<<
>>

Левые партии в Думе.

Деловая работа была не единственною заботою тех, кто хотел Думе успеха; надо было кроме того ограждать ее от «бомб», которые подкладывались под нее и справа и слева. Работа в Думе напоминала работу на судне, которое плывет среди минного поля.
Защита от мип пе меньше важна, чем ход самой работы. Всем была ясна трудность положения думского центра между двумя крайними флангами. И Государь и Столыпин при первых встречах с Головиным оба обращали его внимание на этот вопрос. Он тогда обоим наивно ответил, будто единодушное избрание Председателя уже показало, что прочное большинство в Думе имеется. Недостаточность этого довода он сам сознавал. Я помню один разговор, который был у меня с ним в Москве после выборов. Он был тогда оптимистом: «Дума не так плоха, как может казаться. Кадеты смогут проводить в пей свою линию. В Думе будет два большинства. По вопросам «тактики» мы будем голосовать вместе с правыми, по вопросам же «программы» с левыми». Это мпение не было его личным мнением. В пем — отголоски суждений кружка, с которым Головин был тесно связан, и где тон давал Ф. Ф. Кокошкин.'Такая схема подходила к уменью Кокошки- на все «упрощать». Это легче делать в теории чем над живым организмом. Головину казалось нормальным, что те-же самые люди будут поочередно голосовать то вместе, то друг против друга, как это делают участники на -спортивных турнирах, сообразно тому, кУДа их жребий поставит. «Программа» и «тактика» более связаны, чем им казалось. Часто программа обусловливает тактику. Если в ней стоит установление «демократической республики» — то ее проведение в жизнь Не может быть достигнуто легальными средствами; партия должна итти к ней революционным путем и тактику приспосабливать к Эт°му. Но и тактика иногда определяет программу, по крайней ме- Ре тех достижений, которые партия может ставить -себе. И на настоящей войне ближайшие операционные цели определяются со- °тиошением сил в данный момент.
Реформы, которые Революция может осуществить сразу и полностью, на путях легальной эволюции часто могут происходить только постепенно и медленно. Это кадеты на себе испытали. Когда для свержения Самодержавия они приняли участие в «Освободительном Движении» вместе с «революционными партиями», что было отличительной чертой этой эпо- ли и легло в основание «кадетизма» — то перспектива торжества Революции, на которую они тогда соглашались, позволила им свои отдаленные программные цели, т. 'е. полное народоправство, четы- реххвостку, парламентаризм, переход ысей земли в руки крестьян, ставить полностью на ближайшую очередь. Эта «тактика» и взорвала Первую Думу. Ее неудача для них оказалась наглядным уроком; надо было ее измелить и они действительно ее изменили. О «Революции» говорить перестали, собрались работать на конституционном пути. Головин правильно отметил, что это сближало их з правыми. Но тогда и на вопросы программы кадетам было (Нельзя смотреть глазами революционного левого большинства. Связь между программой (и тактикой не позволяла считать Вторую Думу работоспособной лишь потому, что при голосованиях у нее могло оказаться два противоположных большинства: одно для тактики, другое для программы. Дума могла стать рабочей и прочной только в том случае, если бы в ней образовалось хотя небольшое, но надежное большинство и для той и для другой. Если даже для этого кадетам пришлось бы сократить и замедлить свои программные планы, то это ничего не меняло бы; видеть в этом измену своим обещаниям было бы так же бессмысленно, как упрекать авангард, что он -не взял в плен целую армию, или ребенка, что он растет недостаточно быстро. Решить итти только легальпым путем, уже значило подчиняться условиям, которых эта тактика потребовала бы и в сфере программы. Жизненность 2-ой Думы вся сависела от того, могло ли в ней такое большинство появиться. Когда она свою жизнь начинала, у нее его еще не было. И поучительный факт. Когда его создать старались «вожди», оно им не да- ьалось.
Сколько труда и искусства, горячности и иронии было потрачено Милюковым в «Речи», в его полемике с партийными органами левых партий, в погоне за созданием прочного левого большинства. Лидеры партий -старые аргументы свои повторяли и на уступки не шли. Но такое соглашение само собой стало достигаться внизу, в процессе работы, и тем легче, чем работники Думы были свободнее от директив, которые им давали вожди. Жизнь оказывалась сильнее теоретиков. Конечно, для привлечения левых партий или отдельных их членов к конституционному большинству, обстоятельства были благоприятней, чем раньше. Слева теперь понимали, что эта Дума была самою левою, какую в то время себе было можно представить, что она была последнею ставкой их собственного участия в Думе: при неудаче ее — государственного переворота, который бы надолго, устранил их из Думы, избежать было нельзя. Потому слева выдвинули очередной лозунг: «Думу беречь». «Беречь Думу» — не значило правительству во всем уступать. Нельзя было, например, для сохранения Думы — согласиться существовавшее политическое положение еще ухудшать. Но о таком ухудшении тогда пе было речи. Законопроекты Столыпина, какими ом недостаточными они ни казались, все же положение улучшали. Потому на них сговориться был-о возможно. Не все шли на это с равной готовностью. На левом фланге Думы сидела наиболее организованная фракция — соц.-демокра- ты; они были воспитаны на международной социал-демократии и ставили перед собою не столько русскую, сколько мировую проблему. «Правового порядка», обеспечения «прав человека» европейские соц.-демократы уже не ценили. Ведь они это имели. Классическое народоправство, общее избирательное право, ответственное министерство, независимый от политики суд — в их глазах представлялись только обманом, благодаря которому социальные верхи властвуют над народными массами. Эти взгляды они перенесли на Россию. С «парламентским кретинизмом», с господством «буржуазии» надо было покончить революционным ударом, благо именно в России есть готовый для этого материал. «Беречь Думу» они не собирались. Укрепление конституционного строя в их план не входило; оно могло подорвать пафос, а потому и шанс Революции. В «'Думе» они нашли только средство поднимать революционное настроение и организовывать крушение власти. Перед нею доллша шла стоять именно эта задача. Успех провового порядка, аграрная реформа Столыпина могли вырвать из под Революции почву, н потому их пе соблазняли. Эту точку зрения в день декларации и высказал Церетелли. Если бы все левые партии Думы так смотрели, Дума, как парламент, существовать не могла бы и с ней нечего бы было тянуть. Но дру- гие, даже социалистические, революционные партии (трудовики, с-р., нар. социалисты) не смотрели так прямолинейно. Они хотели Думу беречь, и от проведения хотя бы некоторых полезных для России реформ через Думу конституционным путем пе отказывались, ^десь для них лежал путь к соглашению с центром. Знаменательно, мт° в первый период большевистской победы это им всем вменилось г> вину. Одни «большевики» в этом отношении считали себя «без гРеха», За то они и оказались в неожиданном родстве с Самодержавием и его прежние слуги могли, оставаясь собою, с ними работать. Позиция лее других левых партпй напоминала двойственную иози- Дню самих кадет в 1-ой Думю: они тоже качались между конституционным и революционным путем, стремясь «сочетать оба противоположные пафоса». По конкретным вопросам при голосованиях р. Дуже, они решались итти вместе с кадетами. Но все ухищрения Милюкова превратить этот факт в прочное большинство*), чтобы «оно существовало также и сознательно, на почве состоявшихся соглашений» не удавались. Соглашениям обыкновенно мешают вожди, не солдаты.’ К счастью, депутаты не всегда своих лидеров ?слушали и урокам думского опыта стали верить больше, чем призывам партийных газет. Но обучение на этой дороге требовало более времени, чем было этой Думе судьбою отпущено. * * Тем, кто считал думской задачей только поднимать революционное настроение, в этом было трудно мешать. Думская трибуна была в пх распоряжении; воспрепятствовать возбуджающим предложениям и речам было нельзя. Но поучительно сопоставление. Первая Дума перед собою этой цели не ставила; напротив, она хотела укрепить, расширить свои полномочия. А между тем вся ее работа революционное настроение в стране так подняла, что население, как будто, забыло уроки забастовок, восстаний, погромов и репрессий. В массах опять росло возбуждение, напоминавшее 1905-ый год. Во Второй Думе было совершенпо другое: левая часть Думы не верила в целесообразность конституционных путей, старалась это свое убеждение внушить населению, открыто звала его на помощь себе; но из этих стараний ничего не выходило. Настроение в .стране, несмотря на такие призывы, не поднималось. Это отметил далее Коковцев, который выралсал удивление: «Каким образом возмутительные думские речи не вызывали открытых революционных выступлений улицы?»**) Отсутствие «выступлений» можно было бы объяснить репрессивной энергией власти; по ведь не только не было «выступлений», а само революционное «настроение» продолжало итти постепенно на убыль. Потому и реакция страны на разгон 2-ой Думы, сопровождавшийся государственные переворотом, сужением избирательных прав и арестом целой соц.- демократической фракции, нельзя было сравнить с впечатление;»! от совершенпо законного роспуска Первой. Когда левые ораторы Второй Гос. Думы расточали свою революционную фразеологию, народ в ответ только «безмолвствовал». Он поучался не словами, а фактами. Первая Дума иллюстрировала «слабость государственной власти». Депутаты могли беспрепятст^ венно и безнаказанно -ее поносить; моглп запрещать представителям ее говорить, гнать их с трибуны, требовать их увольнения. В глазах масс создалось впечатление, что правительство перед Дуи°й бессильно. Близость победы поднимает дух у бойцов и плодит пи —I———(— *) Передовая «Речи» — от 22-го мая. **) Коковцев, — Из моего прошлого, стр. 285. новых сторонников. На это время теперь миновало. Когда была распущена Первая Дума, свое действительное бессилие перед властью доказала уже она. Более никто уже не видел в Думе руководителя революционным движением. Жизненным фактом сделалось бессилие думских ораторов, когда они сходили с конституционных путей и надежды возлагали на Революцию. Таким речам могли аплодировать, но за ними не следовали. Чем дальше ораторы отходили ,от «конституционной дороги», чем горячее взывали к верховной «воле народа», тем нагляднее становилось, что Дума за ними не хочет итти, и что их призывы к стране не вызывают сочувствия. Бесцельность таких выступлений, конечно, их -устранит?» пе могла. Революционные созвучия не исчезли в стране; кое-кому в ней подобные выступления нравились. Находились ораторы, которые на этой дороге искали личных успехов и популярности. Их речи не соблазняли, но не проходили бесследно для судьбы самой Думы. По старой памяти, власть их боялась. Враги Думы пользовались такими речами, чтобы дискредитировать Думу, ее Председателя и даже покровителя Думы — Столыпина. В «Красном Архиве» напечатана любопытная переписка Государя cio Столыпиным по поводу довольно невинных и уже совершенно безвредных образчиков левого красноречия; она любопытна лпшь тем, что показывает, какими пустяками пмели время и охоту наверху тогда заниматься*). Революционное красноречие 2-ой Думы — область не политики, а стилистики, уровня культуры и воспитанности отдельных людей. Влияния на поведение и даже настроение населения подобные речи иметь не могли. Я и не буду о них говорить. Остановлюсь только на тех предложениях, которые левыми в Думу вносились, но которым сама Дума должна была вынести определенное постановление, т. е. сделать какой-то политический акт. Здесь могло происходить и происходило испытание ее собственной конституционной лойяльности. Такие предложения моглп Думу взорвать п от иих надо было ее оберегать. ** Значительная доля таких предложений для Думы не представляла опасности и о них скоро забыли. Начались они с первого Дня. В главе YII я рассказывал о предложениях создавать Комиссии, чтобы «кормить голодающих» или «бороться с безработицей», предоставляя им функции правительственной власти. Опасности Для государства они не представляли; создание их было бы безре- 5Ультатной демонстрацией. Они не смогли бы ничего «сделать без С0Действия власти. Достаточно было не обращать на них внима- цШг, 4TOQH бе.ссилие их обнаружилось. Но правительство так фило софски-равнодушно на них не смотрело. Во-первых, они были все же попыткой «явочным порядком» захватывать власть, что напоминало «свежее предание» революционной эпохи. Во-вторых, при нескрываемом старании левых партий использовать Думу, чтобы население «революционизировать», такие комиссии, при непосредственном общении их с населением давали для этого п возможность и повод. Враги Думы не упускали случая обратить на это впимание Государя, и он сейчас же подчеркивал это Столыпину. Так он иисал ему 31-го марта: «Газетные слухи о решении Комиссии о безработных (председатель Горбунов, а секретарь Алексинский) вступать в прямые сношения с рабочими также наводят на размышления»*). Конечно, со стороны Комиссии все это было покушением с негодными средствами. «Исполнительная власть» никого из «посторонних» в помещение Думы не допускала. Переписка об этом Столыпина с Головиным, который в этом видел нарушение прав ему, как председателю, предоставленных, не привела ни к чему; если бы даже оп был вполне прав по тексту законов, — что молено оспаривать — то фактическая власть была пе. у него. Создание думских исполнительных Комиссий, поп таком соотношении сил, было бы одним балаганом. Если левые партии все же вносили свои предложения и иногда на них энергично настаивали, то у (этого были мотивы иного порядка. Левые играли бюз проигрыша. Они надеялись, что другие партии не допустят образования подобных комиссий во имя «законности». Тогда -они будут их обвинять в «несо- чувствии» голодающим и безработным, в том, что они помешали притти им на помощь. Если нельзя поднять в стране «революционного настроения», то молшо, свести партийные сч)еты с «соперниками», и им «наложить». Это обычная тактика, которой при других обстоятельствах держались и сами кадеты, да и все «освободительное двилсение» по отношению к либеральным: начинаниям власти. Я не буду припоминать всех таких предложений, которые к концу так приелись, что на них уже не обращали внимания и даже иногда голосовать забывали. Все шло по шаблону. Так 12-го aime- ля было впесеню предложение о назначении Комиссии для расследования действий властей по поводу запроса о Рижских застенках. 24-го мая — о «посылке такой лее думской Комиссии в Озургетский уезд. Кутаисской губернии». Это были не бомбы, а простые шумихи которые перестали пугать. Перейду к подлинным бомбам. :h Первая бомба была подложена под бюджетные прения. Они представляли исключительный интерес. В бюджете заключалось я очень реальное конституционное право Госуд. Думы и уязвимое месте правительства. Правда, бюджетные правила, (составленные таким знатоком дела, как Витте, приняли меры, чтобы обезвредить «враждебные» действия Думы и не позволить ей по произволу «остановить» жизнь государства. Но Дума все-таки получала возможность начать борьбу со злоупотреблениями власти конституционным путем. Она, по обыкновению, лсаловалась на недостаточность нрав, которые ей были даны; не мирилась с тем, что не могла просто вычеркивать расходов, основанных на «легальных титулах» (ст. 9), а должна была их изменять только в общем порядке (ст. 10). Она не ценила, какое громадное право даже этим она получала; оглашать, опротестовать и атаковывать архаические, иногда комические легальные титулы. Дума могла вынести на Божий -свет много курьезов, о которых не подозревало общественное мнение, и которые 'само правительство публично защищать не решилось бы. Наконец, не были тайной недостатки финансовой нашей системы; преобладание косвенных налогов, в том числе таких, как впнныи налог, неравномерность прямого обложения, и такие льготы земле- Бладельцам, которые были бы совсем неприличны, если бы не компенсировались хотя бы отчасти земским обложением. Все. это было известно из литературы и публицистики. Но одно дело критика, другое практическая постройка бюджета на других основаниях. В этом отношении партии были беспомощны и винить их за это было нельзя; это превышало их подготовку. Но для критики рассмотрение первого бюджета давало такой материал и такой резонанс, которых еще никогда не бывало; недаром единственным сколько-нибудь серьезным доводом против слишком длинного мелсдудумья была невозможность рассмотреть бюджет в законном порядке. Потому то постановка бюдлсета перед 2-ой Гос. Думой стала «событием». Хотя по тексту закона бюджет тотчас сдается в «комиссию» для ознакомления с ним, Министр Финансов счел нужным выступить с длиппой речью. Мемуары Коковцева сообщила, что «го речь была пе только прочтена в Совете Министров, но сообщена Государю. Естественно, что по ней должны были открыться и прения. В Думе было мало людей готовых для них. Позднейшие бюджетные Комиссии Думы образовали кадры «специалистов», которые научились разбираться в бюджетных вопросах; в них были пе только теоретики, как, например, бессменный председатель бгсд- йет-Щой Комиссии — Алексеенко, бывший профессор финансового права, но и те диллетанты, которые своими способностями, трудолюбием и добросовестностью, как Шингарев, овладели предметом. ^ эпоху 2-ой Думы они еще бродили впотьмах; более сведующие- ® Финансовом отношенп люди, как Струве, Булгаков, сосредоточили УДары на недостаточности бюджетных прав Думы. Единственным квалифицированным оппонентом Коковцеву предполагался, естественно, Кутлер*). Кутлер был способный чиновник финансового ведомства, отставленный за «проект» о «принудительном отчуждении». Как «пострадавший», он был принят в кадетскую партию, и проведен в депутаты по Петербургу. Такой вольт-фас вызвал против пего раздражение прежних его сослуживцев и ставил его самого в фальшивое положение, когда в Думе его противники оглашали бумаги прежнего времени, им когда-то подписанные. В -своих «Воспоминаниях» Коковцев говорит о его перемене без злобы, но с изумлением. Разгадка ее в психологии Кутлера, как бюрократа, привыкшего следовать инструкциям, которые начальство дает. Он был только техником. Как раньше он добросовестно исполнял задания Министерства Финансов, так в Думе следовал директивам нашего Центрального Комитета, а после 1918 г. — указаниям большевиков. Он всем мог быть полезен, как техник. Но задача, которая 20-го марта выпала на его долю, была ему не по плечу. Кроме того, как бывает с людьми, перешедшими в лагерь противника, он не смог удержаться в разумных «пределах». Его выступления по бюджету не удались. Достаточно перечесть длинную речь Кутлера в заседании 20-го марта, реплику Коковцева и Столыпина, п главное ответную речь Кутлера 23-го марта, чтобы это увидеть. Неудивительно, что обрадовались те, кто боялись его выступления. Государь писал своей матери:**) «Престиж правительства высоко поднялся, благодаря речам Столыпина, а та клее Коковцева. С ними никто в Думе не может справиться, -они говорят так умно и находчиво, а главное — одну правду. Кутлер — подлец, совсем провалился». Что лее придумали в этот ответственный и трудный для Думы момент ее левые партии? Они явились с предложением отвергнуть бюджет без рассмотрения. Такое предложение было сделано тремя социалистическими партиями: с.-демократами, с.-революционерами и народными социалистами. С.-д. так формулировали заключительную часть своего предложения: «Государственная Дума, не желая брать на себя ответственность за финансовую политику правительства, отказывает в утверждении росписи государственных доходов и расходов на 1907 год без передачи ее в комиссию». •—* 1— *) Жуковский и Стецкий выступили не без успеха па специальному вопросу о Польше. *?) Красный Архив, т. 22. С.-р. не желая от них отставать внесли аналогичное предложение: «Не желая предоставлять правительству средства для борьбы с народом и не желая поддерживать выгодное для правительства заблуждение, будто бы государственное хозяйство ведется под контролем народных представителей, предлагаем отвергнуть представленный законопроект о росписи доходов и расходов, не передавая его в Комиссию». Наконец, нар. соц., в лице Волк-Карачевского, заявили, что «лока призрачность бюджетных прав Гос. Думы остается как есть... от утверждения сметы мы воздержимся». Если бы Дума пошла за этими предложениями и отвергла бы бюджет, не передавая его даже в Комиссию, это не могло бы не повести за собою заслуженного роспуска. Ни о каком сотрудничестве такой Думы с правительством речи быть не могло бы. Дума уклонилась бы и от своего долга перед страной. Кутлер свою первую речь закончил справедливым указанием на долг народного представительства: «Мы должны, наконец, подвергнуть весьма тщательной критике ту часть росписи, которая подлежит нашему свободному рассмотрению, и только тогда, когда мы все это сделаем, только тогда можно будет сказать, что мы исполнили долг народных представителей. От результатов же нашей работы будет зависеть решение вопроса о том, существует ли в действительности в России народное представительство». Было, конечно, проще и легче отвергнуть все, не рассматривая, но такая Дума была бы ни на что не нужна. Рекомендуемый Думе шаг был плохо совместим и с ее желанием расширить права народного представительства и с претензией одним своим вотумом вычеркивать расходы, основанные на существующих законах. Если Дума сочла бы себя в праве без рассмотрения отвергнуть весь бюджет целиком, она была бы, конечно, слособна вычеркивать все те расходы, которые могли ей не нравиться: на полицию, на войско, на содержание нужных для государства властей, не интересуясь вопросом, чем и как их заменят. Предложение отвергнуть бюджет без сдачи в Комиссию носило поэтому несерьезный и попросту хулиганский характер. Как назвал Струве, это было бы «беспредметной бюджетной демонстрацией», ке больше. Но в смысле возможных последствий оно было первой бомбой, подложенной под Думу. Оно исходило, как я указывал, от трех социалистических партий; трудовики в этом вопросе от них отделились, о чем 23-го марта сказал в своей речи Березин. Это было характерно, как признак отсутствия у всех левых общей обдуманной тактики. Кадеты предложение отвергнуть бюджет, как неконституционное, энергично оспаривали. Стычки левых с кадетами приобретали порой острый характер. Алексинский утверждал, что «паилучшая тактика в бюджетном вопросе не та. которую предлагают Кутлер и Струве; их тактика сводится к пустому времяпровождению и объясняется желанием заключить, хотя бы и на невыгодных для народа условиях, соглашение со старым порядком». С.-д. Зурабов по- адресу кадет говорил: «Если вы не желаете под нашей резолюцией подписаться, если вы желаете непременно оказать доверие правительству, принявши его бюджет, то имейте тогда смелюсть сказать всей стране, что вы в стенах этой Думы ведете политическую игру за счет народа». Это была передержка уже потому, что пока речь шла не о принятии бюджета, а только о предварительном его рассмотрении в Комиссии Думы, Струве упрекал соц.-демократов, что они внесли свое предложение. «в глубине души рассчитывая на то, чтк> мы этого жеста не сделаем и дадим им возможность за это нас обличать в отсутствии демократизма. Это я называю политической игрой на чужой счет». После 4-дневных прений, 27-го марта, передача бюджета, в Комиссию состоялась большинством голосов. Правые голосовали вместе с кадетами, хотя отдельные их ораторы (третьего сорта), Келеповский и Крупенский, сочли уместным по этому поводу тоже обрушиться на кадет. Келеповский обвинял их в служении «капиталу» «вместе с тайным вдохновителем партии народной свободы, творцом Портсмутского договора, Вигге»; а Крупенский напал за «подписание ими грязной прокламации Выборгского воззвания»*' Но ни Келеповский, ни Крупенский не были серьезными политиками: Келеповский в Думе был «хулиганом» правого лагеря, а Крупенский был на своем месте для устройства в Думе «парикмахерских», «банкетов» и других не политических предприятий. Он был отменно плохой спорщик и оратор’. Как бы то ни! было, эта первая бомба левых не взорвалась. Ее во время потушили. На потому нельзя без изумления читать строк Манифеста о роспуске, посвященных бюджету: «Медлительное рассмотрение Государственной Думой росписи государственной вызвало затруднение в своевременном удовлетворении многих насущных потребностей народных». Эти слова не только неправда, они возлагают на Думу чужую вину. По закону (ст. 1 бюджетн. правил) все сметы на 1907 г. должны были быть внесены в Думу не позднее 1 октября. Никакой закон не мешал собрать Вторую Думу в нужное время. Можно не осуждать правительство, что оно не сделало этого; причины для этого были. Но это создало необходимость пребегать к ст. 14, т. е. к временному применению предыдущей росписи, несмотря на происходящие от этого неудобства. Возлагать же за это ви'иу па медлительность Второй Гос. Думы, представляет такую неправду, которую стыдно было подносить к подписи Государю. Гораздо более серьезна вышла вторая по времени бомба, связанная с закопом о контингенте. Эта бомба такого откровенно хулиганского характера., как бюджетная, не носила. Речь шла не об отказе в контингенте без его рассмотрения, как это предлагали с бюджетом; закон о контингенте был рассмотрен комиссией; практических последствий для обороны страны отказ в контингенте иметь бы пе мог. Ст. 119 Осн. Зак. предоставляла Государю право, если новый закон, при заблаговременном внесении его в Гос. Думу, не будет издан до l-ito мая, призвать на службу необходимое число людей, «только пе свыше призванных в прошлом году». Фактически контингент прошлого года был на 6.000 человек больше, чем тот, который испрашивался. О другой стороны, нельзя было не согласиться, что внесение в Думу законопроекта только 8-го апреля, когда 18-го апреля начинались пасхальные каникулы, и таким образом, предоставление на его рассмотрение всего 10 дней, — нельзя было добросовестно считать «заблаговременным его внесением». Внесение правительством законопроектов в Думу фактически началось с 6-го марта, т. е. более чем за месяц до 8-го апреля и Военный Министр должен был или: поторопиться с своим контингентом, или взять на себя ответственность за сохранение контингента прошлого года. Словом, контингент мог бы быть ДуМой непринят и без того, чтобы это стало «конфликтом». Но когда мотивом отказа стали указывать нежела- иие дать этому правительству военную силу — такой отказ, очевидно, устранял возможность работы с подобною Думой. И тем не менее, на этот раз и трудовики и крестьянский сЮтоз пошли вместе с социалистическими партиями. От всей Комиссии, которая была за принятие контингента, докладчиком был Кузьмин-Караваев, но от ее меньшинства, которое стояло за его отвержение, был особый Докладчик — трудовик Карташев. При таком настроении против закона было обеспечено более 200 голосов; кадеты же вместе с правым флангом такого числа не достигали. Вопрос был бы решен «беспартийными» и прежде всего, голосами польского кола. Это была дисциплинированная группа, жотюрая голосовала, как одив человек (их было 46), очень замкнутая, в намерения которой бы40 ло трудно проникнуть. Все попытки частным образом разузнать, что они нам готовят, встречали неутешительный ответ, что они еще пе решили. Если бы они стали голосовать против контингента, то противников его оказалось бы 250, то-есть уже несомненное большинство Гос. Думы. Так неожиданно и грозно был поставлен вопрос о дальнейшем ее существовании. Заседание 16-го апреля (при закрытых дверях) открылось в очень повышенном пастроении. Можно было опасаться, что оно будет последним заседанием Думы, что она добровольно сама себя распускает. За неделю до этого Головин -имел аудиенцию, в которой Государь ему ставил в рину его излишнюю терпимость к резкостям отдельных ораторов, и потому старался теперь их предотвращать. Вое это Думу нервировало. Когда Военный Министр, в общем благорасположенный к Думе, возражая против предложения упразднить «денщиков», сказал слишком громким, неожиданно сорвавшимся гол1(>сом, что об этом не может быть рнаверстать это личным успехом в стране, судить не могу. Тем более, что при инциденте я не присутствовал. Я в канцелярии корректировал свою стенограмму, когда кругом послышался топот шагов; это депутаты выходили из залы и я узнал, что случилось. Инцидент относился к категории словесных излишеств. И удивительно: настроение Думы было тревожно, Председатель ждал инцидентов, то и дело ораторов останавливал, и левых, п ираьых, останавливал даже Зурабова, грозил егс лишить слова, чем вызвал замечание 'слева: «Вы пристрастны!» — а настоящий инцидент все-таки «прозевал»: у каждого может быть минута рассеяния, которая способна иногда привести к катастрофе. Я не слышал речи Зурабова и не могу судить о беспристрастии тех, кто уверял, что весь ее тон был повышенно-вызывающий; но и без этого тона слов Зурабова Председатель не должен бы был пропустить без замечания. Вот заключительная краткая выдержка из стенограммы этого инцидента: Зурабов: — «Наша армия в самодержавном государстве не будет никогда приспособлена, сколько бы с этих скамей ни говорили, в целях внешней ооброны; такая армия будет великолепно воевать с нами и нас, господа, разгонять и будет всегда терпеть поражения па востоке. (Крики справа: неправда, врешь, вон отсюда,!). Пуришкевич (Бессарабская губ.) (с места). Вон отсюда, вон . . . Зурабов (Тифлис). И разгонят вас, господа, и всегда будем терпеть поражение п на востоке... Голоса (справа). Вон отсюда... Убрать его отсюда!.. Он оскорбил русскую армию... Убрать его отсюда, г. Председатель. Председатель. Никому из здесь присутствующих не позволяется делать замечание председателю. Позвольте, вас просить, и оратор, не высказываться так, так как это ни на чем т основанное убеждение. Головин слишком поздно очнулся, но хотел дать возможность Зурабову исправить то, что он сказал. Председатель: Господа, я не сомневаюсь, что г. Пуришкевич и некоторые другие, которые здесь так взволновались речью оратора, очевидно, его не поняли. Голоса (справа): Поняли, очень хорошо поняли. Председатель: Я не сомневаюсь, что г. оратор никогда в мыслях не имел сказать, что наша русская армия будет всегда терпеть поражения. . . Пурпшксвпч (о места): Я не сомневаюсь ни на одну минуту, что вы так. думаете, что вы так верите, и что это так. попу сть он это скажет. Председатель: Я вам слова не даю. Вопрос исчерпан. Пока шли эти пререкания, Рпдигер встал во весь рост и за ним вся ложа Министров, где сидело много генералитета. Они ждали, что будет дальше. Но когда Головин объявил, что вопрос исчерпан, они демонстративно покинули зал. Шум усилился. Головину ничего не оставалось, как прервать заседание. Об этом мне рассказали те, кто вышли из зала и я вместе с ними пошел в кабинет Председателя; там собрались депутаты, а Головин по телефону говорил со Столыпиным. Положение было остро. Вопрос о «контингенте» отошел на задний план. Левая бомба, наконец, взорвалась и по нелепому поводу. Была сказана обидная несправедливость но отношению к армии. Оскорбительная фраза, что паша армия будет всегда терпеть поражения была беспрепятственно сказана в Думе. В лице армии был оскорблен Государь, как ее «Державный Вождь» (^ст. 140 Осн. Зак.). Все это «сделалось при попустительстве Председателя Думы. Конечно, Головин был виноват только в онлошности, не в сочувствия оскорблению. Но что делать теперь? Об этом и шел разговор Головина со Столыпиным; но репликам было понятно, в чем их разногласие. Головин шел на все, что зависело от него; предлагал лишить Зурабова слова, сказать речь в честь нашей армии и т. д. Столыпин требовал жеста, который шел бы от Думы; т. е., постановлением Думы устранить Зурабова от заседания. Головин боялся, что на это большинство Думы не пойдет и его предложение тогда только усугубит оскорбление армии. Телефонный разговор прекратился; стали зондировать почву у партий. Выяснилось, что для «устранения» большинства не найдется; даже поляки так далеко ке шли. Выхода пе было. Друзья Головина, нам предсказывали, что в критический для Думы момент он окажется на высоте положения. Он это в данном случае доказал тем более, что считал себя самого виноватым. Зная, что Дума за ним не пойдет, решил ее взять врасплох. Он возобновил заседание, не предупреждая о том, что будет делать и обратился к Думе со следующей речью: «Во время, перерыва я ознакомился со стенографическим отчетом, в котором значится речь члена Думы Зурабова. Из этого отчета я с несомненностью пришел к заключению, что члеп Думы Зурабов позволяй себе по отношению к нашей доблестной армии такие обидные выражения, которые являются безусловно недопустимыми в Государственной Думе. Такой поступок члена Думы Зурабова, допустившего обидные выражения по отношению к русской армии, я считаю невозможным оставить без последствии, и поэтому считаю необходимым лишить члена Думы Зурабова слова и делаю ему замечание. Я предлагаю Государ> ственпой Думе для того, чтобы не могло быть сомнения, что Государственная Дума, как один человек, не может сочувствовать высказыванию обидных слов по отношению русской армии, выразить своим постановлением, что она вполне ко мне присоединяется и считает безусловно правильным лишить члена Думы Зурабова слова и сделать ему от Председателя Думы замечание (Бурные аплодисменты справа и центра). Ставлю на баллотировку следующее предложение: Признает ли Дума лишение см- 1ва члена Думы Зурабова правильным?». Головин этой речыо себя пе щадил: признавал, что со словами Зурабова ознакомился только по стенограмме; несмотря на своп неоднократные предыдущие заявления, что он один заседанием руководит, он ставил на голосование Думы вопрос о правильности своих собственных- действий. Но подменив вопрос о порицании Зурабову вопросом об одобрении Председателя, он смешал партийные карты; Дума его одобрила, следовательно, как будто осудила Зурабова. После резкого столкновения с Церетелли, которому Головин по этому поводу говорить не позволил, заседание было закрыто до завтра. Можно было надеяться., что инцидент этим исчерпан. Но вечером произошел coup dc theatre; какая то Комиссия работала вместе с представителями Министерства; их вызвали по телефону и вернувшись они сообщили, что им приказано было уй- т.1. Это показало, как серьезно положение Думы. Ночью, в 12 часов к Головину приехал Петрункевич с Набоковым и убеждали его ехать к Столыпину. И вот он, «второе лицо в государстве», не пожелавший когда-то Столыпину сделать визита, чтобы этим себя не унизить, к нему в час почи поехачТ. Столыпин ему посоветовал*) повидать Ридигера, который на другой день будет у Государя с докладом и сам устроил Головину на утро свиданье с ним. Головин привез ему стенограмму и объяснил, как было дело. Ридигер «счел инцидент исчерпанным вчерашним постановлением Думы и отношением к нему Головина». Так пишет Головин. Повидимому, это пе все. В письме Столыпина к Государю от 17-го апреля, совет, который Столыпин дал Головину, изложен иначе: «На вопрос Головина, что я советую ему делать, я сказал ему, что Дума в глазах правительства покажет желание удовлетворить армию, если: 1) примет переход к очередным делам с •выражением уважения к доблестной русской армии и уверенно- era в беззаветной ее преданности Родине и Царю и, 2) если Головин завтра же сделает визит генералу Ридигеру с извинением за происшедшее*). Я помню, что когда Головин рассказывал депутатам и лзбира- телям об утреннем визите к Ридигеру, он не скрывал, что принес ему «извинения». Что же касается до предложения баллотировать формулу перехода с выражением уважения к армии, то на это Головин ь1е решился. Это оказалось и ненужно. Удовлетворение армии дала очень хорошая речь докладчика Кузьмина-Караваева, который заступился за армию и выразил надежду, что «Государственная Дума, какое бы она ни приняла решение, уйдет после сегодняшнего заседания под впечатлешем сознания того, что русская доблестная армия не заслужила тех упреков, которые -ей бросались. Эта армия в прошлом много и много сделала. Много она сделала и на полях Манджурии, много сделала там «серая скотинка». Сожалейте искренно о том, что там произошло, бросайте упреки тем, кто заставляет войско поступать вопреки его назначению, но берегите войско и не бросайте ему упреки за то, что оно верно исполняет свой долг». А сам Головин закрыл заседание такими словами: «Вчера мы были свидетелями печального инцидента в Государственной Думе. По отношению к нашей доблестной русской армии было высказано здесь такое мнение, которое, конечно, должно быть признано для нее обидным (шум слева). Я считаю, что наша армия всегда отличалась самоотверженностью в исполнении тяжелого долга, всегда отличалась высокою дисциплиною, непоколебимою преданностью отечеству и своему верховному вождю (бурное одобрение справа). Такие достоинства армии признаны всеми и, конечно, заслуживают только похвалы и уважения, и очевидно, что Государственная Дума протестует против тех выражений, неудобных по отношению к русской армии, которые были высказаны здесь одним из членов Думы (громкие аплодисменты справа и в центре). Таким образом, я полагаю, что за принятием означенной формулы перехода к очередным делам, отпадают все остальные поправки и вопрос нужно считать уже исчерпанным». В речп Головина оказалось все, чего требовал Столыпин, кроме «голосования Думы». Но на это закрыли глаза. И правые, предложившие соответствовавшую такому его желанию формулу, не стали настаивать на ее голосовании. Они подчинились Наказу ц ограничились голосованием только той безобидной формулы, ко- торая была предложена раньше думской Комиссией41). Сам зке законопроект о контингенте был принят большинством 193 голосов против 129 — под крики «браво, браво. Бурные аплодисменты в центре и справа». Воздержавшихся было много, но Головин пх считать отказался, «так как они не могут иметь влияния на результаты баллотировки». Так кончился этот злополучный вопрос, едва не приведший к роспуску Думы. Он кончился «благополучно», но не бесследно. Все партии Думы потерпели крушение и затаили друг па друга досаду. Более, всего пострадали зачинщики соц.-демократы. Не только их предложение об отказе в контингенте, которое, как будто могло бы пройти, — провалилось: нз 200 голосов, на которые они имели право рассчитывать, они собрали всего 129. Это бедой еще пе было; они в душе могли быть этому рады. Но выходка Зурабова привела к шумным овациям в честь нашей армии и в лишению его слова под одобрение Думы. Этого они не прощали ни своим левым товарищам, которые недостаточно их поддержали, ни шдетам, которые определенно против них выступали. Оли их упрекали, что они унизили Думу, ее достоинство не охранили. Но и кадеты остались глубоко недовольны. В инциденте Зурабова виновать был не столько ол сам, во всяком -случае, не только он сам, сколько поведение кадетского председателя. Если слова Головина, которые он потом говорил в пользу армии, были искренни, то они не вязались с предыдущим его равнодушным отношением к речи Зурабова. Так или иначе, он был виноват; или тогда, когда председательствовал, или тогда, когда свою оплошность вымещал на Зурабове. Кадеты негодовали на правых, которые подчеркнули скандал, а не дали ему пройти незаметно. Были недовольны и левые партии, которые ааянили о своем голосовании против контингента, а потом, испугавшись роспуска Думы, массой предпочли от голосования воздержаться. И они, чтобы себя оправдать, вступались за униженное якобы Головиным и кадетами достоинство Думы. Положение лично Головина было тяжкое; все. его делали козлом отпущения за свои же ошибки. Он не мог этого не сознавать. Он себя показал таким, каким был: ненаходчивым и неумелым, но преданным делу до самопожертвования. Он все в себе скрыл. Могл.и торжествовать и -злорадствовать правые: их бурное и, но общему правилу, недопустимое вмешательство в ход заседания, их «скандал» на этот раз оказался оправданным. Дума дала им в дальнейшем козырь против себя. II они, однако, им не воспользовались -и кадет во всем поддержали: JQ стали настаивать на голосовании ими же предложенной формулы, удовольствовавшись речью Головина и аплодисментами Думы. И они и правительство в этот момент явно Думу спасали. Но они немедленно получили (случай, увидеть, как №> непрочно. Левые партии хотели «реванша», чт^бы себя за свой провал вознаградить; многие из кадет по старой привычке были склонны им в этом помочь. Этим объясняется тот печальный инцидент, который произошел в открытом заседании Думы, вечером того же самого дня, когда утром в закрытом заседании был принят контингент. Об этом инциденте, т. е. о незаконном и бессмысленном принятии закона об отмене военно-полевых судов, не стоявшего на повестке, я мворил в IX-ой главе. Это было сделано в угоду обиженным левым И так как в вопросе о контингенте наиболее активную роль против соц.-демократов сыграли Головин и Кузьмин-Караваев, то именно они оба помогли левым в реванше, «шаркнули левою ножкой», как шутя: выражался гр. Бобринский. Еще многому жизнь должна была нас научить. За этими двумя крупными бомбами меркнет маленький инцидент того же самого рода, о котором упоминаю лишь для полноты. Это предложение отвергнуть кредит на завершение продовольственной кампании 1905-1907 годов, который испрашивался в размере 17 с половиной мил л. рублей. Бюджетная л продовольственная комиссии предлагали этот кредит утвердить, «обязав правительство представить полный отчет предположенной операции к 1 январи 1908 г-ода». Отличие этого предложения от бюджета и контингента было в том, что деньги испрашивали на дело очевидно нужное для самого «населения», а не для «борьбы с -ним». Этот кредит был испрошен еще у 1-ой Думы в размере 50 миллионов рублей; она тогда отпустила только 15, предоставляя остальные просить дополнительно. Это был тот единственный закон, который оказался приведен в исполнение до конца 1-ой Думы. Дума была распущена, продовольственная кампания продолжалась, деньги расходовались и для покрытия этой кампании испрашивалось теперь 17у2 милл. Соц.- Демократы, соц.-революционеры и тр/удойики предложили кредит" отклонить, т. к. правительство обещанного отчета о всей кампании еЩе не представило, и честности правительства они не доверяли. Это было как бы дополнительной мерой к их предложению, отвергнутому Думой 9-го марта, о передаче всего продовольственного дела в РУки думской Комиссии. Они были правы в том смысле, что деятельность правительст- по продовольственному делу вызывала справедливые нарекания. Все ораторы во всех падежах .склоняли имена Гурко — Лидваля, Подчеркивали, что общего отчета представлено еще не было, что "^Мая постановка продовольственного дела требовала серьезпого Улучшения и т. д. Но было ли возможно из-за этих соображений взять на себя ответственность отказать в кредите, ударив по населению? Так кадетскими ораторами — Шингаревым, Родичевым и Струве и был поставлен вопрос 11-го мая, когда он рассматривался. «Отказать в кредите, — говорил Шингарев, — значит внести лишнюю долю горя п страдания в то население, перед которым мы ответственны». . . Родичев разразплся страстною речью: «В России не найдется такого представительства, которое скажет: денег за поставленное народу мы пе заплатим, потому что мошенничал, быть может, Гурко. Пусть сто Гурко смошенничали. Этот хлеб принадлежит тем, кто возделывал его своими руками, кто вдвойне несчастен... Одному несчастью иметь в составе правительства лип вроде Гурко, вы хотите прибавить другое, хотите убить веру в честность всего государства России». При голосовании ассигнование было ^принято большинством 176 голосов против 149. Поучительно, что польское коло на этот раз от голосования воздержалось. За принятие закона были следовательно поданы голоса и левых партий, которые раскололись на лтом. Так происходило постепенное отрезвление Думы. Перехожу к последнему п самому провокационному акту з жизни Гос. Думы, который проявился в наиболее чистом виде. Это законопроект об амнистип. Никто не мог сомневаться, что получить амнистию этим путем было нельзя. Основные Законы (ст. 23) делали ее «прерогативой Монарха». Перед их изданием в 1906 г. кадетами, действительно, был изготовлен законопроект об амнистии. Но когда Основные Законы были опубликованы, сами кадеты ему уже не дали хода. Дума пошла легальным путем — обращения к Монарху в думском адресе. В амнистии ей было отказано; можно ли было надеяться, что Монарх, который не захотел дать амнистип своею властью, даст ее тогда, когда ее ему поднесут в форме закона, н.е считаясь с нарушением его прерогатив? И что Гос. Совет поддержит этот законопроект не только протпв прерогативы Монарха, но и против уже высказанной его волп? Это было так ясно, что когда 7-го марта был внесен законопроект об амнистии, все поняли, что это только демонстрация, оправдание себя перед избирателями, но не серьезный проект1. Й амнистия лежала без движения до второй половины мая. Конечно, наиболее обычным и классическим способом всякий законопроект хоронить была его сдача в Комиссию. Но в данном случае именно это бы было опасно. По конституции (ст. 57 Учр. Гос. Думы) законопроект думской инициативы сдавался в Комиссию только тогда, когда Дума основные положения его одобряла. Правда, от этого не раз отступали; сдавали законопроекты в Комиссию, как материал, без обсуждения и одобрения их. Но так как были все основания предполагать, что правительство будет возражать против конституционности такого закона, против нарушения им привилегии Монарха, то нужно было предвидеть, что самая его сдача в Комиссию будет им истолкована, как его одобрение1 и потому станет конфликтом. Чтоб его избежать, оставалось бы голосовать против сдачи в Комиссию; но тогда, конечно, слева стали бы и этом усматривать отказ от самой амнистии. Так остро стоял этот вопрос, когда началась кампания прессы за дачу законопроекту амнистии хода. Приват-доцент по уголовному праву П. И. Люблинскпп написал брошюру, где доказывал, чго амнистия пе помилование, что и по нашим законам законодательный порядок для амнистии был допустим; об этом делались доклады и в юридических обществах. Я не помшо всех доводов, Н'О как бы они ии были остроумны, они не спасли бы Думу от обвинения, что она нарушает Основные Законы и действительно, по существу, они были одной казуистикой. Эта опасность была так очевидна, что Комиссия по Наказу заблаговременно приняла против нее меры. В главе о законодательной процедуре она предложила параграф 56, по которому раньше признания законопроекта желательным, самый вопрос о «желатзль- пости» мог быть подвергнут предварительному комиссионному обсуждению; для передачи в такую комиссию допускались только две речи, одна «за», другая «против». Когда 8-го мая обсуждался Наказ, я, как докладчик, не скрывал, что одним из мотивов этого параграфа, является именно законопроект об амнистии. Вот что я тогда говорил: «В президиуме находится законопроект об амнистии, который возбуждает целый ряд чисто юридических сомнений, независимо от его политической постановки. Вот тогда, может быть, явится необходимость передать в Комиссию законопроект раньше, чем он признан желательным, не за тем, чтобы она писала закон, но чтобы она обсудила этот вопрос». Прения по этому параграфу Наказа показали, что Дума не усвоила его главной цели. Парчевский ничего не понял, спорил пробив «обязательности» подобной комиссии, которой никто не предлагал. С.-д. Мандельберг и 'с.-р. Ширский в этом предложении увидели. только желание сократить число допустимых речей. Крупен- ский пес, по обыкновению, совершенную чушь: «Предложение депутата Маклакова мне крайне симпатично, потому что оно направлено на то, чтобы не; допускать революционного движения. Я бы вполне присоединился к пому, по, к сожалению, я в данном случае не могу к нему -присоединиться и буду голосовать -с левыми, хотя и но другому основанию». Возражал мне даже Родичев, который тоже не понял, в чем дело. Но со мной согласились трудовики и нар.-социалисты и при голосовании этот параграф Наказа был принят большинством голосов, 200 против 124. Мы, таким образом, получили оружие для благополучного прохождения законопроекта об амнистии, если бы он когда нибудь стал. А он -стал очень скоро. Уже 13-го мая Президиум решил его поставить на очередь, и 24-го мая вопрос о постановке его на по- гестку обсуждался в Государственной Думе; об этом я уже говорил в X главе. Трудно сказать, чем именно руководились левые партии в желании поставить этот вопрос; готовностью ли па нем Думу взорвать, расчетом л к па то, что кадеты до этого не допустят, а себя навсегда в левых кругах скомпрометируют, наивной ли уверенностью, что из-за этого не будет конфликта? Это, в сущно- стп, безразлично. Предложение поставить законопроект об амнистии не представляло бы опасности, если бы не то неожиданное и непонятное поведение правых, о котором я уж говорил в X главе. Они стали на сторону левых против кадет и этим вопрос на повестку поставили. С их стороны это было тогда прямой провокацией. Заседание состоялось 28-го мая; принятый раньше §56 Наказа пас избавил от взрыва. Но мы все-таки чуть не провалились по вине того же Наказа, который сделал классический промах: хо- г]ел получить больше, чем было можно и нужно. Еще до перехода к обсуждению законопроекта было подано заявление о передаче его на предварительное рассмотрение такой повой Компссии, предусмотренной §56 Наказа; я первый подписал это заявление и раньше всех просил слова за предложение. Но до меня выступил Щегловитов с категорическим заявлением: «Правительство заявляет Гос. Думе, что законопроект об амнистии, по снле основных государственных законов, ее обсуждению не подлежит (аплодисм. справа). Права Верховной Самодержавной власти священны для всякого русского и незыблемы (аплодисменты справа). Какое бы то ни было прикосновение к ним совершенно недопустимо (громкие аплодисменты справа)». После него слово было за мной. Я говорил: «Отношение нашей партии к амнистии определяется 'двумя моментами. Во-первых, мы глубоко сочувствуем идее амнистии; мы смотрим на псе, как па акт примирения, как на самый яркий и живой симптом того, что наша государственная жизнь вышла, наконец, на торную стезю мира и законности, что кончилась та болезненная и тяжелая полоса переходного времени, которая сопровождает все исторические переломы. Потому и в прошлом году слово «амнистия» было первым словом Государственной Думы, и тот, кто упрекает нас в том, что мы забыли об амнистии, или от нее отказались, обнаруживает либо удивительное непонимание, либо сознательную несправедливость (аплодисменты центра). Но я скажу и другое. Нам не нужно было вмешательства Министра Юстиции, чтобы понять, что амнистия не есть область ведения Государственной Думы в порядке законодательной работы. Мы знаем не хуже Министра Юстиции, что ст. 23 основных законов делает амнистию прерогативой ко- ропы» . . .«Мы думаем, что лучшее средство надолго похоронить вопрос об амнистии, — это принять тот закон, который нам предлагают. Мы думаем, что совершая этот акт, расширяя компетенцию Думы в ущерб основным законам и прерогативе короны, мы надолго сделаем амнистию невозможной» . . .«Но мы не слепы, мы знаем, что этот взгляд встречает возражение, что о нем написаны монографии, что он был предметом рассмотрения ученых юридических обществ, которые пришли к иному взгляду, чем мы. Нас это не убеждает». «Но в этом законе нужно разбираться в целом ряде очень серьезных и деликатных вопросов, а чем деликатнее вопрос, тем нужно внимательнее к нему отнестись. Здесь и вопрос о ?судьбах этой амнистии, здесь и вопрос о границах прав Государственной Думы, которыми мы не хотим поступаться, и вопрос о прерогативах короны, которых мы не хотим нарушать. Все вопросы настолько важные, что сгоряча их разрешать невозможно. И во имя того, чтобы не было ошибки, я думаю, что мы все, и левые и правые одинаково, Должны не торопиться, а поручить комиссии детально разработать этот вопрос». По Наказу была допустима только одна речь против сдачи в Комиссию. Слова стал настойчиво просить Пуришкевич, но оказалось, что раньше его — записка была подана левым ювящ. Тихвинским. Тут п обнаружилась упомянутая гыше ошибка Наказа: все возражения против комиссии нельзя было покрыть одной речыо, так как эти возражения могли всегда исходить из двух противоположных ослов. Могли возражать те, кто хотел амнистию сразу принять, и те кто хотел ее сразу отвергнуть; и те, и другие имели, конечно, одинаковое право на слово. В Наказе следующих Дум поэтому число ораторов для всех таких случаев было увеличено с одного до 2-х. 28-го же мая из-за этого чрезмерного ограничения получилась неясность и несправедливость. Свящ. Тихвинский был за немедленное принятие амнистии; все же кто хотели говорить против амнистии: Пуришкевич, Круиенский, Стахович, слова не получилп. Сумбур увеличился тем, что свящ. Тихвинский своему возражению придал форму, которая сбила всех с толку; он не возражал против сдачи в Комиссию, но настаивал, чтобы этой Комиссии поручили выработать самый законопроект. Это еще больше спутало прения, вызвало нарекания на ни в чем неповинного Председателя. Недовольных улалось успокоить предоставлением им слова по «мотивам голосования». Бобринский в этом порядке высказал точку зрения правых: «Я считаю постановку вопроса неправильной, потому что никто не высказывался против депутата Маклакова. Я говорю но существу и хочу объяснить голосование. Я не знаю, как будут голосовать правые; быть может, часть их воздержится, но наверное, часть будет голосовать против предложения Маклакова. И вот, я хочу сказать почему. Не оттого, что мы за предложение левых, которое мы считаем сплошным беззаконием, а оттого, что мы считаем беззаконие это настолько явным, что никакой нужды нет передавать его в Комиссию». При голосовании предложение о сдаче в Комиссию было принято 266 голосами, против 165. Так сошла на-нет и последняя ле- г:ая бомба. На заседании присутствовал А. С. Суворин, который пришел посмотреть на самоубийство Государственной Думы; он не знал нашей контр-мины, но хорошо понимал, что кадетам будет невозможно голосовать против самой амнистии. Дождавшись голосования, он сказал своему соседу по ложе, который мне это передал: «Маклаков сегодня спас Думу». «Спасти» ее уже было нельзя. Но в этот день Дума отняла у правительства самый убедительный и-, главное, правдивый для роспуска повод, который мог бы избавить его и от «провокации» с военной организацией и от недостойной мотивировки Манифеста о роспуске. Дума взорвалась бы тогда на характерном единодушии левого и правого флангов, т. е. гого красно-черного блока, который всегда и всюду является исключительно «разрушительным», а не «созидательным» большинством. От этого действительно в этот день кадеты Думу спасли.
<< | >>
Источник: В. А. МАКЛАКОВ. Вторая Государственная Дума. 1991

Еще по теме Левые партии в Думе.:

  1. § 2. Взгляды политических партий на проблемы власти переходного периода: сравнительный анализ
  2. Статья 36. Участие политических партий в выборах и референдумах
  3. " Глава VI «ТРЕТЬЯ ЛЕВАЯ»
  4. Когда в России появились партии
  5. ОТНОШЕНИЕ СЕКТ К КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫМ ПАРТИЯМ
  6. Выборы во 2-ую Думу.
  7. Открытие Думы.
  8. Начало деловой работы в Думе.
  9. Левые партии в Думе.
  10. Правое меньшинство во 2-ой Думе
  11. Причины роспуска Думы.