<<
>>

ВЫСТУПЛЕНИЯ, ПРИСЛАННЫЕ ПО ПОЧТЕ

Генеральная Прокуратура Российской Федерации 103793 ГСП, Москва, ул. Б. Дмитровка, 15а 05.02.98. №40/22-1-98 Уважаемый Алексей Кириллович! Ваше приглашение откликнуться на новую публикацию Фонда получил в канун Нового года и, хотя, скорее всего, мой ответ Вы получите уже в 1998 году, пользуюсь случаем, чтобы поздравить Вас и Ваших коллег по Фонду с Новым годом.
Я с уважением отношусь к инициативам Фонда, направленным на поиск взаимопонимания между журналистами и юристами, представителями массмедиа и официальных юридических институций. Высказать в Ваш адрес и в адрес возглавляемого Вами Фонда эти лестные слова мне предоставила возможность присланная Вами книга «Понятия чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации», подготовленная авторским коллективом под руководством профессора, доктора филологических и психологических наук, академика Российской академии образования, ректора Института языков и культур им. Л.Н. Толстого А.А. Леонтьева. Вопрос совершенствования законодательства о защите чести, достоинства, деловой репутации — один из серьезнейших. В результате неразработанности этих аспектов в юридической практике сплошь и рядом возникают ситуации, в которых нередко и юристы выглядят не с лучшей стороны, будучи не в состоянии дать правовую оценку возникшего казуса. Участники же судебного процесса нередко не находят общего языка, ибо по-разному трактуют те или иные термины. Убежден, если бы и юристы, и журналисты, втянутые в результате взламывания информационного правового поля в судебные разбирательства, лучше владели понятийно-терминологическим аппаратом законодательства и с большей корректностью относились к употреблению оценочных терминов, не было бы многих «громких» уголовных и гражданских дел о защите чести и достоинства. Меньше было бы скандалов в прессе — выиграли бы, убежден, и репутация журналистов, и «имидж» юристов, зачастую вынужденных искать компромиссы уже в зале суда.
Я далек от мысли винить лишь ту или другую сторону, участвующую в конфликте. Нельзя не признать, что законы допускают нередко многозначное толкование одних и тех же понятий. И авторы рассматриваемого исследования убедительно показывают, что ни в законах, ни в комментариях к ним нередко нет ни ясности, ни единства в оценке правомерности употребления тех или иных способов и форм передачи информации. На практике мы давно столкнулись с проблемой дефицита языковой культуры, отсутствием навыков цивилизованной дискуссии у участников информационных споров, носителей той или иной оценочной информации. Но в рассматриваемом исследовании это наше априорное, практическое знание, возможно, впервые получило столь серьезное лингвистическое и психологическое объяснение. И этот факт трудно переоценить. Я не сомневаюсь, что при всей специфичности исследования, язык, аргументы, выводы которого в большей степени обращены к коллегам по научному цеху, оно имеет и бесспорное практическое значение. В дальнейшей работе Фонда защиты гласности и авторского коллектива по адаптации результатов исследования для журналистской и юридической практики, убежден, удастся достигнуть гармонии научной глубины и простоты изложения наблюдений и выводов авторов. В настоящее время в связи с рассмотрением информационных конфликтов и необходимостью дать им правовую оценку и следствие, и суд редко прибегают к судебной экспертизе. Проведенная авторским коллективом работа дает нам, практикам, основание надеяться на скорое появление нового вида экспертизы при рассмотрении правовых аспектов информационных споров (используя термин профессора А. Ратинова) — психолингвистической экспертизы. Но, полагаю, и в том виде, в каком результаты исследования представлены в рассматриваемом издании, они смогут помочь юри- стам-практикам, занимающимся рассмотрением одной из деликатнейших категорий — дел о защите чести, достоинства, деловой репутации. Анализ докладных записок наших прокуроров, участвовавших в работе проводимых Центром защиты гласности семинаров, ряда уголовных процессов, рассматривавших тексты конфликтных публикаций, дает основание полагать, что большинство нарушений, имевших место со стороны журналистов, объяснялись не целевой установкой авторов публикаций на нанесение морального ущерба героям публикаций, а отсутствием и элементарной юридической грамотности, и достаточной правовой культуры, неумением найти юридически неуязвимую формулировку, не теряя при том образности и метафоричности, присущих данному автору.
Небрежное обращение с языковыми построениями приводило и к естественным обидам объектов публикаций, и к неожиданному нередко для журналистов обращению их «героев» в суд за защитой чести и достоинства. Особенно это касается ненормативной лексики. Как журналистам сохранить возможность обращения к разным языковым пластам национальной культуры без нарушения закона, как юристам научиться разбираться в тонкостях инвективной фразеологии, с тем чтобы, с одной стороны, защищать нарушенные права граждан, а с другой — не влезать, гремя статьями закона, в творческую лабораторию журналиста? На эти вопросы читатель также находит ответы в одном из специальных разделов рассматриваемой работы. При отсутствии цензуры в обществе, претендующем именоваться правовым, очень важно, как мне представляется, дать возможность и юристам, и журналистам увидеть разницу между бестактностью и хамством, не украшающими ни объект публикации, ни ее автора, но не являющимися криминалом, и гражданским или уголовным правонарушением. Без помощи ученых, прежде всего лингвистов и психологов или, точнее, представителей психолингвистики, ни журналистам, ни юристам в будущем не обойтись. Как Ваш коллега и как юрист, постоянно сталкивающийся с теоретическими и практическими аспектами этой проблемы, я убежден: журналисты имеют право на свой стиль, свой язык, на поиск метафор и сравнений, на яркие заголовки, привлекающие читателя, даже на язвительность, тем более — на иронию и сарказм, на самые острокритические оценки любого лица, вне зависимости от должности и положения. И я абсолютно согласен с Вашей, Алексей Кириллович, мыслью, высказанной в предисловии к рассматриваемому труду: все это должно быть высказано «в форме такой степени корректности, которая исключала бы или по крайней мере делала весьма сомнительной возможность обращения героев публикаций в суд». Вот когда такой же правовой культурой будут обладать все активно работающие в СМИ журналисты, у следователей и судей работы поубавится и отпадет необходимость в создании исследований, аналогичных проведенному под руководством профессора А.
Леонтьева. Но поскольку это мечта или по крайней мере дело далекого будущего, рассматриваемое исследование, несмотря на его пока еще малую адаптированность к восприятию юристами-практиками, не просто имеет право на жизнь, но является крайне современным и необходимым. Примите, уважаемый Алексей Кириллович, мои заверения в готовности Генеральной Прокуратуры и в дальнейшем плодотворно сотрудничать с руководимым Вами Фондом защиты гласности. Начальник Центра информации и общественных связей Генеральной Прокуратуры РФ А.Г. Звягинцев Комментарий профессора Питера Круга к книге «Понятия чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации» Сравнительные замечания Прочтение «Послесловия юриста» профессора Ратинова и работы коллектива авторов в первую очередь дает понять, что юридическая практика существенно выиграет благодаря психолингвистическому анализу текстов российских законов о клевете и оскорблении (законодательных актов; постановлений Верховного Суда Российской Федерации), а также от применения результатов этого анализа судами и правоохранительными органами. В подобной попытке преследуются по крайней мере четыре цели: (1) убедить законодателей изменить неточности или другие несоответствия в языке используемых текстов; (2) убедить суды и исполнительные органы принять во внимание психолингвистические доводы в использовании существующих текстов; (3) способствовать в качестве специалистов (экспертов) поиску доказательств в конкретных судебных процессах, касающихся клеветы; (4) помогать журналистам придавать более совершенную языковую форму своим публикациям и передачам. I. Закон о клевете: проблема факта/мнения. Один из наиболее сложных вопросов, затронутых профессором Ратиновым и коллективом авторов, которому они справедливо уделяют много внимания — это, как пишет профессор Ратинов (цитирую), «центральная проблема» в законодательстве по вопросам клеветы: сложность в разграничении факта и мнения. Это является сложной проблемой во многих правовых системах.
Попытка отличить факт от мнения основывается на предположении, что закон признает юридическую категорию, которая определяет параметры сферы неприкосновенности для тех суждений (мнений), которые в нее попадают. Сложность при данном подходе связана не с последствиями признания подобной категории, а с попыт кой набросать эффективный ряд определений, который может с легкостью применяться в будущих конкретных делах с их собственным неповторимым контекстом. Как показывает профессор Ратинов, члены авторского коллектива делают свой вклад новым подходом к лингвистическому анализу этой проблемы. Например, они рекомендуют юристам использовать новую терминологию, особо уделяя внимание скорее «событиям» и «оценкам», чем «фактам» и «мнениям». Однако позвольте мне поднять следующий вопрос: при настоящих российских законах каково будет практическое воздействие создания более эффективных категориальных определений? Признают ли российские законы существование категории «выражение» — назовите ее «мнением», или «оценкой», или как-нибудь иначе, — которая имела бы юридическое значение при освобождении некоторого утверждения от судебного процесса по вопросу о клевете? Профессор Ратинов заявляет, что подобная категория должна существовать: что мнения или оценки не должны быть предметом юридического рассмотрения (стр. 119—120). Но где в используемых текстах или в юридической практике написано или произнесено, что утверждение, если оно является мнением, должно рассматриваться именно таким образом? Одним из ответов на этот вопрос может быть то, что заявление профессора Ратинова является нормативным: законодательные органы должны изменить существующие тексты гражданских и уголовных законов, уточняя их так, чтобы исключить оценочные суждения. Но пока этого не произойдет, как еще можно использовать категориальное разграничение между фактом и мнением? Одно из возможных применений может быть основано на буквальном истолковании части 3 ст. 29 Конституции Российской Федерации, согласно которой никто не должен принуждаться выражать или опровергать свои мнения или убеждения.
Однако нет примеров, чтобы часть 3 ст. 29 применялась таким образом в судах в каких-либо конкретных случаях. На самом же деле в одном из случаев ее применение было опровергнуто Верховным Судом Российской Федерации. В качестве же более общего наблюдения можно сказать, что российские суды, кажется, очень неохотно применяют какие-либо положения части 3 ст. 29 Конституции Российской Федерации. Возможно также, что это категориальное различение могло бы быть применено в судебной системе существующего законодательства. Например, может ли термин «сведения» в части 1 ст. 152 и части 5 ст. 152 ГК РФ и в части I ст. 129 УК РФ истолковываться так, чтобы он включал только утверждения о фактах? Если так, то это оз начало бы, что истец представляет подходящий для юридического рассмотрения случай только тогда, когда речь идет об утверждениях, основанных на фактах: такой подход обременит истца задачей продемонстрировать суду в качестве отправного пункта, что утверждение ответчика, по крайней мере отчасти, содержит в себе информацию, поддающуюся юридическим методам доказательства. Однако кажется, что подобный подход принят не был. Напротив, многочисленные решения суда в законе о клевете являются отражением противоположного подхода: «сведения» включают в себя все утверждения, независимо от того, являются ли они суждениями о фактах или мнениями. Более того, это также и заключение, сделанное коллективом авторов книги (см. стр. 15, 37 и 46 книги). При обобщении судебная практика в России обнаруживает немного сторонников правового различения категорий факта и мнения. Однако, возможно, есть и другой подход к этой проблеме: через анализ вопроса о бремени доказывания, который трактует проблему факта и мнения как по своей сути доказательный вопрос. В некоторых системах законодательства, таких, как австрийская (в гражданских судебных процессах), именно закон возлагает на истца бремя доказывания ложности утверждения, по поводу которого ведется обсуждение. В других системах это происходит по решению суда. В Соединенных Штатах, например, суды многие годы боролись за то, чтобы четко сформулировать эффективный категориальный тест для различения факта и мнения. Однако в результате в 1990 году в деле Милкович против Лорэйн Джорнал Компани Верховный Суд Соединенных Штатов отверг абстрактные попытки провести яркую черту между утверждениями о фактах и о мнениях и вместо этого положился на то, чтобы эти вопросы разрешило распределение бремени доказательства. Суд сослался на принцип, установленный в его решении от 1986 года в деле Филадельфия Ньюспэйперс, Инк. против Хэппса, в котором он постановил, что Первая Поправка к Конституции США требует возложить бремя доказывания на истца; а не доказывания ложности утверждаемого, когда оно касается общественного интереса. Таким образом, в Соединенных Штатах, кроме тех случаев, когда обсуждаемое утверждение включает в себя утверждение о верифицируемых фактах или основано на фактах, истцу очень трудно выполнить условия этого бремени, так как другие типы утверждений (такие, как мнение) не поддаются юридическим методам доказательства. Несколько другой подход, который, однако, тоже сосредоточен на бремени доказательства, можно найти в решениях Европейского Суда по правам человека, где используется ст. 10 Европейской кон венции по правам человека. В нескольких случаях Европейский Суд постановил, что в делах о защите чести и достоинства возложение бремени доказывания истинности оценочного суждения не согласуется со ст. 10, так как его «невозможно выполнить». Какие темы поднимаются в российском законодательстве при рассмотрении отношений между проблемой факта и мнения и бременем доказательства в делах о защите чести и достоинства российское законодательство возводит высокую преграду, по крайней мере в гражданских делах, перед всяким ответчиком, который заявляет, что он невиновен в распространении сведений, порочащих честь и достоинство, аргументируя это тем, что его утверждение было мнением. Так происходит, потому что, как утверждалось выше, судебная практика толкует «сведения» в части 1 ст. 151 и части 5 ст. 152 ГК РФ как включающие в себя все утверждения без исключений, а также потому, что ней истинность утверждения, которое должно быть доказано ответчиком, является скорее оправданием, которое должно быть доказано ответчиком (часть 1 ст. 152 ГК РФ), а не одним из признаков ущемления чести и достоинства. Другими словами, ст. 152 предполагает, что все клеветнические утверждения ложны, если ответчик не предоставит убедительные основания противного, что является почти непосильным бременем в том случае, когда утверждение касается мнения и, следовательно, не поддается юридическим методам доказательства. Одним словом, российское гражданское законодательство не возлагает бремя предоставления доказательств на истца. Так как истина должна быть доказана ответчиком, предмет доказывания не включает ложность утверждения, являющегося предметом обсуждения; на самом же деле от истца требуется лишь доказать, что утверждение, являющееся предметом обсуждения, было распространено по крайней мере на еще одного человека. Это отсутствие каких-либо требований от истца предоставить доказательства отражает зависимость от судебно-центристской модели — от «объективного поиска истины». При этой модели именно судья несет первостепенную ответственность не только за окончательную оценку доказательств, но также и за их сбор и предоставление. Однако этот подход не согласуется с недавними изменениями в российских гражданско-процессуальных принципах. Видимо, заимствуя изменения, которые были сделаны в немецкой процедуре за последние два десятка лет, российская система законодательства сместилась ближе к «диспозитивной» модели, в которой сбор и предоставление доказательств по большей части находятся под контролем сторон и под их ответственностью. Следовательно, по поправкам к ныне действующему Гражданскому Процессуальному кодексу от 1995 года, стороны несут на себе бремя предоставления доказательств. В уголовных делах должно быть очевидным, что бремя предоставления доказательства, касающегося истинности или ложности, должно быть возложено на прокурора, а не на обвиняемого, согласно презумпции невиновности, о которой говорится в ст. 49 Российской Конституции. По стандартам, установленным далее в ст. 49, распределение бремени доказывания таково, что от обвиняемого не может быть потребовано предоставление никаких доказательств; вместо этого это бремя полностью ложится на власти, чтобы доказать каждый элемент состава преступления (таких, как преднамеренная ложь, по ст. 129 УК РФ). Решение от 10 февраля 1997 года, принятое Коллегией по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации, иллюстрирует исключительную важность распределения бремени доказывания по вопросу об истинности и ложности. В этом деле, гражданском судебном процессе о защите чести и достоинства, истец, заместитель главы администрации Вологодской области, возбудил дело против губернатора, областной государственной телерадиокомпании и местной газеты за утверждения, сделанные губернатором 20 ноября 1995 года на пресс-конференции, которые впоследствии были распространены ответчиками — средствами массовой информации. Утверждения губернатора были ответом на вопрос о причинах, по которым он назначил истца на пост заместителя главы администрации: Яего глубоко ведь не знал раньше. Ну, он был известен вам такими делами, что все-таки, как говорится, там, сын алкоголика, и на этом он вышел, и народ его, как говорится, превознес... Истец заявил, что это утверждение опорочило его во время избирательной кампании в Государственную Думу. Областной суд решил дело по первой инстанции в пользу истца, обязывая ответчиков опубликовать опровержение и налагая на них выплату в размере 500 000 рублей за нанесенный ущерб. Суд постановил, что ответчикам не удалось доказать, что отец истца был алкоголиком. По этому вопросу суд заключил, что доказательства, предоставленные ответчиками, — репортаж в газете и показания двух свидетелей о том, что сам истец и его сторонники на избирательной кампании 1989 года сказали избирателям, что отец истца был алкоголиком, бросившим семью, — были недостаточны, чтобы исчерпать бремя предоставления доказательств, возложенное на ответчика. Истец, в соответствии с опубликованным постановлением суда, не был обязан предоставить доказательства истинности/ложности обвинения. В кассационной инстанции — коллегии по гражданским делам областного суда Вологды — отменили решение суда и постановили закрыть дело. Кассационная инстанция заключила, что обсуждаемое утверждение было оценочным суждением и, следовательно, было защищено ст. 29 Конституции. Это решение было поддержано президиумом Вологодского областного суда вопреки протесту прокурора Вологодской области. Решения Вологодской областной кассационной инстанции и президиума были предметом протеста, поданного заместителем председателя Верховного Суда России. Коллегия по гражданским делам Верховного Суда поддержала протест, отменила решения кассационной инстанции и президиума и восстановила решение суда первой инстанции. Решением палаты по гражданским делам было поддержано решение местного суда относительно того, что ответчикам не удалось доказать истинность утверждения, являющегося предметом обсуждения. Этим решением Верховный Суд отверг применение ст. 29 Конституции: эта свобода, заявил суд, не дает никому права распространять клевету и ложную информацию. В отклонении постановления кассационной инстанции и президиума областного суда Верховный Суд полностью сосредоточил свое внимание на достаточности доказательств, предоставленных ответчиками. Таким образом, он отверг различение факта и мнения, проведенное кассационной инстанцией и президиумом областного суда. Отчасти это связано с тем, что Верховный Суд узко сформулировал вопрос: был ли отец алкоголиком? Возможно, используя более эффективный анализ, подобный тому, что предложили профессор Ратинов и коллектив авторов, Верховный Суд мог бы решить, что утверждение, являющееся предметом обсуждения, содержало в себе мнение. Но также, если бы распределение бремени доказывания было другим, то и исход дела мог бы быть иным. Если бы истца обязали предоставить доказательства ложности утверждения, являющегося предметом обсуждения, то это, помимо всего прочего, вынудило бы истца столкнуться с проблемой, как охарактеризовать напечатанное: было ли в утверждении ложью, на которую ссылается истец, то, (I) что его отец был алкоголиком, (2) что в области «говорили», что его отец был алкоголиком, или (3) что причиной популярности истца было то мнение, что его отец был алкоголиком? Какие доказательства предоставил бы истец по этим вопросам? Во всякой правовой системе распределение бремени доказывания основано на политических соображениях и решениях, касающихся иерархии конкурирующих юридических интересов, и играет решающую роль. В законе о защите чести и достоинства в тех систе мах, которые категориально не отделяют суждения-мнения, та сторона, которая несет это бремя, стоит перед лицом почти невыполнимой задачи: доказать существование определенных фактуальных элементов (либо истины, либо ложности) в том утверждении, которое по своей природе не содержит в себе верифицируемых фактов. Конечно, было бы несправедливо возлагать все бремя доказательства на истца. Но должен ли истец по крайней мере нести бремя предоставления некоторого заслуживающего доверия доказательства (бремя предоставления), которое вызвало бы необходимость для ответчика либо также предоставить уравновешивающие доказательства (бремя убеждения), либо положиться на суд, который оценит (взвесит) показания? Мы не ждем, что подобные изменения будут с легкостью проведены. Это возможно в результате одного или обоих следующих обстоятельств: (1) принятие судебного решения о том, что ст. 29 Конституции требует перераспределения бремени доказательства в части 2 ст. 151 ГК РФ; и/или (2) когда Россия присоединится к Европейской Конвенции прав человека, применение ст. 10 так, как она применяется Европейским Судом по правам человека в делах типа дела Лингенса. II. Оскорбление. В отличие от клеветы рекомендации (анализ) коллектива авторов и профессора Ратинова могут иметь немедленный эффект без существенного пересмотра правовых стандартов. Это так, потому что статье 130 Уголовного кодекса, в отличие от статей 129 Уголовного кодекса и 151 Гражданского кодекса, недостает предмета доказывания в вопросах объективной оценки, как, например, проблема истинности и ложности. Были ли умалены честь и достоинство истца обсуждаемым утверждением — это субъективное суждение, не поддающееся юридическим методам доказательства. Также элемент «неприличной формы» по своей сути является оценочным суждением. Эти вопросы поддаются психолингвистическому анализу, который лежит вне сферы методов юридического доказательства, определенных статьей 69 Уголовно-процессуального кодекса РФ. Это может быть особенно важно, потому что, по моему мнению, статья 130 несет в себе угрозу, которая выходит за рамки ее собственного конкретного применения. Оценки, которые она отражает, также применяются, возможно, неосознанно, в делах о клевете с инверсией ответственности. То есть проблема заключается в том, что чем больше утверждение похоже на «мнение», тем легче его подвести под определение, что оно сводится к «оскорблению», а не к ложному клеветническому утверждению. В результате проведенное коллекти вом авторов исследование при применении психолингвистической экспертизы может быть полезным в определении сферы «оскорбляющих» выражений в «неприличной форме». III. Права обвиняемых. Профессор Ратинов обсуждает также, можно ли применять закон о клевете при защите прав подозреваемых и обвиняемых в уголовных судебных разбирательствах. Мне трудно понять, почему необходимы особые правила для этой ситуации. Если опубликовано ложное утверждение, то оно будет действенным в том случае, если оно посягает на репутацию жертвы безотносительно к тому, является ли жертва подозреваемым или обвиняемым в уголовном процессе. Присутствуют ли элементы уголовного процесса при этом или не присутствуют, не влияет на вышесказанное. В действительности это скорее спор о том, что происходит за пределами закона о защите чести и достоинства, свидетельствующий о желании уменьшить или запретить комментарии к незаконченным уголовным разбирательствам из опасения повлиять на суд. Если это так, то здесь преследуются две цели: сохранить презумпцию невиновности и защитить целостность судебного процесса. Эти вопросы рассматривались в недавнем деле, по которому было принято решение Европейского Суда по правам человека, Вормз против Австрии (решение принято 20 августа 1997 г.). Однако Европейский Суд по правам человека не принял во внимание первую цель, так как решил, что защита целостности судебного процесса есть законная основа для наложения санкций на кого-либо, кто комментирует незаконченные судебные разбирательства. В отличие от России в Австрии существует законодательный акт, который четко регулирует сообщения о незаконченных судебных разбирательствах. Статья 23 Австрийского акта о прессе, озаглавленная «Запрещенное влияние на уголовные судебные разбирательства», гласит, что всякий, кто обсуждает возможный исход незаконченного судебного разбирательства или «ценность доказательств так, что это может повлиять на исход судебного разбирательства», станет объектом уголовного преследования. В деле Вормз против Австрии Европейский Суд поддержал наложение санкций на журналиста, который написал критические комментарии по поводу свидетельства ответчика в деле об уклонении от уплаты налогов. Для российских законов значительность этого дела в том, что статья 23 Австрийского акта о прессе, у которой нет аналога в российском праве, не содержит элементов обвинения в клевете или оскорблении. IV. Заключение. Внимание авторского коллектива книги и профессора Ратинова сосредоточено главным образом на том, чтобы сделать текст более поддающимся рациональному текстуальному толкованию судами и правоохранительными органами. Такие вопросы, как реформа всех гражданских и уголовных законов путем введения новых политических приоритетов, как смещение центра общественного внимания с защиты интересов личности на защиту свободы выражения или общественную потребность получать информацию, не входят в сферу обсуждаемых в книге вопросов. Таким образом, там, где выводы коллектива авторов и комментарий профессора Ратинова адресованы законодательству, они кажутся по большей части принадлежащими скорее к области технических набросков, чем к фундаментальным переменам в подходе к общественным или правовым интересам. Это наблюдение нисколько не умаляет важности поставленных в книге задач. Результаты исследования, проведенного профессором Ратиновым и коллективом авторов, принесут значительную пользу российской правовой системе и всем тем, кто связан с системой правовых норм о защите чести и достоинства и оскорблении: истцам, ответчикам, журналистам, законодателям, судьям, правоохранительным органам, адвокатам и обществу в целом, способствуя постепенному развитию рационального, систематизированного свода законов скорее, чем попытке стремительных перемен (которые не уделяют достаточного внимания лингвистическим вопросам). В общем, степень успешности этой попытки, вероятно, отразит важность лингвистической точности и применения логики в юридических текстах, а также в работе всей системы права. 19 декабря 1997 года Питер Круг, профессор Юридического колледжа Университета Оклахомы
<< | >>
Источник: А.К. Симонов и М.В. Горбаневский.. ПОНЯТИЯ ЧЕСТИ, ДОСТОИНСТВА И ДЕЛОВОЙ РЕПУТАЦИИ: Спорные тексты СМИ и проблемы их анализа и оценки юристами и лингвистами.. 2004

Еще по теме ВЫСТУПЛЕНИЯ, ПРИСЛАННЫЕ ПО ПОЧТЕ:

  1. НАКАНУНЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ
  2. Глава II МЕЖДУНАРОДНЫЕ СВЯЗИ РОССИИ В 70-е ГОДЫ XV — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVI ВЕКА
  3. 5.Дипломатия в годы Ливонской войны
  4. Н. А. Казакова РУСЬ И ЛИВОНИЯ 60-х — начала 90-х годов XV века
  5. Н. П. Долинин К ИЗУЧЕНИЮ ИНОСТРАННЫХ ИСТОЧНИКОВ О КРЕСТЬЯНСКОМ ВОССТАНИИ ПОД РУКОВОДСТВОМ И. И. БОЛОТНИКОВА 1606-1607 гг.
  6. В.В. Лапин Национальный вопрос и проблема «надёжности» в армии России (XIX — начало XX века)
  7. Глава 5 НАРОДНЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ В 1602—1604 гг.
  8. Г лава /4 МЯТЕЖ ПОД КРОМАМИ
  9. КАВЛЕЙСКИЙ Юрий Павлович (1901-1931)
  10. Агентурные записки – архив русской истории
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -