<<
>>

Упадок власти и новые правила войны

“Больше никогда” – универсальный девиз всех, кто пережил войну. Однако не проходит и дня без напоминаний о том, что насилие, террор и принуждение по-прежнему оказывают определяющее влияние на жизнь как отдельных лиц, так и общества в целом.

“Дивиденды от мира” (то есть экономическая выгода от сокращения расходов на оборону, о которой в начале 1990-х годов говорили Джордж Буш и Маргарет Тэтчер) стремительно обратились в ничто перед лицом войны в Персидском заливе, первой атаки на Всемирный торговый центр, войны на Балканах, геноцида в Руанде, гражданских войн в Западной Африке и многих других конфликтов. Экономист Роберт Каплан писал о “грядущей анархии”, которая неминуемо начнется с распадом государств, чей бюджет пополнялся за счет гонки вооружений времен холодной войны, и ростом этнического и религиозного напряжения[191]. После трагедии 11 сентября, укрепления “Аль-Каиды” и ее клонов и непрерывно ведущейся с тех пор под тем или иным названием “борьбы с террором” все острее ощущение того, что мир наводнили новые формы насилия, которое творят не государства, а обычные люди, однако же их действия обладают значительной разрушительной силой. Такие исследователи, как Роберт Каплан и Эми Чуа, автор книги “Мир в огне”, хотя и на основе различных предпосылок, утверждают, что стремительная глобализация и ослабление государств повысили вероятность конфликтов с применением силы, а попытки создать демократии западного образца там, где их в настоящее время не существует, с наибольшей вероятностью спровоцируют ответную агрессию[192]. Терроризм, кибервойны, незаконный оборот наркотиков – скрытая, незаметная до поры до времени угроза, которая тем не менее не знает границ и в любой момент может нанести миру сокрушительный урон.

Как бы мы их ни называли – военным конфликтом малой интенсивности, малой войной, нерегулярной войной или, по определению исследователей Марка Хекера и Томаса Рида, “войной 2.0”, – “современные конфликты с применением силы разительно отличаются от войн XIX и XX веков, какими мы их себе представляем по документальным фильмам канала History и по структурам военных затрат большинства государств”[193].

Но как себя вести в этих новых условиях, пока не очень ясно. Аргументы в пользу радикальных реформ и сокращения финансирования армий ведущих мировых держав терпят крах из-за корыстных интересов и опасения, что подобные меры ослабят государство и мощь воздействия обычных, неядерных средств устрашения. Ведь традиционные угрозы государству никуда не делись, будь то нерешенные вопросы о границах в регионах Кавказа или Южной Америки, наращивание военной силы в Иране или Северной Корее или же напряженные, пронизанные взаимным недоверием отношения между США и Китаем. Исследователи предлагают различные варианты того, как остановить применение силы негосударственными сторонами, в зависимости от того, что они считают первопричиной конфликта, причем варианты ответов на этот вопрос варьируются: экономическое неравенство, культурный разрыв, распространение империализма, за которым стоят корпорации, исламский фундаментализм, подстрекательство со стороны государств – спонсоров терроризма и множество других факторов.

Разумеется, анализ современных военных действий с точки зрения упадка власти не поможет решить проблему. Однако хочется надеяться, что он вносит необходимую ясность относительно форм конфликта, которые никуда не денутся, и тех новых реалий, с которыми любая военная стратегия (будь то западных демократий или государств, которые стремятся стать сверхдержавами, а также развивающихся стран, групп боевиков или повстанцев) обязана считаться, чтобы достичь успеха.

Гиперконкуренция в военной сфере

Оружие, которое легко достать, не такие очевидные, как раньше, различия между военными и гражданскими лицами, военными и коммерческими технологиями, рост числа конфликтов, связанных скорее с деньгами, идеями и товарами, чем с территориями, способствуют развитию гиперконкуренции в сфере войн и безопасности. Крупные военные организации, как и большие политические партии и промышленные гиганты, сталкиваются с новыми конкурентами, которых уже не сдерживают традиционные барьеры на вход.

Крупнейшие министерства обороны, такие как Пентагон, в наше время не всегда располагают возможностями и средствами, необходимыми для ведения войны. Навыки, которые требуются участникам боевых действий, теперь можно приобрести не только с помощью курса начальной военной подготовки, в военной академии или университете, но и в лагере боевиков на северо-западе Пакистана, в медресе в Лестере или в компьютерной школе в Гуанчжоу.

Разумеется, даже в таких неупорядоченных условиях традиционный военный аппарат по-прежнему имеет большое значение. Среди его преимуществ – государственные ресурсы и возможность получить приоритет при распределении государственного бюджета. Необходимость защищать государственный суверенитет наделяет военный комплекс моральным авторитетом, который привлекает новобранцев, оправдывает любые инвестиции и траты и обеспечивает политическую легитимность для заключения альянсов. Однако исключительные привилегии он утратил. Две монополии – одна философская, другая практическая – исчезли, что обнажило его слабые места. Первая – философская монополия государства на законное применение силы. Вторая – практическая монополия, которой наделила военную машину геополитическая конкуренция независимых государств и потребность во все более сложных технологиях, чтобы одержать победу в этой борьбе. Из-за того, что негосударственных компаний и организаций становится все больше, а технологии стремительно распространяются за пределы специализированных организаций, это практическое преимущество сошло на нет.

В наши дни национальные армии стараются приспособиться (с разной скоростью и степенью успешности) к боевым действиям “полного спектра”, в которых используется как обычное, так и “цифровое” оружие, как психологические методы, так и принуждение, а участники конфликта – как гражданские лица, несобранные и необученные, так и приученные к порядку профессиональные военные. От гиперконкуренции конфликт вовсе не обязательно будет серьезнее, чем раньше, – говорим ли мы об экономическом эффекте или о человеческих жертвах, да и самих войн больше не станет.

Это никоим образом не признак конца национальных армий, однако гиперконкуренция порождает новые требования к ним.

Военная мощь уже не гарантирует государственной безопасности

Переход от традиционных войн между государствами к децентрализованным мелкомасштабным конфликтам свел на нет преимущество больших армий. Поэтому любая стратегия национальной безопасности, которая основывается на военной мощи или превосходстве в огневой силе, вызывает сомнения. Большие армии это осознают и стараются приспособиться к новым условиям. Как было сказано выше, в 2008 году министерство обороны США издало указ, по которому войны с нерегулярными вооруженными формированиями следует считать “столь же стратегически важными, как и традиционные боевые действия”: это утверждение влияет на военное планирование, будь то в сфере личного состава, техники и вооружения или подготовки[194]. Изменение отношения США к нерегулярным боевым действиям означает повышенное внимание к спецоперациям, сбору разведывательных данных, мерам по борьбе с повстанцами и тому, что военные называют “секретными операциями”, как и кампаниям при участии союзников и местных войсковых формирований. Согласно опубликованному в 2012 году плану, Главное управление войск специального назначения США, части которого размещены в 75 странах, увеличит штат примерно на 6 % – с 66 тысяч человек в 2012 году до 70 тысяч в 2017-м[195]. Контингент растет, и одновременно выясняется, что сегодняшние акции по борьбе с повстанцами отличаются от тех, что описаны в пособиях по спецоперациям. Как показало недавнее исследование Национального университета обороны, сегодняшние боевики реже руководствуются идеологией и подчиняются вождям (как это было во Вьетконге): теперь это обычно “коалиция возмущенных”, которая может возникнуть практически из ниоткуда (как это было в палестинских интифадах)[196].

Армии других стран тоже переживают процесс адаптации. Народно-освободительная армия Китая за последние два десятка лет существенно сократила личный состав в пользу современных технологий.

Вследствие этого китайская армия стала чаще принимать участие в миссиях ООН по поддержанию мира (до 2000 года ее роль в подобных акциях была незначительной), а корабли ВМФ Китая все чаще заходят в порты других государств. Участившиеся похищения и убийства китайских рабочих в Судане и других странах заставили правительство задуматься о том, как Китай может защитить свои интересы и своих граждан за рубежом. Военные аналитики изучили опыт ведущих военных держав (США, Китая, Индии, Великобритании, Франции и Израиля), чтобы выявить методы и технологии, которые позволяют как можно лучше подготовиться к наиболее вероятным в наши дни военным кампаниям: контртеррористическим операциям, борьбе с повстанцами, гуманитарной интервенции и миротворческим акциям[197].

Особые опасения вызывает возможность кибервойны. Данные по кибератакам за последнее десятилетие свидетельствуют, что государства сталкиваются с широким спектром угроз: например, атаки, которые выводят систему из строя, загружают в нее вредоносные программы или заражают вирусами, атаки на сети передачи информации, чтобы получить конфиденциальные данные или нарушить коммуникацию, а также на жизненно важные объекты инфраструктуры (например, электросети)[198]. Кибервойны также включают в себя “войны сообщений” – действия, с помощью которых распространяют пропаганду и перенаправляют сайты на другие домены. От разного вида кибератак пострадали компьютерные системы в США, Иране, Грузии, Эстонии, Кыргызстане, Азербайджане и других странах мира. Частные сервисы вроде Twitter и Google Mail тоже подвергались атакам – например, во время беспорядков в Иране летом 2009 года. Однако кибервойны еще не приводили к катастрофам, сопоставимым по масштабу с терактом 11 сентября, поэтому не выделяется существенных средств на их предотвращение. Пока же факты свидетельствуют: правительства медленно привыкают к тому, что войны можно вести и в интернет-пространстве, поэтому хакеры и прочие киберпреступники пока что располагают широкими возможностями, которые позволяют им вмешиваться в работу правительства.

А время не ждет: “Изменения в интернете происходят со скоростью света, поэтому так важно всегда быть на шаг впереди, – заявил Амос Ядлин, глава израильской разведки, – у нас есть в лучшем случае несколько месяцев, чтобы среагировать на перемены; сравните с несколькими годами, которые есть у летчиков”[199].

Впрочем, в том, что приспособиться к новым условиям рассредоточенных боевых действий удается не сразу, необязательно виноваты ученые, замечает военный аналитик Джон Аркилла. “Степень информированности об угрозе в последние два десятилетия медленно, но уверенно растет, – писал в 2010 году Аркилла. – Однако высшее командование не спешит что-либо менять, поскольку убеждено, что ведущие конгрессмены и руководители крупнейших промышленных предприятий выступят против любых попыток радикальных перемен”[200].

Не утихают и споры о том, что необходимо наращивать традиционный военный потенциал с использованием современных технологий и огневой мощи. Исследователь Джозеф Най, который ввел в употребление термин “мягкая сила”, утверждал, что военный потенциал “по-прежнему определяет ожидания и политические расчеты”. Даже если в конфликте не участвуют обычные войска, они все-таки играют в нем важную роль: сдерживают и запугивают противника. “Вооруженные силы, равно как нормы и институты, помогают обеспечивать минимальную степень порядка”, – писал Най[201]. Но если грубой военной силы уже недостаточно для того, чтобы обеспечить превосходство, возникает вопрос о том, как именно распределяются ресурсы относительно традиционных векторов власти и их новых альтернатив. Разумеется, никто не думает, что террористы могут положить конец великим державам, однако они все же влияют на их решения и лишают многих возможностей, которые раньше правительства этих государств принимали как данность.

Деньги сильнее приказов

Кто же такие “Лос-Сетас”? На первый взгляд, всего лишь одна из многочисленных вооруженных организаций, вовлеченных в давнюю мексиканскую войну с наркотиками. Причем “война” в данном случае – не метафора: с декабря 2006 года до начала 2012 года в ходе операций по борьбе с наркотиками погибли почти 50 тысяч человек[202]. В результате этого конфликта мексиканское правительство утратило контроль над значительной частью территорий и понесло убытки в некоторых отраслях экономики. И с этой точки зрения “Лос-Сетас” – чрезвычайно влиятельная организация. Она контролирует важнейшую территорию на северовостоке Мексики и основной поток наркотиков из Мексики в США через пограничный переход в техасском городе Ларедо. Всего в организации состоит около 4 тысяч боевиков, которые держат в страхе контролируемые территории и обладают влиянием как в Мексике, так и в США. Так что “Лос-Сетас”, пожалуй, один из самых серьезных врагов мексиканских властей в борьбе с наркотрафиком. Однако от большинства других ОПГ эта группировка отличается своим составом. “Лос-Сетас” сколотила собственную армию из дезертиров элитных частей мексиканской армии и полиции. Коррупция и дезертирство встречаются в Мексике не так уж редко, однако “Лос-Сетас” вывели их на новый уровень. Сейчас группировка претерпевает очередные изменения. Между соперничающими наркокартелями идет борьба за власть, и “Лос-Сетас”, некогда состоявшая исключительно из инфорсеров (то есть рядовых боевиков, которые приводят в исполнение приговор главаря), превратилась в независимый наркокартель, ведет войну за основные рынки и каналы сбыта и расширяет свою деятельность в Европе благодаря связям с калабрийской преступной группировкой “Ндрангета”.

Превращение участников “Лос-Сетас” из мексиканских военных в дезертиров и боевиков, а затем и в наркоторговцев демонстрирует изменчивую природу сторон современных конфликтов. Отголоски этого процесса прослеживаются и в том, что растет количество похищений людей с целью выкупа (новый бизнес иракских боевиков, которые, кстати, зачастую оказываются бывшими солдатами армии Саддама Хусейна), в связях “Талибана” с афганской наркоторговлей, в росте пиратства. Все эти примеры свидетельствуют о том, что участниками конфликта движут экономические соображения, будь то желание получить бо?льшую плату или сорвать крупный куш в результате преступной деятельности. Деньги всегда были одной из причин взяться за оружие (или сложить его), но в ситуации децентрализованного конфликта, где самые доступные средства – одновременно и самые эффективные, экономические мотивы особенно сильны, а аргументы в пользу того, чтобы подчиняться командам старших по званию, слабы. Преступный мир, отряды боевиков и частные военные компании предлагают массу возможностей как для тех, кто умеет обращаться с оружием, так и для тех, кто занимается снабжением и организацией, для чего, в свою очередь, все чаще и чаще применяются традиционные “гражданские” технологии.

Иными словами, приказы имеют куда меньший вес в сегодняшних конфликтах, нежели материальные стимулы. В традиционной армии жалованье на втором месте, основные мотивы – преданность родине, гражданский долг, понимание цели (рост числа вступивших в ряды армии США после теракта 11 сентября это наглядно доказывает). Некоторые повстанческие движения (и, разумеется, преступные организации) также исходят из соображений долга и вербуют сторонников, призывая защитить родную землю от оккупантов или веру от неверных. Однако поскольку традиционные роли участников вооруженных конфликтов оказываются размытыми, а число способов принять участие в конфликте и не брать при этом в руки оружие растет, элементы рыночной конъюнктуры (ценообразование, оплата, финансовая оценка альтернативных вариантов) существенно влияют на модели боевых и насильственных действий.

Упадок военной мощи касается всех

Центробежная сила, которая привела к рассредоточению конфликтов, раскрыла и распространила возможности армии на гибридную военно-гражданскую сферу деятельности. Причем этот процесс затронул не только большие государственные армии. Даже новые участники конфликтов рискуют стать жертвой того же процесса распыления, благодаря которому они, собственно, и появились.

Взять хотя бы джихад. Теракт 11 сентября и последующие теракты в Лондоне и Мадриде готовили несколько месяцев, если не лет, силами целой террористической сети, во главе которой стояли такие лидеры, как Усама бен Ладен и Айман аз-Завахири. Недавние теракты, следы которых ведут к “Аль-Каиде”, были куда локальнее и, пожалуй, комичнее (разумеется, об этом мы можем говорить сейчас, когда их удалось предотвратить), учитывая личности потенциальных “обувных террористов” и “террористов с бомбой в трусах”. Но почему? Отчасти, вероятно, потому, что вырос профессионализм организаций по борьбе с терроризмом, так что теперь удается сорвать планы террористов до того, как те приведут их в исполнение. Отчасти же причина в том, как упадок власти и ее возможностей повлиял на мир джихада в целом и на “Аль-Каиду” в частности. Анализируя “трещины в джихаде”, исследователь Томас Рид изучил различные сферы деятельности джихадистов. Повстанцы, которые воюют за свои земли, как правило, не заинтересованы в мировом господстве. Некоторые из “воинов джихада” превратились в членов ОПГ, занялись контрабандой или торговлей людьми, так что теперь ими, почти как участниками “Лос-Сетас”, скорее движет стремление заработать, а не чувство долга. Еще какая-то часть джихадистов происходит из сформированной посредством интернета диаспоры в Европе и Северной Америке и других странах. Некоторые из них принимали участие в полномасштабных военных операциях – как, например, уроженец Алабамы Омар Шафик Хаммами, который из американского старшеклассника превратился в одного из главных лидеров партизан в Сомали[203].

Разница интересов и возможностей, несовпадение взглядов на то, что считать долгом и целью, – все это делает мир джихада настолько же хрупким изнутри, насколько он выглядит устрашающим снаружи, утверждают Рид и его коллега Марк Хекер. Та же внутренняя хрупкость свойственна и “Талибану”: военные аналитики делят его участников на “воинов с большой буквы”, которыми движет идеология, и “рядовых бойцов”, которые руководствуются корыстными интересами и материальными соображениями. Исследование 45 террористических организаций, которые уже прекратили существование, показало, что лишь малая доля из них действительно потерпела поражение: 26 из 45 распались из-за внутренней борьбы и противоречий. Рид и Хекер утверждают, что иерархическая модель, образцом которой является “Аль-Каида”, – тупиковый путь развития: она требует такой степени координации и порядка, которую террористическая организация не в состоянии обеспечить. Исследователи предполагают, что термин “вики-терроризм” (вольное и уязвимое изложение идеологии, методов и убеждений) куда лучше описывает схему распространения джихадизма, глобальную и менее эффективную[204].

Дроны, СВУ, военизированное киберпространство, высокоточные управляемые боеприпасы, террористы-смертники, пираты, богатые и хорошо вооруженные транснациональные преступные организации и ряд других игроков уже изменили сферу международной безопасности. Какой она станет в будущем, неизвестно, поскольку все постоянно меняется, так что невозможно что-либо предугадать. Одно можно утверждать с уверенностью: у крупных военных организаций будет куда меньше власти, чем прежде.

<< | >>
Источник: Мойзес Наим. Конец власти. От залов заседаний до полей сражений, от церкви до государства. Почему управлять сегодня нужно иначе. 2016

Еще по теме Упадок власти и новые правила войны:

  1. §1. Государственный строй — царская власть» республика, империя
  2. О ДРЕВНЕЙ И НОВОЙ РОССИИ В ЕЕ ПОЛИТИЧЕСКОМ И ГРАЖДАНСКОМ ОТНОШЕНИЯХ
  3. ВТОРОЙ ПРОВАЛ ВСЕОБЩЕГО ИЗБИРАТЕЛЬНОГО ПРАВА
  4. Власть, народ, злита
  5. Вступительная лекиия по Государственному праву, читанная в Московском университете 28 октября 1861 года
  6. ПОСЛЕ «ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ»
  7. Глава седьмая УПАДОК РЕЛИГИИ
  8. Глава III НОВАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА И ВОССТАНОВЛЕНИЕ ФИНАНСОВОГО ХОЗЯЙСТВА
  9. Кистяковский Б.А. В защиту права (Интеллигенция и правосознание)
  10. Первая Гражданская война 1917— 1918 годов и начало иностранного вторжения
  11. Вторая Гражданская война 1918— 1920 годов и новые волны иностранной интервенции
  12. Россия без советской власти, мир без СССР (вместо послесловия)
  13. Глава 9 СИСТЕМА В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ С СОБОЙ
  14. XVII. Преобразования права в государстве и обществе
  15. Глава 2 РЕАЛЬНОСТЬ ПРАВА И ПРАВОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
  16. Свержение власти
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -