у рядовых депутатов, которые целый чень работали в Думе или комиссиях.
Last but not least заседания фракции были для них заменой их прежней работы, единственным способом принять в ней участие. К заседаниям фракции они относились более ревностно. Немудрено, что влияние их во фракции, особенно первое время, было преобладающим. Они естественно тянули новую Думу на старые рельсы. Хотя было ясно, что та прежняя тактика, которая в 1904-1905 году победила, а в 1906 году привела к гибели 1-ую Думу, в 1907 году была вполне безнадежна, все-таки своих ошибок они признавать •не хотели, делали вид, будто «ничего не перемепилось» и «война продолжается»; благодаря этому принимались решения, с которыми было опоздаио. Все первые шаги 2-ой Гос. Думы оказались этим отмечены. Новые депутаты стали учиться не от них, а из личного опыта. Решения фракции приводиться в исполнение должны были ими. Они поэтому живее чувствовали ответственность за то что делали, чем их закулисные руководители; и работали они в условиях не схожих с Первою Думою. Все это переламывало предвзятые навыки и инструкции. Для новых депутатов сила Думы была не в предполагаемой ее суверенности, а в реальных правах, которые государство за ней признавало. Эти права были ограничены, по зато их надо было использовать полностью. Лозунг «Думу беречь» не предполагал сохранения ее только для одного ее «существования»; он требовал от нее «достижений», которые были возможны только на конституционных путях, т. е. при совместной работе Думы с государственной силой — правительством. Вопреки вожакам это понимание стало отражаться на тактике фракции раньше, чем перешло в сознание лидеров. * * * Первым делом Думы должно было быть избрание ее Председателя. Переговоры об этом велись между представителями партий. Права кадет на пост Председателя никт^ не оспаривал. Этому помогало и то, что ни одна из левых партий (трудовики, с.-д.. с.-р., н.-с.), как республиканцы, не считали возможным для своего сочлена. представление Государю. Кадеты же были хотя и оппозиционной, по «монархической» партией. Им поэтому вдвойне естественно было выставить от себя Председателя.
За несколько дней до открытия Думы, по примеру 1-ой Думы, было созвано совещание для сговора относительно поведения во время первого заседания, а также для одобрения кандидата в Председатели Думы. Собрание было созвано по инициативе кадет; в их помещении; председательствовал на нем кадет И. Д. Долгоруков. Были приглашены только левые фракции. Не звали ни правых, ни октябристов, ни умеренно-правых. Их заранее считали врагами. Потому и речь на собрании шла всего больше о том, как парализо- ьать возможную с их стороны «провокацию» в день открытия Думы. Хотя цравила 18 сентября, ка.к будто не допускали подобной возможности, но вспоминали речь Петруикевича об амнистии в 1-ой Думе и опасались чего-либо подобного в смысле обратном. В качестве знатного «перводумца» Кузьмин-Караваев всех успокаивал. Без содействия Председателя этого де сделать нельзя; против этого есть «председательский окрик», и т. д. Доля смешного здесь была в том, что Кузьмип-Караваев не сомневался, что будет избран Председателем сам. В некоторых отношениях он мог оказаться бы лучше; но за ним не было партии, а его личное поведение в 1-ой Думе внушало к его устойчивости мало доверия. Выставлепная кадетской партией кандидатура Ф. А. Головина была без возражений одобрена совещанием. Долгоруков приветствовал это единогласное решение собрания, видя в нем «первое совместное действие объединенной оппозиции». Это вызвало общие рукоплескания. Эта фраза не была только хозяйской любезностью; к несчастью, ею возвещалась ближайшая думская тактика, определялись отношения кадет н к правительству, и к другим партиям Думы. Они были не выводом нз нового положепия, а продолжением приемов пе- давнего прошлого. Характерно, что хотя это собрание состояло нз большинства Государственной Думы, опо, как и в первой Думе, называло себя «оппозицией». Этим подчеркивали, что вся Дума есть «оппозиция», властъ лее враг, а пе возможный сотрудник. Иного отношения к правительству тогда не допускали. По традиции радовались всякой неудаче министерства.
Еще недавно, когда перед 1-ой Думюй отставлен был Витте, Милюков увидел в этом нашу победу. Он не заметил, что свалили Витте правые, пе за репрессии против общества, а за Манифест, и что если кадеты в его травле принимали участие, то работали этим только на правых. Если кадетские деятели в 1007 году так смотрели на Витте, автора Мапифеста, то можно представить себе, насколько они были далеки от допущения, что теперь Столыпин является опорой Думы и от мысли, что если он Думу оберегает от правых, то Думе неполитично быть с ним в войне. Этого им в голову не приходило: в Столыпине они видели Только представителя вралсдебного лагери, которого всегда и всеми мерами полезно «валить». 2 марта 1907 года Милюков без всяких мотивов объявляет в «Речи»: «Невозможность для Думы работать с П. А. Столыпиным, повидимому, даже и в сферах представляется ясной» (I). Это заключение секрет его «осведомленности». Но он шел еще дальше: он рассуждал уже о том, «что нужно для дальней- щего существования Думы при условии отставки Столыпина». Вот аллюзии, в которых паши лидеры пребывали и которые лежали л основе их директив для членов парламентской фракции. У руководителей общественности был и второй бесспорный канон; он гласил, что для кадет допустимо соглашение только с более левыми партиями. В той же передовице от 2 марта Милюков предупреждал: «В некоторых влиятельных кругах, как кажется, все еще убеждены, что молено будет составить большинство из правого центра с кадетами, т. е. из октябристов, кадет и польского коло. Если такого рода большинство признается необходимым условием дальнейшего существования Думы, то мы боимся, что ликвидация Думы только отсрочена»... И дальше: «Если расчеты нравительст- ьа основаны на образовании большинства не левее кадетов и если целью при этом ставится отказ от аграрной реформы на начале принудительного отчуждения, тогда положение Думы придется с самого начала признать безнадежным». Вот то традиционное понимание, которое продолжало владеть газетою «Речь». Она правильно выражала взгляды наших руководителей, их «генеральную линию».
Та новая партийная комбинация в Думе, которая одна могла спасти1 тогда конституцию, отвергалась ими без всяких мотивов исключительно по рецептам «?Освободительного Движения» и «Первой Государственной Думы». Нужны были уроки, чтобы обнаружить бесполезность таких «жестов», которые кадеты уже научились осуждать в левых партиях, но пока еще не замечали в самих себе. На борьбу с этими предрассудками прошлого уходило много труда и, главное, времени. Мы излечились от них только опытом 1915 и 1917 годов. Практическим последствием старых традиций пока было то, что кандидатура Председателя оказачтась «партийной». Меньшинство не только к совещанию с нем не привлекли; ему даже имейи кандидата официально не сообщили. Меньшинство считалась «вне Думы», хотя без его голосов «рабочего» большинства в Думе не могло бы составиться и хотя такое большинство ей было необходимо. Было ненормально от первого совместного действия Думы совсем устранять членов правого сектора. Их голоса придали бы председателю больший авторитет. Если права кадет на пост Председателя никто не оспаривал, ю кандидатура именно Головина для многих была непонятна. Ии- чого дурного про него никто сказать бы не мог. Он был «джентльмен», глуб'око порядочный, с определенными взглядами. Но по сРавнению с С. А. Муромцевым он был бесцветен. По своему прошлому имел хорошие «титулы»: был председателем Московской Губернской Управы, Председателем бюро земских съездов. Но па этих Должностях он был только «дублером». Когда Д. Н. Шипов, фи- гУра по размерам несоизмеримая с нпм, не был утвержден пред седателем Губернской Управы, в поисках его заместителя остановились на Головине. Он был в земской среде свой человек, бывигий сотрудник Шипова по Управе; юн стал бы продолжать его дело. Он это сам заявил на земском собрании и такое заявление тогда про- зьучало как «вызов». Но оно не пугало; он -заменить Шипова не мог бы и был утвержден тем же Плеве, хотя, как конституционалист, мог казаться опаснее славянофила и камергера Шипова.
Руководить земствами было ему не под силу; но в съездах уже образовалась сплоченная группа более авторитетных и влиятельных лиц; ему оставалось итти вместе с ними. Он же не был самолюбив и охотно довольствовался второстепенною ролью. Так и на посту Председателя Думы он продолжал свое амплуа быть дублером. В глазах поклонников первой Думы это было нормально. Ведь вся вторая «бесцветная» Дума рассматривалась только, как дублер «настоящей». Но на посту Председателя были все-таки нужны и индивидуальные качества, которых у Головина не хватало. Его друзья предупреждали, что хотя в общем он эффектен не будет, но в критические минуты сумеет Думу выручить лучше многих других. В этом была доля правды. Ему помогала его невозмутимость, полное отсутствие личного самолюбия. И теперь, задним числом, я не вижу, кто из тогдашних думских кадет тогда роль Председателя мог бы лучше исполнить. Требования, которые жизнь к нему предъявляла, были разнообразны и их было трудно соединить в одном человеке. Он должен был, во-первых, «руководить» заседаниями. В этом отношении ему было трудно тягаться с С. А. Муромцевым, который приобрел репутацию Председателя «Божиеп милостью». Эта репутация преувеличена. У Муромцева не хватало для этого живости и находчивости. Он был слишком важен. «Он председательствует, ка.к обедню служит», метко сказал про него один крестьянский депутат. Эта манера годится в храме, когда благолепия никто не нарушает. Она «па толкучем рынке» бессильна. Для «усмирения» страстей там нужпы другие приемы, находчивое слово, способное разрядить атмосферу. Муромцев не -имел этого дара; у Головина его было пе больше, а задача его была бесконечно труднее. В 1-ой Думе по отношению друг к другу депутаты держались корректного тона; между ними пе было острого разногласия, они •солидарность свою сознавали. Во 2-ой же Думе, при ее разнородном составе, перебранки, взаимные оскорбления между депутатами стали обычным явлением. Если не было случая видеть, как с ними бы справился Муромцев, то Головин не умел с ними справляться и такие его попытки бывали иногда даже смешны. С этим была связана другая особенность в положении двух Председателей. Муромцев мог не стеснять депутатского слова и в этом видеть свой долг Председателя. Что бы оратор ни говорил, ou его не останавливал и ему замечаний не делал. Так же вела себя сама Дума. Она не перебивала ораторов, не пыталась собой заменять бездействие Председателя. Муромцев ей импонировал своей величавой наружностью, авторитетностью тона, знанием дела. Обратные чувства вызывал Головин; закрученные кверху усы, высокий крахмальный воротник, картавый голос производили при первом знакомстве немного комическое впечатление. Предубеждение пз-за внешности, конечно, разлетается при более близком общении, как оно разлеталось у тех, кто, например, имел дело с Ко- кошкиным, который по внешнему виду на Головина походил. Но у Головина не было ни умственного блеска Кокошкина, ни его пара слова и мысли. Он никому не импонировал и с ним не стеснялись. Кроме того, во Второй Думе было правое меньшинство, которое сочло своим призванием протестами и шумом восполняв бездействие слишком долготерпеливого Председателя. Когда они это делали, Головину приходилось призывать уже правых к порядку; это получало вид заступничества за эксцессы левых ораторов. Онп превращались в думские инциденты, подрывавшие п Думу, и се Председателя. Они бывали иногда очень резки. «Такое поведение Председателя естественно лишает его нашего доверия, — писали 31 соцнал- демократическ. депутата, во главе с Церетелли, 27 апреля ] 907 г. — н, как показал вчерашний инцидент, когда почти половина Думы покинула зал заседанпя в знак протеста против действий Председателя — это недоверие разделяется большинством членов Думы, голосовавших, как и мы, за нынешнего Председателя». Таких конфликтов с Председателем не могло быть в первой Думе и мы не зчаем, как сумел бы Муромцев справиться с такой атмосферой. Несомненное преимущество Муромцева было в том, что он был прекрасным «техником» дела. Оно его интересовало выше всего. Любовь к форме, как в основе «порядка» и «личной свободы» былю сущностью его политического понимания. Если в этом была односторонность его, как политика, она пошла на пользу его, как Председателя. У Головина этого качества не было. Его положечпе было летче: для думского обихода были уже прецеденты, существовала часть Наказа. Но он все-таки делал грубые ошибки. От них Муромцев глубоко страдал. Он стал помещать в «Праве» еженедельное обозрение, под заглавием «Парламентская Неделя», где ЗД ошибки указывал. Авторство Муромцева сохранялось в тайне так успешно, что о нем я сам узнал только в эмиграции, из воспоминаний И. В. Гессена. Это неумение могло быть не важно. Председательство особый талант. Я не видел более комичного по своей технической негодно- Сти Председателя, каким оказался на земском съезде блестящий М. М. Ковалевский, а из всех Председателей Дум всех лучше попенял свое дело ничем не блестевший кн. В. М. Волконский. У Председателя Думы была еще другая, не менее важная, уже политическая функция. Он был представителем всей Думы в ее сношениях с правительством и с Главой Государства. Поклонники Муромцева справедливо его упрекали, что этого преимущества в Первой Думе он не использовал. От политической работы он стоял !в стороне и ждал, когда его «призовут». В нем подобную линию можно было понять. Первая Дума не довольствовалась своей конституционною ролью и считала себя выразительницей «суверенной» воли парода. При таких взглядах ее Председателю было певмест- но опускаться до переговоров с «врагами». Но этим прецеденгам хотел следовать и Головин, Председатель той Думы, которую хотели «беречь» и которая хотела, «работать» вместе с правительством. Для такой задачи политическая роль Головина могла быть велика; сыграть ее он не сумел. Об этом он сам рассказывал в своих воспоминаниях, с свойственной ему правдивостью, но и наиваостыо. На этой роли он остался тоже только «дублером», уподобляясь Муромцеву — только в ошибках его. Если в общем Головин оказался не на высоте трудной задачи, то вина лежит не на нем. Он делал все, что мог и умел, не поддавался личным .расчетам и слабостям. Нельзя его упрекать, что большего дать он не мог. Он не добивался того высокого поста, на котором он очутился. Его выдвинули другие, и он принес себя в жертву. Он был эмблемой кадетской судьбы. Их увереность, что они одпи все сделать сумеют, реклама, которую они себе делали и которую потом сами принимали всерьез, создала им и среди друзей и врагов «репутацию», которая не оправдалась испытанием жизни. На роль критиков они прекрасно годились; с этой второстепенной ролью они не мирились и претендовали на первую. Она выпала на их долю в 1917 году и именно тогда опыт легенду об йх несравненном искусство рассеял.
<< | >>
Источник: В. А. МАКЛАКОВ. Вторая Государственная Дума. 1991

Еще по теме Настроение депутатов при начале Второй Думы.:

  1. ОТ ПЕРВОЙ БУРЖУАЗНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ КО ВТОРОЙ
  2. ВТОРОЙ ПРОВАЛ ВСЕОБЩЕГО ИЗБИРАТЕЛЬНОГО ПРАВА
  3. Ю. С. Пивоваров РУССКАЯ ВЛАСТЬ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ТИПЫ ЕЕ ОСМЫСЛЕНИЯ, или ДВА ВЕКА РУССКОЙ МЫСЛИ
  4. Смысл роспуска 1-ой Думы и политическая программа Столыпина.
  5. Подготовка законодательной работы для Второй Думы.
  6. Выборы во 2-ую Думу.
  7. Настроение депутатов при начале Второй Думы.
  8. Открытие Думы.
  9. Начало деловой работы в Думе.
  10. Причины роспуска Думы.