Задать вопрос юристу
 <<
>>

1. Лассаль

Более философское направление, нежели у Родбертуса, придал немецкому социализму Фердинанд Лассаль, лицо в высшей степепи любопытное. По обширности сведений, по тонкости ума, по силе таланта, по глубине философского понимания он мог стать наряду с замечательнейшими учеными нашего времени.

Ему недоставало одного: беспристрастного отношения к науке. Рьяный политический фанатизм, который даже в чисто ученой области проявляется нередко в софистических приемах и в злобных выходках, побуждал его постоянно гнуть свои выводы в известном направлении, не только в силу односторонего развития мысли, но далеко за пределы того, чего требовала мысль. Отсюда беспримерное, может быть, сочетание глубины и легкомыслия, основательных исследований и поверхностных выводов, чисто ученой работы и ярой агитаторской деятельности. Отсюда нескладность в самом составе его произведений: чрезмерное расширение некоторых частей и рядом с этим чрезмерное сокращение других, столь же существенных, единственно с целью сделать поспешный вывод. Прибавим, что Лассаль был еврей. В немецком ученом едва ли бы могло встретиться такое соединение противоречащих свойств.

Первое сочинение, с которым выступил Лассаль, было обширное исследование о Гераклите Темном, Эфесском, одном из величайших философов Древнего мира, еще в то время славившемся своею непонятностью. Здесь Лассаль показал себя замечательным филологом и глубоким знатоком философии. Затем, в 1861 г., он издал другое сочинение по совершенно другому предмету, именно «Систему приобретенных прав» («Das System der erworbenen Rechte»). Тут он явился тонким юристом, обладающим громадными сведениями, в особенности же знатоком римского права, которое он в некоторых существенных частях осветил новыми и блестящими мыслями Но в этом сочинении выказываются вместе с тем и коренные

$ Статья о Лассале была напечатана в «Сборнике государственных знаний». Т. V. 1878.

недостатки автора. Оно не имело уже в виду исследование чисто теоретических вопросов, как первое; несмотря на специальное, по-видимому, содержание, цель была практическая. Как автор сам объясняет в своем предисловии, эта книга заключает в себе бесконечно более того, что обещает ее заглавие. Задача, которую он себе положил, была ни более ни менее, как учено-юридическая разработка той политическо-социальной мысли, которая лежит в основании всей современной жизни. Понятие о приобретенном праве, говорит Лассаль, снова подвергается спору, и этот спор составляет животрепещущий вопрос настоящего времени. Несмотря на свое, по-видимому, чисто юридическое значение, этот вопрос, в сущности, гораздо более политический, нежели все политическое, ибо это вопрос социальный (Bd I. Vorrede.S. VII, X) 318.

Лассаль указывает на то, что в реакционные эпохи понятие о приобретенном праве получает безмерное расширение, ибо здесь дело идет о том, чтобы сохранить и упрочить права прошедшего. Напротив, в революционные времена это понятие значительно стесняется с целью по возможности ускорить применение новых начал. В современных нам общественных движениях автор видит поворот всемирной истории, начало новой эры, совершенно отличной от прежней, а потому он полагает себе задачею, путем научного труда, облегчить переход от старого порядка к новому (Ibid.

Einleitung. S. 35, 49).

Метода, которой Лассаль следует в своих розысканиях, состоит в развитии спекулятивной, то есть чисто философской идеи во всех ее последствиях. Он противополагает идею частным соображениям юридического ума, который, несмотря на всю свою тонкость, не в состоянии свести явления к единому началу (Ibid. S. 53, 362-363 и др.). Но вместе с тем он требует, чтобы мысль не оставалась при одних отвлеченностях. Чтобы доказать состоятельность спекулятивной идеи, надобно провести ее по всем явлениям, а для этого необходимо осилить весь фактический материал. Лассаль восстает в этом отношении против учеников Гегеля, которые вместо того, чтобы развить в подробностях начертанную учителем систему, ограничиваются повторением отвлеченных категорий, не вступая на почву действительности (Ibid. S. XI—ХПГ). Самую же философию Гегеля Лассаль называет «квинтэссенциею всякой научности» (Ibid. S. XIII). Его основные начала и его метода, говорит он, должны остаться вечным достоянием науки (Ibid. S. XVII). Однако он и систему Гегеля считает необходимым подвергнуть полному переустройству. По его мнению, в философии духа Гегель отступил от собственных своих начал. Надобно восстановить правильное развитие идеи и доказать фактически, что в коренных своих положениях Гегель был гораздо более прав, нежели он сам предполагал. Одним словом, новая философия духа должна быть таким отрицанием системы Гегеля, которое бы само вытекало из этой системы и являлось бы единственным последовательным ее построением (Ibid. Vorrede. S. XVI, также S. 70, примеч.). Лассаль сам думал написать эту философию духа, но практическая деятельность и ранняя смерть не допустили осуществления этого плана.

В чем же, по мнению Лассаля, заключается ошибка Гегеля? В том, что он выдает за логические, то есть вечные и необходимые истины то, что составляет только преходящее проявление исторического духа. Так, в философии права Гегель логически выводит категории собственности, договора, семейства, гражданского общества, между тем как все эти категории в историческом своем развитии изменяются, и те начала, которые признаются в настоящее время, отнюдь не могут считаться необходимыми требованиями духа, а составляют только моменты исторического движения человечества (Ibid. S. XVII-XIX).

Этот упрек совершенно противоположен тем возражениям, которые мы сами сделали против системы Гегеля319. Недостаток исключительного идеализма, который все сводит к началу конечной цели, состоит именно в наклонности понимать самостоятельные элементы жизни как преходящие моменты развития, вследствие чего частное окончательно грозит исчезнуть в общем. Лассаль же, напротив, упрекает Гегеля в том, что он эту односторонность не довел до крайности и развивающимся в истории элементам приписал существенное значение, вместо того чтобы снять их путем диалектического отрицания. Неосновательность этого упрека, с точки'зрения Гегелевой системы очевидна. По началам Гегеля, историческое развитие и логическое — одно и то же. Последнее есть процесс чистой мысли, первое — тот же процесс, перенесенный в жизнь. Логические категории составляют необходимое содержание понятия, и это именно содержание развивается в истории. На этом основании Гегель понимает историю как положительное изложение внутреннего существа человеческого духа; во всякой ее ступени он видит проявление известной положительной стороны этого духа, стороны, которая, будучи выработана движением жизни, сохраняется, а не переходит в совершенно другое, как утверждает Лассаль 320.

Источник этого неверного взгляда на систему Гегеля заключается в ложном понимании того закона, который лежит в основании как истории, так и логики, именно закона диалектического развития. Диалектика содержит в себе два элемента: положительный и отрицательный. Путем отрицания одно определение переводится в другое, но через это первое не исчезает, а сохраняется как часть высшего целого. С дальнейшим развитием оно снова выделяется из целого как самостоятельное начало, но уже с более полным содержанием, и этот процесс продолжается до тех пор, пока не будет достигнута, с одной стороны, полнота развития частых элементов, с другой стороны, гармоническое их сочетание в целом. Таким образом, ряд диалектических определений составляет развитие положительного содержания понятия; отрицательный же процесс обозначает только их взаимную связь: каждое из них, отдельно взятое, оказывается недостаточным и требует восполнения другими. По понятиям Лассаля, напротив, существенною оказывается именно отрицательная сторона диалектики: а потому все определения понимаются только как преходящие исторические моменты. Ниже мы подробнее разберем этот взгляд, но здесь уже ясно, что идеализм в этом воззрении достигает крайних пределов одностороннего развития. Мы не можем назвать это последовательностью, ибо последовательность не состоит в развитии одной стороны в ущерб другой, отрицательной в ущерб положительной. Истинное значение всякой науки и всякого понимания заключается именно в постижении положительной стороны вещей. Диалектика важна не как отрицательный процесс, а как изложение внутреннего существа предмета посредством повторяющейся смены положительных и отрицательных определений.

Результатом этого ложного взгляда является полное поглощение частного общим. Лассаль прямо это признает. Стремления настоящего времени, говорит он, идут не против индивидуализма, ибо единичное как единичное, то есть то, что принадлежит всем без различия, совпадает с общим; они идут только против завещанного средними веками узла особенност и (Ibid. S. 263, примеч.). Категории особенного он объявляет войну. Но спрашивается, что же такое личность, если отнять у нее ее особенность? По теории Гегеля, на которого ссылается Лассаль, единичное представляет сочетание общего с особенным. Без последнего элемента оно, действительно, совпадает с общим: лицо становится безразличным проявлением общей субстанции; но это — извращение истинного его характера. Существенный смысл всякого развития заключается именно в выделении особенностей из общей основы, и если расходящиеся особенности должны снова быть приведены к высшему единству, то все же они всегда сохраняют относительную самостоятельность. В этом состоит полнота жизни. Отрицание же особенностей во имя общего элемента может быть только плодом самого крайнего отвлечения. Это хуже, чем возвращение к первоначальной точке отправления, ибо в самой скудной жизни проявляются уже различия. В действительности общее без особенного немыслимо. Сочетать общее с единичным, перепрыгнув через категорию особенного или выдавши последнюю за преходящий момент, это — такой диалектический скачок, на который способен только мыслитель, ослепленный страстью.

В этих положениях Лассаля мы видим глубочайшие основы его воззрений и связь их со всем предыдущим развитием философии. В дальнейшем изложении мы везде найдем приложение этих начал. В последовательном своем развитии они, несомненно, ведут к отрицанию свободы, ибо как скоро допускается свобода.«гак является и неразлучная с нею особенность. Но тут-то и оказывается внутреннее противоречие системы. Лассаль вовсе не думал отвергать свободу, ибо с нею вместе он должен бы был отвергнуть единичное начало, которого она служит выражением и которое он отстаивал против частного. Его задача состояла именно в том, чтобы сочетать свободу с требованиями общей жизни, отвести первой известное место, но так, чтобы она была совершенно бессильна против целого. К этому и клонится теория приобретенных прав. Отсюда то значение, которое получает этот с первого взгляда чисто юридичесний вопрос.

Приобретенное право составляет область частной свободы. Это — право, присвоенное лицу как его достояние. В правоведении признается общим правилом, что приобретенные права должны оставаться неприкосновенными. С этим в связи находится и другое коренное правило, что закон не имеет обратного действия. Законодатели, политики и юристы единогласно держатся этих начал. Между тем в приложении их являются затруднения. Где граница приобретенных прав? И что именно для нового закона должно оставаться неприкосновенным? По общему правилу новый закон не распространяется на прошедшие действия, но в какой мере может он изменять юридические последствия этих действий, которые продолжают существовать в виде приобретенных прав?

Вопрос в высшей степени важный, но затруднительный для разрешения. Лассаль подвергает его обстоятельному и тонкому разбору.

Он отправляется от самого понятия о том, что закон не имеет обратного действия. Основание этого правила заключается в том, что обратное действие закона составляет нарушение свободы и вменяемости человека. Если бы поступок, законный во время совершения, был впоследствии объявлен незаконным, это было бы искажением человеческой воли. Человек хотел одного, а ему, помимо его, подставляется другое; он хотел известных последствий, которые общая воля признавала законными, а общая воля вместо того навязывает ему совершенно другие, которых он вовсе не имел в виду. Между тем воля человека составляет источник самого права. Нарушение воли есть поэтому нарушение права. Таким образом, тут оказывается внутреннее противоречие в самом законе. Как выражение общего сознания закон должен бы был освещать одинаковым светом и настоящее, и прошедшее: с этой точки зрения новый закон как проявление высшего сознания должен иметь обратное действие. Но тут он встречается с субъектом как самостоятельным началом и единственным источником своей воли и своих поступков. Это начало должно оставаться для него неприкосновенным, ибо он не может обращать в страдательную, извне определяемую вещь свободу духа, которой он сам составляет высшее проявление (Ibid. S. 55-59).

Из этих начал Лассаль выводит и понятие о приобретенном праве. Если неприкосновенною должна оставаться свобода, то приобретенным должно считаться единственно то право, которое приобретается человеком путем свободы, то есть посредством собственного действия. Всякое другое право, которое присваивается лицу силою закона или действиями посторонних людей, поэтому самому не может считаться приобретенным, следовательно, неприкосновенным. Собственно говоря, замечает Лассаль, закон никогда обратного действия не имеет, ибо он касается только существующих в данное время отношений, а не прошедших; но всякий раз, как он встречается с свободою лица, он останавливается; там же, где нет этого препятствия, он начинает действовать тотчас после издания, не считая прибретенных прежним способом прав ненарушимыми. На этом основани права, проистекающие из внешних для воли событий, подлежат немедленной отмене (Ibid. S. 60-62).

Лассаль старается провести это понятие по всем юридическим сферам, сознавая, что только полное объяснение явлений служит настоящим оправданием теории. Он доказывает, что даже там, где это понятие, по-видимому, не прилагается, оно скрытым образом лежит в основании юридических определений. Так, в семейном и наследственном праве может казаться, что права приобретаются в силу закона или путем рождения; но в действительности всегда предполагается собственная воля приобретателя: закон считает единство воли между членами семьи. В силу этого начала воля и действия родителей считаются волею и действиями самих детей (Ibid. § 2, А). Точно так же в другой области право на уничтожение обязательств, сопряженных с насилием, обманом или заблуждением, считается приобретенным, хотя казалось бы, что эти обязательства, будучи независимы от свободы, не могут быть источником приобретенного права. Но здесь основанием права является именно несоответствие внешнего действия с внутреннею волею. Во имя внутренней воли, нарушенной насилием, обманом или заблуждением, человек приобретает право на уничтожение внешнего действия (Ibid. § 2, В). Далее, в так называемых подобиях договора (quasi-contractus), когда, например, одно лицо ведет дело другого без согласия последнего, для обоих возникают известные права и обязанности; но и здесь основанием юридического отношения служит предполагаемая законом нормальная воля лица; всякий здравомыслящий человек в случае несчастия, постигающего его имущество, желает, чтобы кто-нибудь распорядился, если он сам не может этого сделать (Ibid. § 2, С). К понятию о скрытном договоре может быть подведено и истечение исковой давности: кто не ищет в законный срок, тот добровольно отказывается от юридической защиты своего права; а кто в законный срок не исполняет своего обязательства, тот добровольно принимает этот подарок (Ibid. § 2, Е). Таким образом, принятое начало оправдывается даже в тех случаях, которые, по-видимому, всего более от него удаляются. Оно потому именно и может быть признано началом, что оно объясняет все случаи и распространяется на все области. Оно точно так же имеет силу в государственном праве, как и в частном. И здесь то, что вытекает из собственного действия лица, должно оставаться неприкосновенным. Поэтому преступления должны судиться по тому закону, который действовал во время их совершения. Но права, присвоенные лицу самим законом, например выборное право, не считаются приобретенными и могут быть тотчас отменены (Ibid. § 1. S. 79-84; § 7. S. 214-215).

Таково определение приобретенных прав, сделанное Лассалем. Мысль эта не новая. Шталь11, против которого Лассаль сильно полемизирует, выводит приобретенное право из того же самого начала ненарушимости человеческой свободы; но он дает ему более обширное значение, ибо он считает приобретенными все права, присвоенные лицу не только собственными действиями, но и внешними событиями 321. Лассаль видит в этом искажение основной мысли, ибо здесь вводится совершенно чуждое ей начало. Но такое расширение понятия, признанное всеми юристами, оправдывается истинным значением свободы. Откуда бы ни истекало право, из собственного ли действия лица или из постороннего события, присвоение означает связь его с личною свободою человека. Становясь своим, оно входит в область личной свободы и делается законным ее выражением. Поэтому начало неприкосновенности личной свободы, несомненно, должно распространяться на все подобные права. Сам Лассаль видит недостаточность выставленной им формулы, но он объясняет это тем, что все формулы недостаточны для выражения богатства конкретных явлений. Единственная формула, говорит он, которая соответствует истине, есть та, которая совпадает с самим понятием: личная свобода воли не должна быть нарушена (Ibid. § 6. S. 189, примеч.). Но именно эта формула заключает в себе все права, составляющие область свободы лица, каким бы путем они ни были приобретены.

Собственные исследования Лассаля подтверждают этот взгляд. Те объяснения, посредством которых он старается подвести под свое начало неподходящие под него явления, представляют очевидные натяжки. Если в семейном и наследственном праве предполагается единство воль, то это предположение, на котором зиждется весь вывод, устанавливается законом, а не волею лиц. Можно еще признать, вместе с Лассалем, что рождение ребенка есть акт свободной воли родителей (Ibid. § 2. S. 87vnpHMe4.), но никак нельзя выдавать это за акт свободной воли самого ребенка. То же самое следует сказать и о предполагаемой в quasi- contractus нормальной воле, которая, во всяком случае по этой теории, должна бы была уступить воле явно выраженной. Далее, когда, с истечением исковой давности, должник приобретает известное право, пользуясь промахом заимодавца или даже случайными обстоятельствами, помешавшими последнему вовремя предъявить свой иск, то в этом никак нельзя видеть тайного договора. Относительно насилия, обмана и заблуждения, из которых вытекают права потерпевшего, не может быть сомнения, что все это чуждые ему обстоятельства, и если требование основывается на внутренней свободе лица, то отнюдь не на положительных ее проявлениях, а единственно на том, что в означенном действии ее не было, как признает и сам Лассаль (Ibid. § 2, В. S. 110). Но отсутствием воли никто, по теории Лассаля, прав не приобретает; они даются только положительным действием (Ibid. § 2, E. S. 142). То же отрицательное начало лежит и в основании обязательств, вытекающих из преступления, о которых Лассаль умалчивает в теории, но которых он касается в приложениях. Согласно с установленным им определением, он прямо производит их из закона, ибо претерпенное повреждение, как он сам говорит, не что иное, как невольное страдание, следовательно, не может быть источником приобретенных прав. Поэтому, в противность мнению всех юристов, он требует немедленного приложения к ним новых законов (Ibid. Anwend. IIL S. 428; также § 7. S. 201). Таким образом, вознаграждение убытков исключается из области приобретенных прав. Между тем оно, очевидно, не составляет произвольного постановления закона. Если принадлежащая мне вещь похищена или уничтожена, я тем самым приобретаю право на вознаграждение. Это составляет необходимое последствие моего права собственности. На этом основании Гроций справедливо причислял вознаграждение убытков к первоначальным требованиям естественного права. Здесь определение Лассаля очевидно оказывается слишком тесным.

Наконец, Лассаль признает, что всякое право, хотя бы оно первоначально истекало из закона, может быть впоследствии усвоено лицом каким бы то ни было добровольным действием, например подачею прошения или даже просто пользованием (Ibid. § 3, 4). Но если так, то почти все права должны быть признаны приобретенными. Всякое присвоение предполагает в приобретающем но крайней мере молчаливое согласие, а как скоро он, в каком бы то ни было виде, воспользовался своим правом, оно тем самым становится ненарушимым. Распространяя это начало на государственную область, как делает Лассаль, мы должны будем сказать, что выборное право, которым раз воспользовался избиратель, не может уже быть у него отнято, а если для пользования нужна запись, то достаточно записаться. Это последнее различие прилагается самим Лассалем к определению действия нового закона в отношении к совершеннолетию. Если, например, вместо 21 года, закон установляет совершеннолетие в 25 лет, то, по мнению Лассаля, все лица от 21 года до 25 лет должны немедленно из совершеннолетних снова сделаться несовершеннолетними, хотя уже совершенные ими действия продолжают считаться законными; но если, по прежнему закону, для определения совершеннолетия требовалось какое-либо действие со стороны лица, хотя бы объявление, то право должно считаться приобретенным и не может уже быть нарушено (Ibid. § 1. S. 73-74). Достаточно указать на эту проистекающую из теории Лассаля нелепость, чтобы обличить несостоятельность его основной мысли.

Из всего этого ясно, что сделанное Лассалем определение слишком тесно. С другой стороны, он, вместе с Шталем, дает приобретенному праву слишком обширное значение, распространяя его и на область государственных отношений. Шталь идет здесь еще далее Лассаля, ибо он к приобретенным правам причисляет и права, присвоенные лицу законом. Но и теория Лассаля не менее ошибочна. Принявши ее, мы логически должны признать все политические права приобретенными, как скоро'для них требуется какое-либо действие со стороны гражданина. Между тем в различии политических прав и частных ближайшим образом раскрывается существо приобретенного права. Закон политический, так же как и гражданский, получает силу только со времени обнародования, следовательно, не распространяется на прошедшие действия; но возникающие из действий политические права никогда не могут считаться приобретенными. В государстве лицо является не самостоятельною особью, а членом высшего целого. Поэтому и права присваиваются ему не в виде собственности, а как органу целого. Политическим правом нельзя распоряжаться по произволу; его нельзя подарить или продать: продажа голоса считается преступлением. Поэтому оно всегда может быть отменено по требованию общего блага, и никто не вправе на это жаловаться, ибо это не частное дело, а общественное. Но если из пользования политическими правами или из исполнения общественных обязанностей возникают частные имущественные отношения, то такого рода права должны считаться приобретенными. Сюда принадлежит, например, право на пенсии. Закон, понижающий их размер, не может распространяться на пенсии уже заслуженные; это было бы нарушением приобретенного права.

Отсюда ясен глубочайший смысл понятия о приобретенном праве. Оно ограждает свободу лица в частной сфере, объявляя ее неприкосновенною для государства. Поэтому оно составляет драгоценнейшее достояние человека; им утверждается значение лица как самобытной единицы, требующей себе безусловного уважения в присвоенной ему области свободы. Отсюда ясна и та опасность, которая проистекает из смешения в этом отношении государственного права с частным. Если, с одной стороны, такое смешение ведет к превращению политических прав в частную собственность облеченных ими лиц, к чему именно склоняется Шталь, то, с другой стороны, оно точно так же может повлечь за собою вторжение государственных начал в область частной свободы, а это и составляет окончательный вывод Лассаля. Объявивши приобретенное право неприкосновенным как выражение личной свободы, он самое существование прав, к какой бы области они не относились, считает проявлением государственного начала, которому все приобретенные права должны безусловно подчиняться. Пока государство признает известного рода права, оно обязано уважать те из них, которые приобретены законным путем, хотя бы способ и условия приобретения подверглись изменению; но оно может совершенно отменить этот вид прав, и тогда приобретенные права тем самым перестают существовать (Ibid. Einleitung. S. 20-21; § 7. S. 281, примеч.). Таким образом, утвердивши, по-видимому, на прочных основаниях значение лица как самобытного начала, Лассаль в конце концов всецело предает его на жертву изменяющимся требованиям общего духа.

На чем же основывается такой неожиданный вывод?

Неприкосновенность приобретенного права, говорит Лассаль, всегда имеет необходимую свою границу, вытекающую из самой природы вещей. Оно может существовать, только пока права этого рода допускаются общим сознанием. Как же скоро общее сознание требует их отмены, так оно должно исчезнуть, и без всякого притом вознаграждения. Причина ясна. Общее народное сознание составляет единственный источник права. Гегель доказал это неопровержимым образом, и замечательнейшие юристы нашего времени, как Савиньи и другие, признающие право органическим выражением народной жизни, пришли к тому же заключению. Отдельное лицо не может иметь притязания на верховное владычество в своей сфере; оно не может быть своим собственным законодателем, ибо, становясь в противоречие с общим сознанием, оно становится в противоречие с самым существом права. Все приобретенные права имеют силу единственно вследствие общего признания, и как скоро сознание народа изменилось, так они теряют всякую юридическую почву. Отдельное право непременно должно следовать за изменением общей субстанции, из которой оно происходит и которою оно держится. Поэтому все юридические обязательства сопровождаются молчаливым условием, что они сохраняют свою силу, только пока общий закон признает существование подобных прав (Ibid. § 7. S. 193-198). О вознаграждении же в случае отмены не может быть речи, ибо вознаграждение не что иное, как признание существования отмененного права, хотя и в другой форме. Тут нечего вознаграждать, ибо право с самого начала приобреталось под условием, что оно будет существовать, только пока оно признается законом. Вознаграждение есть признание зависимости народного сознания от частных интересов; это — дань, наложенная на общественный дух за его развитие, иными словами, превращение государственного права в частую собственность известных лиц (Ibid. S. 224-225, 228). Лассаль признает это даже похищением чужой собственности (Ibid. S. 239).

Нетрудно заметить, что эта, можно сказать, чудовищная теория находится в полнейшем противоречии со всем предыдущим. Там личная свобода признавалась самобытным, неприкосновенным началом; здесь же она безусловно подчиняется изменчивым определениям народного сознания. Очевидно, что при таком взгляде о приобретенном праве не может быть речи. Лицо, доверяя закону, положило свой труд и свое достояние в известные предметы, а закон задним числом лишает его всего этого, объявляя незаконным то, что он прежде признавал законным. Большего насилия против человеческой свободы невозможно придумать; это — чистая ловушка, поставленная законодателем. Утверждать, как делает Лассаль, что всякое юридическое обязательство заключается с тайным условием, что оно будет иметь силу, только пока оно признается законом,— значит на место действительного права ставить свои собственные произвольные фантазии. На существование подобного условия не представлено да и не может быть представлено ни малейшего доказательства. Теория и практика единогласно признают, напротив, что обещанная государством защита составляет долг, который оно во всяком случае обязано исполнить, так же как последующие правительства обязаны платить долги своих предшественников, хота бы они считали эти долги заключенными в ущерб интересам государства и самые заключившие их правительства признавали незаконными. Если общее сознание считает необходимым отменить известные права, составляющие частное достояние лиц, то оно обязано вознаградить владельцев; иначе это будет не право, а нарушение права. Закон может на будущее время объявить незаконными такие действия, которые прежде считались законными; но он не может без внутреннего противоречия объявить незаконно приобретенным то, что было приобретено законно. Уважение к приобретенным правам, так же как и уплата долгов, составляет необходимое условие преемственности государственной жизни. Это — уважение, оказанное государством самому себе. Признавая себя единым лицом, непрерывно сохраняющимся при смене поколений, оно признает своими принятые им на себя в прежнее время обязательства. Когда Лассаль, извращая мысль Шталя, приписывает полную автономию каждому преходящему моменту, как будто он ничем не связан с прошедшим (Ibid. S. 205), то этим он уничтожает всякую преемственность народной и государственной жизни. Вознаграждение за отмену приобретенных прав действительно есть дань, налагаемая прошедшим на настоящее и будущее, но дань справедливая и законная. Это — плата за то, что лицо в своих действиях подчинялось закону и следовало его предписаниям. А без этого начала всякое право и всякая гражданственность превращаются в пустой звук.

И развивая эту теорию, Лассаль ссылается на Гегеля, на Савиньи! Но Гегель, так же как историческая школа, видит в праве прежде всего выражение личной свободы. В этом состоит право в собственном смысле, то, что Гегель называет отвлеченным правом. Общее сознание признает и определяет это начало; но отрицание свободы в законно принадлежащей ей области, хотя бы оно совершалось общественною волею, есть не право, а бесправие. Отдельное лицо может быть тысячу раз правее, нежели законодательное собрание вроде французского конвента, которого действия Лассаль тщетно старается оправдать всякими софизмами. Держась диалектической методы Гегеля, сам Лассаль принужден признать, что в установлении прав является сочетание двух противоположных начал, общего и частного; но единство обоих он видит в том, что, с одной стороны, частное существует не иначе как через посредство общего, вследствие чего оно должно исчезнуть, когда общее изменилось, а с другой стороны, общее, как скоро оно признает законность частного, вводит последнее в свою собственную субстанцию (Ibid. § 13. S. 361-362). Ясно, что тут выходит не сочетание противоположностей, а полное и одностороннее преобладание одного начала над другим. Сочетание противоположностей означает взаимную их зависимость; здесь же частное вполне зависит от общего, а не наоборот. Это один из многочисленных примеров встречающегося у Лассаля злоупотребления диалектикой. Точно так же он утверждает, что так как развитие есть изложение внутренней сущности духа (sein eigenes Ansich), то настоящее свое сознание дух считает тайно присущим уже и предыдущим своим действием, а потому он с этой точки зрения обсуждает и все настоящие последствия этих действий, оставляя нетронутыми только последствия уже истекшие. В этом чисто спекулятивном понятии Лассаль видит глубочайшее основание всех своих выводов (Ibid. § 10. S. 317). В другом месте он говорит даже, что настоящее свое сознание дух считает от века существовавшим, ибо оно принадлежит к собственной его сущности (Ibid. S. 314, примеч.). Но очевидно, что если развитие составляет изложение внутренней сущности духа, то и предшествующие ступени должны считаться существовавшими от века, а потому дух не может относиться к ним чисто отрицательно, а должен признать их законность. Полное отрицание прошедшего во имя настоящего разрывает связь ступеней и тем самым уничтожает понятие о развитии. К этому и клонится теория Лассаля. Отсюда можно видеть, насколько развитие спекулятивного понятия, которым щеголяет

Лассаль, в его руках подвинуло науку. Если при правильном понимании диалектического процесса предметы озаряются новым светом, то при малейшей неточности они выставляются в совершенно ложном виде. Но и тут неправильность обличается ближайшим анализом понятия.

Развивая эту теорию абсолютных законов, перед которыми всякое приобретенное право должно исчезнуть, Лассаль понимал однако, что ее невозможно распространить на все, ибо тогда для свободы вовсе не останется уже места и понятие о приобретенном праве должно быть вычеркнуто из науки и практики. Поэтому он делает различие между запретительными законами первого разряда и запретительными законами второго разряда. Одни объявляют известные, доселе существовавшие права вовсе не подлежащими обладанию (extra patrimonium), другие воспрещают только известные формы или виды этих прав. К первым вполне прилагается теория абсолютных законов, ибо право может существовать только, пока оно допускается общим сознанием. Ко вторым, напротив, прилагается теория приобретенных прав, ибо если бы лицо знало, что известная форма права будет воспрещена законом, оно выбрало бы другую. Поэтому рядом с вышеизложенным безмолвным условием, в силу которого право продолжает существовать, только пока оно дозволяется законом, надобно, по мнению Лассаля, принять еще другое безмолвное условие, именно, что пока закон допускает существование известных прав, приобретенное право продолжает существовать в той форме, какая признается законом. Вследствие этого здесь вполне приложимо вознаграждение, то есть превращение права из одной формы в другую (Ibid. § 7. S. 225-227, 230-231, 252-254, 267-270).

Таким образом, первая фантазия оказалась недостаточною; надобно присоединить к ней еще другую. Но через это противоречие становится только еще более явным. Лицу дается право жаловаться на отмену установленной формы права: оно может сказать, что если бы это было известно ему заранее, оно выбрало бы другую форму. Но разве оно не вправе сказать то же самое в усиленной степени, когда отменяется самое существо приобретенного им права? Конечно, если бы оно знало это заранее, оно стало бы приобретать не это право, а другое. Оказывается, что частная отмена приобретенного права составляет нарушение свободы, а полная отмена не составляет нарушения свободы, то есть, когда свобода человека нарушается отчасти, ему дозволяется вопиять о несправедливости и требовать вознаграждения, но когда она нарушается всецело, ему остается только безмолвно повиноваться и считать решение справедливым. Достаточно выяснять эту нелепость, чтобы обличить всю несостоятельность этой теории.

Лассаль старается в подробных примерах объяснить установленное им различие; но тут уже оказывается такая путаница понятий, из которой нет возможности выбраться. В самом деле, что следует считать существом известного права и что только частной его формою, видом, условием, определением или способом действия — выражения, которые Лассаль употребляет безразлично? (Ibid. S. 227, 253, 268). Частное определение относится к общей сущности, как вид к роду. Но родовое понятие само есть качественно-определенное право, как признает и Лассаль (Ibid. S. 269); иначе оно не было бы действительным правом. Следовательно, оно само составляет вид высшего рода, а потому нет возможности определить, какую отмену следует считать частною и какую всецелою, или, лучше сказать, можно принять то или другое по произволу. Если мы частное определение Еведем в самое понятие о праве, оно будет принадлежать к его существу, если же мы его выделим, оно будет составлять только известную форму. Таким образом, просто играя определениями, мы можем считать известное право неприкосновенным или подлежащим немедленной отмене, признать данное вознаграждение справедливым удовлетворением или преступным воровством. Это и делает Лассаль в своих выводах.

Прежде всего, он в определение существа юридического отношения вводит не одно содержание права, но и юридическое его основание, то есть способ приобретения (Ibid. S. 226), в прямое противоречие с собственным своим положением, по которому законы, не касающиеся содержания прав, а только тех действий, которыми права приобретаются, принадлежат ко второму разряду (Ibid. S. 268). Затем оказывается, что юридическое основание имеет значение единственно для обязательств, ибо последние определяются именно способом приобретения. В вещных же правах способ определения нисходит на степень безразличного средства или простой формы, вследствие чего законы, воспрещающие известные способы приобретения, в приложении к обязательствам принадлежат к первому разряду, а в приложении к вещным правам ко второму (Ibid. S. 255). Однако и в вещных правах юридическое основание получает значение, если оно превращается в определение самого содержания. Например, из феодальных отношений вытекали для господина известные частные права на лицо и имущество подчиненных. Закон допускал пользование этими правами и на других юридических основаниях, а потому, казалось бы, что это запрещение принадлежит ко второму разряду; но, по мнению Лассаля, феодальное происхождение является здесь качественным определением самого права; следовательно, запретительный закон относится к первому разряду, и права эти должны быть отменены безвозмездно (Ibid. S. 255-256). Точно так же отмена фидеикоммиссов и субституций12 объявляется законом первого разряда. Хотя наследование вообще не воспрещается, но безусловно воспрещается известный его вид или постановление известных условий, стесняющих права наследников (Ibid. S. 218-219, 258). На основании того же различия Лассаль относит ко второму разряду закон, воспрещающий доказывать денежные обязательства свыше известной суммы показанием свидетелей; но закон, воспрещающий свидетельские показания вообще в денежных обязательствах, принадлежит, по его мнению, к первому разряду, хотя свидетельские показания в гражданских делах вообще допускаются. Лассаль уверяет при этом, что заимодавец не может жаловаться на то, что у него отнято законное право защиты, ибо он находится в совершенно таком же положении, как и тот, кто после издания закона не имеет возможности получить письменный документ (Ibid. S. 270-271). Точно так же к первому разряду Лассаль относит и закон, воспрещающий показания известных родственников, ибо здесь отменяется вообще это определенное право (Ibid. S. 271-272).

Таким образом, отнесение запретительных законов к первому или второму разряду, то есть существование или несуществование приобретенных прав, нарушение или ненарушение человеческой свободы и собственности, зависит от того, куда мы поставим частичку «вообще». В этом отношении у Лассаля встречаются курьезные примеры. Так, разбирая силу судебных решений, он говорит, что закон, отменяющий право женщин получать от соблазнителя вознаграждение за беременность, не отменяет вошедших уже в силу решений, ибо плата денежного вознаграждения вообще не воспрещается. Но закон, отменяющий обязанность отца давать пропитание незаконным детям, уничтожает и вошедшие в силу судебные решения, ибо последние надобно понимать не отвлеченно, как признанное право на денежное вознаграждение вообще, а в их определенной юридической натуре как определения о родственной обязанности давать пропитание (Ibid. § 8. S. 302-303).

Самые количественные определения превращаются Лассалем не только в качественные, но и в родовые. Так, например, закон, воспрещающий брать проценты свыше известного размера, он относит к первому разряду, а потому приписывает ему немедленное действие, даже в приложении к прежде заключенным обязательствам (Ibid. § 7. S. 283-284), хотя, казалось бы, что тут и частички «вообще» нельзя поставить, ибо вообще процентов брать не запрещено, и сам Лассаль, в указанном выше примере, относит ко второму разряду закон, воспрещающий свидетельские показания в денежных обязательствах свыше известного размера.

Окончательно, по этой теории, существование или несуществование приобретенных прав, справедливость или несправедливость вознаграждения зависят не от каких-либо юридических начал, а чисто от субъективного воззрения законодателя. Если законодатель считает возможным существование известного права в какой-либо форме, то при отмене прежних форм сохраняются приобретенные права или дается вознаграждение; если же означенное право вовсе отменяется, то вместе с тем исчезают и приобретенные права и никто не имеет права ничего требовать. Так, в случае возвышения определенного для совершеннолетия возраста с 21 года на 24, не достигшие последнего возраста, но объявленные совершеннолетними по прежнему закону, сохраняют свое право, если законодатель допускает еще некоторые способы приобретения совершеннолетия до 24 лет, например, посредством брака или объявлением опекунов; но если законодатель не допускает никаких других способов, кроме достижения определенного возраста, то все эти лица из совершеннолетних снова становятся несовершеннолетними (Ibid. S. 267, примеч.). На том же основании Лассаль считает справедливым постановленное прусским законом 1810 г. вознаграждение за проистекающие из феодальных отношений неопределенные работы; ибо в то время законодатель не считал еще феодальных прав подлежащими полной отмене. Но то же самое вознаграждение сделалось неправомерным в 1850 г., когда законодатель пришел уже к новому сознанию, а потому Лассаль объявляет это постановление чистым грабежом, учиненным высшими классами над низшими (Ibid. S. 239, примеч.).

Ясно, что вся эта теория не что иное, как чистая софистика. Ложная в своих основаниях, она оказывается совершенно несостоятельной в своих приложениях. Несмотря на силу и ясность своего ума, Лассаль был не в состоянии выпутаться из той сети, в которую завлекла его предвзятая мысль. Его система приобретенных прав остается памятником потраченных даром усилий и бесплодной диалектики.

Вторая часть сочинения Лассаля посвящена наследственному праву, главным образом римскому. По собственному его заверению (Ibid. Bd IL S. 3-4), он имел целью доказать, что и наследство приобретается не иначе как собственною волею наследника, либо в силу существующего уже единства воль родителей и детей, либо в силу добровольного принятия наследства. Но очевидно, что такого доказательства недостаточно было даже самого подробного исследования постановлений римского права; надобно было провести это начало по наследственному праву всех времен и народов, а этого Лассаль не сделал. Относительно самого римского права доказательство не представлено им вполне. Начало предполагаемого законом единства воль приложимо к сыну, который являлся необходимым наследником отца, без права отказаться от наследства, но не приложимо к рабу, который по завещанию получает свободу и в то же время делается необходимым наследником. Сам Лассаль признает, что освобождаемый раб является наследником как другое лицо, а не как тожественное с завещателем (Ibid. S. 375); а так как от раба не требуется и принятия наследства, то для него наследство становится приобретенным правом помимо его воли. Точно так же легатар13, которому отказано было известное имущество по древнейшему способу (legatum per vindicationem), становился собственником отказанного предмета в силу самого завещания, без всякого принятия (Ibid. S. 184). Таким образом, основное положение Лассаля осталось недоказанным. Но в сущности, оно служило ему только предлогом для исследования. Истинная цель автора, которая обнаруживается в его окончательных выводах, заключалась в желании доказать, что все наследственное право имеет чисто историческое значение и разрушается собственным внутренним процессом развития 322.

С этой точки зрения исследование получает гораздо высший интерес, но тут еще более поражает нас крайняя его неполнота. Постановленный таким образом вопрос может быть разрешен единственно всемирною историей наследственного права. Вместо того Лассаль подробно исследует одно римское наследство, а остальных едва касается. Предшествующим Риму ступеням посвящается лишь несколько слов. На Востоке, по мнению Лассаля, наследственное право основано на естественном продолжении лица в детях; тут завещание неизвестно. В Греции, где лицо отрешается уж от естественной основы и приобретает самостоятельность, но живет еще общею жизнью с народом, является наследование в силу усыновления, имеющего целью продолжение имени в народе. В Риме, наконец, субъективная воля становится преобладающею; здесь первое место занимает наследование по завещанию, а наследование по закону нисходит на степень вспомогательного средства. Господствующая здесь идея есть бессмертие души, но еще в применении к внешнему миру. Это — ступень, непосредственно предшествующая христианству, которое относит бессмертие к внутренней, духовной сущности человека, отрешенной от внешнего бытия (Ibid. S. 21-25). Лассаль выводит эту идею продолжения воли за гробом из господствовавшего у пеласгов14 поклонения душам умерших. Покойный считался живущим еще при своем домашнем очаге и властвующим над окружающим миром. Это религиозное воззрение, во всей чистоте своей, сохранилось в Этрурии15, откуда римляне получили свою веру. Но здесь душа умершего, Ман или Лар16, является еще ревнивым хранителем своего достояния; подле него для живущих нет свободного места. Задача Рима заключалась в примирении этого темного владычества умерших с свободою живых. Оно совершается посредством завещания, которым умерший устанавливает живого продолжателя своей воли. Через это темная область религиозных представлений переходит в свободную область права, ибо право есть именно осуществление воли во внешнем мире. Поэтому римский дух выразился в праве, так же как греческий дух выразился в свободном искусстве (Ibid. S. 517 f).

Из этого коренного понятия следует, что значение римского завещания состоит в продолжении воли умершего, а отнюдь не в передаче имущества. Установленный наследник совершает вечные жертвоприношения лицу умершего и исполняет его волю после его смерти; имущество же может быть роздано совершенно другим лицам в виде частых отказов. Поэтому наследнику противополагается легатар (Ibid. S. 28-29,30-40,66). Лишение наследника всяких имущественных прав составляет даже высшее торжество воли завещателя как чистое выражение лежащего в основании наследства метафизического начала (Ibid. S. 71-72,482). Но здесь-то именно эта воля встречается с препятствием. В действительности продолжение воли умершего не что иное, как фикция, ибо наследник — все-таки другое лицо, а не то же самое. Поэтому у него непременно есть свой личный интерес, и когда завещатель лишает его имущества, возлагая на него одни тяжести, он с своей стороны отказывается от наследства и тем лишает завещателя высшего блага, продолжения воли после смерти. Отсюда развивающееся в римском праве столкновейие двух начал — воли завещателя и интереса наследника. Закон вступается за наследника и требует, чтобы ему уделена была часть имущества. Но этот законодательный процесс составляет искажение чисто римского понятия. Последнее постепенно разлагается вследствие внутреннего своего противоречия. Окончательно продолжение воли превращается в простую передачу имущества; фикция уступает действительности. Но с этим вместе римский дух, который был носителем этой идеи, перестает существовать (Ibid. S. 72-103).

Рядом с имущественным началом развивается и связанное с ним начало кровной семьи. В чисто римском воззрении и для последнего не было места. Личная воля завещателя господствовала безусловно; там, где она не выразилась явно, отыскивалась предполагаемая воля. За недостатком завещания как вспомогательное средство наступало наследование по закону (ab intestato). Что же такое наследование по закону по римским понятиям? Явно высказанная воля есть частная воля лица; где этой частной воли нет, остается общий элемент воли, совпадающий с субстанцией народного духа. Поэтому предполагаемая воля лица — не что иное, как общая воля народа или государства. Она-то и выражается в наследовании по закону. Но общая воля народа связывается с лицом не прямо, а через посредство органических союзов, на которые расчленяется государство, именно рода (gens) и юридической семьи (agnati). Вследствие этого за недостатком завещания и прямых наследников наследует ближайший родственник из юридической семьи (agnatus), а за недостатком последнего ближайший член рода (gentilis). Они наследуют как представители целых союзов а не в силу кровного родства. Последнее начало (cognatio) вводится в наследственное право только позднейшими преторскими эдиктами17, мало-помалу вытесняя собою первоначальное римское воззрение. Наконец, за недостатком родича наследником может сделаться всякий римлянин. Кто в течение года владел имуществом умершего, тот в силу давности становится наследником (usucapi pro berede). Здесь в наследственное право вводится уже имущественное начало: не продолжение воли влечет за собою приобретение имущества, а наоборот. Но это случай крайности, и он-то и ведет к уничтожению чисто римских понятий: наследственная давность становится началом преторского18 права. Римское воззрение в себе самом заключало уже семена своего разложения. Весь процесс его развития не что иное, как диалектический процесс его отрицания. Римские понятия переходят в общечеловеческие. Идея продолжения личной воли вытесняется имущественным и семейным началом. Это составляет вместе с тем переход к германскому воззрению (Ibid. S. 384 f).

Таков взгляд Лассаля на развитие римского наследственного права. Он проведен во всех подробностях с необыкновенною последовательностью и нередко с значительною глубиною понимания. Но он страдает такими преувеличениями, которые бросают ложный свет как на самое существо наследственного права, так и на историческое его развитие у римлян. Что в римском воззрении первое место занимало продолжение воли умершего, что это начало имело религиозный характер, это несомненно. Но то же самое мы видим и у других народов. Дети наследуют после отца, потому что они считаются продолжателями его личности. Сам Лассаль прямо признает это относительно Востока (Ibid. S. 24). Завещание имеет религиозный характер и у христианских народов, именно вследствие того, что оно связано с верою в бессмертие души. Особенность римского воззрения состояла в том, что воля умирающего отца семейства ставилась выше всего, но это не означает преобладания личного начала над семейным. Основание этого права заключалось в том, что в цветущие времена Рима, пока еще крепок был народный дух, каждый гражданин был носителем этого духа. Никто лучше отца семейства не мог распорядиться судьбою семьи. Ограничения потребовались уже во времена упадка народной нравственности, когда явились злоупотребления. Семейное начало так мало устранялось в римском наследовании, что, по признанию самого Лассаля, дети считались прямыми наследниками отца не в силу закона, а по собственному праву, в силу непосредственно существующего единства воль (Ibid. S. 229, 231, 238, 252). Если сын не был по имени лишен наследства, то завещание считалось недействительным; следовательно, как признает и Лассаль, надобно было формально уничтожить существующее право, прежде нежели устанавливать новое (Ibid. S. 254-255). Явный признак, что в сознании самих римлян завещание считалось позднейшим началом, которому предшествовало семейное наследование. Поэтому, когда Лассаль утверждает, что наследование по закону, или лучше, наследование без завещания (ab intestato), ибо таково было чисто римское понятие, является только как вспомогательное средство при наследовании по завещанию, он принужден, вопреки точному смыслу словца, исключить из наследования по закону наследование членов семьи. Он утверждает, что прямой наследник (suus) составляет нечто среднее между наследованием по завещанию и наследованием без завещания (Ibid. S. 242, 403), хотя он сам же признает эти два понятия исключающими друг друга противоположностями (Ibid. S. 247, 249, 250, 391), между которыми поэтому не может быть ничего среднего.

Устранив семейное начало, Лассаль принужден далее дать самому наследованию по закону совершенно превратное толкование. Он понимает его не как наследование родственников, а как наследование народа в его органических расчленениях. Поводом к такому толкованию послужило то, что в Риме кровные союзы были вместе с тем органическими членами государства. Но вопрос состоит в том, которым из этих двух значений определяется данное отношение? На это сам Лассаль дает ответ, совершенно противоречащий его выводу. Когда нет завещания, наследуют прямые наследники, состоявшие под властью умершего, а потому имеющие с ним единую волю. Здесь воля считается еще явно выраженною если не в словах, то на деле; когда же прямых наследников нет, закон ищет предполагаемой воли. Что же он в этом случае делает? Он восходит к агнатам19, то есть к тем лицам, которые состояли или могли состоять вместе с умершим под общею отцовскою властью. Основанием, по толкованию Лассаля, является тут воспоминание о прежнем единении воль. За недостатком же агнатов закон восходит еще выше — к давно прошедшему единению воль под властью родоначальника (Ibid. S. 409,413-414). Очевидно, что во всем этом искании руководящим началом служит личная связь умершего с живыми, соединение их самих или их предков под единою семейною властью, а никак не расчленение государственной жизни. Воля умершего, говорит Лассаль, хотя и предполагаемая, всегда является определенною, то есть относящеюся к другому, определенному лицу (Ibid. S. 428). Государство же никогда не получает наследства: за недостатком родичей имение, по древнему римскому праву, считается ничьим, а не обращается в пользу казны (Ibid. S. 428). Что касается до приобретения наследства давностью, на которое ссылается Лассаль, то в нем отнюдь нельзя видеть наследования народа как единого целого. Сам Лассаль признает здесь господство имущественного начала. Таким образом, римское наследование без завещания выражает собою вовсе не общую народную волю, расчленяющуюся в органических союзах, а родственные отношения лица в том виде, как они понимались римлянами. В римской семье, как известно, точно так же как и в римском роде, естественное, кровное начало подчинялось началу религиозно-юридическому. Эта чисто народная форма семейных и родовых отношений в течение римской истории мало-помалу уступала место более широкому началу

кровного родства. Сам Лассаль признает, что специально римские воззрения заменились общечеловеческими (Ibid. S. 44,566). Но это было расширение одного и того же семейного начала, а не замена одного начала другим, противоположным.

Точно так же односторонен взгляд Лассаля и на отношение двух элементов наследственного права: продолжения воли умершего и передачи имущества. Невозможно видеть истинное существо римского наследования в метафизическом зуде, по выражению Лассаля, в силу которого умирающий считал высшим осуществлением своей воли лишение наследника всякого имущества. Продолжение воли, как признает и сам Лассаль (Ibid. S. 190, 340), выражается в господстве над подчиненными ей вещами, то есть именно в имущественной области. Личные преимущества умершего не переходят на наследника; не переходит и семейная власть. Самое совершенное жертвоприношение связало с передачею имущества, ибо оно происходит на домашнем очаге. Поэтому, по древнейшей, чисто квиритской20 форме завещания, per aes et libram21, наследнику целиком передавалось все имущество, за исключением тех отдельных отказов, которые тут же от него отсекались и делались собственностью легатаров (Ibid. S. 190). Эта древнейшая форма отказа per vindicationem и позднейшее явление отказа per damnationem22, по которому сам наследник становился распорядителем и обязан был раздавать отказы, служат явным доказательством тому, что первоначально наследник понимался отнюдь не как простой исполнитель воли умершего или как душеприказчик, а именно как владелец совокупного имущества. Говоря об этих двух формах, Лассаль неизбежно принужден, впадать в противоречие с собою. С одной стороны, он не может не признать в отказе per vindicationem древнейшую, чисто римскую форму (Ibid. S. 195); с другой стороны, согласно с своей теорией, он считает отказ per damnationem наиболее соответствующим римской идее (Ibid. S. 195); а наконец, и этот способ уступает отказу sinendi modo23, по которому завещатель опять устраняет наследника и делает его страдательным лицом (Ibid. S. 207-208). Лассаль видит в этом ряд внутренних противоречий самого начала; но противоречие есть только в способе понимания.

Отсюда ясно, что превращение наследника в простого душеприказчика было явлением позднейшего времени. Злоупотребления, возникшие из этого при падении народной нравственности, именно и побудили законодателя к принятию ограничительных мер. Поэтому развитие имущественного начала в римском наследственном праве никак нельзя считать искажением римских воззрений и вторжением чуждых элементов в народную жизнь, как делает Лассаль. Напротив, это было возвращение к первоначально существовавшему, нормальному порядку, но, конечно, возвращение в иной, более широкой форме. Тесное римское воззрение расширяется и становится общечеловеческим. Таким образом, те внутренние противоречия, которые Лассаль находит в римском наследственном праве, вовсе не существуют. Римское наследственное право не разрушается собственною диалектикою, а переходит только в более широкую форму. Сущность же права, выработанная римлянами, становится достоянием человечества. Этот результат совпадает с тем, что можно назвать истиннофилософским взглядом на историческое развитие, с тем взглядом, который видит в истории положительное изложение внутреннего содержания человеческого духа. Принявши воззрение Лассаля, следует сказать, напротив, что все римское наследственное право не что иное, как развитие невозможной фикции; а так как в этом полагается весь смысл римской истории, то вся она превращается в чисто отрицательный процесс, который исчезает, не оставив по себе и следа. И это отрицательное воззрение выдается за последовательное развитие идей Гегеля!

В сущности, указанные Лассалем противоречия относятся не к одному римскому праву, а к наследованию вообще. Это и есть сокровенная мысль автора, которая проглядывает в общности употребляемых им выражений323. По мнению Лассаля, противоречие оказывается между понятием о наследстве и его реальностью, между юридическою фикцией единства воль и действительным существованием различных воль. Очевидно, что это относится не к одному завещанию, но также и к наследованию по закону, ибо дети получают наследство отца именно вследствие того, что они считаются продолжателями личности и воли умершего. Поэтому Лассаль и наследование детей последовательно признает юридической фикцией, хотя он же сам, в других местах, называет рождение детей естественным и истинным продолжением лица умершего324. Между тем такой всемирно-исторический факт, как наследство, невозможно объяснить вымыслами утонченного юридического ума. Существование наследственного права во все времена и у всех народов, казалось бы, должно указать на то, что это не мимолетное историческое явление, а начало, лежащее в самом существе человеческого духа, вытекающее из самых глубоких его основ. И точно, на этом начале духовного единства зиждутся все человеческие союзы, все нравственные отношения, вся духовная преемственность поколений. Не только семейство, но и государство составляет единое целое именно потому, что между отдельными, входящими в состав его лицами признается единство воль. Это буквально принимает и Лассаль (Ibid. S. 415), хотя он последовательно должен бы был и государство, и народ выдавать за чистые фикции. Народ и государство образуют единое лицо, несмотря на смену поколений, вследствие того, что позднейшие поколения считаются продолжателями личности и воли предшествующих. На этом основании новые правительства признают себя обязанными соблюдать договоры и исполнять обязательства, заключенные прежними. Это духовное единство лиц, проявляющееся в праве, освящается и нравственностью, и религиею. Вследствие этого дети считают священнейшею обязанностью исполнение воли умерших родителей. На том же основании завещания, не только в Риме, но и у христианских народов, ставились под охрану церкви. Когда человек, отходя от мира, распоряжается всем, что он оставляет после себя, всем, что служило принадлежностью и выражением его личности, он совершает не только юридический, но и религиозный акт, ибо во всех этих распоряжениях господствует мысль об отношении лица к Божеству. С этим связана и вера в бессмертие души, вера, опять же присущая всем временам и народам. Она не служит основанием завещания, но оба понятия тесно связаны: они являются выражением единого начала, убеждения в том, что дух не умирает, а живет, несмотря на разложение плоти. Этим началом человек живет и в настоящей жизни: уверенность в том, что дело его не погибнет, что память его будет чтиться, что воля его будет исполнена, что все, что он любит и что называет своим, будет передано тем, кого он любит, служат ему и побуждением к деятельности и утешением в смерти. Только в силу этого начала человек творит не для одного настоящего дня, а как звено преемственной цепи поколений. Мысль о будущем входит как существенный элемент, в настоящее. Поэтому распоряжения после смерти составляют для человека священнейшее право, которого он не может быть лишен без оскорбления самых глубоких его чувств, без посягательства на духовное его естество.

Таким образом и право, и нравственность, и религия, и философия единогласно утверждают начало духовного единства как составляющее самую сущность человеческого духа. Только чистый материализм может видеть в этом одну фикцию. Для материализма реально одно лишь видимое, физическое разделение особей; для идеализма, напротив, невидимое, духовное единство составляет высшую реальность, ибо в нем выражается истинное существо духа, в противоположность материи. Все учение Лассаля клонится к признанию последнего начала. Мы видели, что у него идеализм доводится до крайности: самостоятельность лица исчезает перед общею субстанцией. Но когда это оказывается нужным для посторонних целей, когда надобно лишить лицо священнейшего его права, тогда пускаются в ход самые грубые материалистические понятия и смело утверждается, что только физическое лицо есть нечто действительное, а духовное единство лиц не что иное, как фикция, которая разрушается собственным внутренним противоречием. Мы встречаемся здесь с характеристическою чертою Лассаля, с чертою, которая служит высшим осуждением всей его деятельности. Тут нет искреннего стремления к правде, а есть коренная фальшь.

Лассаль понимал, однако, что недостаточно наобум кинуть мысль, что все понятие о наследстве составляет чистую фикцию, которая противоречит действительности, а потому разрушается сама собою; надобно доказать эту мысль, проведя ее по всем явлениям. С этой целью он и предпринял обстоятельное исследование римского наследственного права. Вышло ли оно удачно или нет, во всяком случае тут был научный прием: представлено подробное доказательство. Но очевидно, что этого было мало. Вопрос был поставлен общий, а потому решение его требовало такого же исследования наследственного права у всех других народов. Но тут то и оказывается крайняя скудость. Мы видели уже, что Востоку и Греции едва посвящено несколько слов. Затем все развитие наследственного права у новых народов, которое для Лассаля ограничивается одним германским правом, излагается на 33 страницах, большею частью наполненных общими рассуждениями, между тем как исследование римского наследства занимает 570 страниц книги. Уже это одно обстоятельство показывает, с какой легкостью Лассаль думал обойти препятствия, чтобы скорее достигнуть своей цели. Содержание исследования обнаруживает это еще более.

Существо германского наследственного права в чистой его форме состоит в исключительном господстве наследования по закону. Тут нет продолжения воли после смерти, нет завещания; коренным началом является собственное право семейства на имущество умершего, право, имеющее силу уже при жизни владельца, ибо наследственное достояние воспрещено отчуждать без согласия ближайших наследников. Отсюда и право выкупа (Ibid. S. 579-584). Эти начала, который Лассаль считает столь противоположными римским понятиям, что между теми и другими нет ничего общего, кроме повода к передаче имущества (Ibid. S. 578), выдаются им за специальное историческое выражение германского духа (Ibid. S. 586, примеч.), так же как завещание было специальным выражением римского духа. При этом забывается, что те же начала господствовали на Востоке, что к ним склонялось и римское право в своем развитии, что, наконец, эти начала самим автором были признаны общечеловеческими. Вследствие такого взгляда все историческое развитие человечества, которое Лассаль полагает в основание своей системы, теряет свой смысл. По теории Лассаля, предыдущее движение истории, начиная с Востока, выражало собою постепенно освобождение субъективного духа от общей основы. Римское завещание служило ступенью, непосредственно предшествовавшею христианству, в котором идея личного бессмертия достигла высшего своего развития. Каким же образом, сделавши этот шаг, человечество внезапно оказывается на совершенно иной почве, на первоначальной точке отправления? Почему в историческом движении совершается такой странный поворот, каким образом на одной и той же ступени развития могут господствовать два совершенно противоположных начала,— в религии бессмертие личности, в наследственном праве полное отрицание личной воли, все это остается непонятным. Ясно одно: если действительно германское право представляет возвращение к восточному началу, то есть к первоначальной точке отправления, то оно отнюдь не может считаться выражением преходящей ступени духа, как утверждает Лассаль; в нем очевидно проявляется общечеловеческий элемент. И точно, стоит расширить свой кругозор и сравнить наследственное право всех времен и народов, и везде мы увидим одни и те же основы; везде мы найдем наследство, и везде оно управляется двумя началами: семейным, выражающимся в наследовании по закону, и личным, выражающимся в наследовании по завещанию. Различие народных характеров и исторических эпох проявляется в преобладании того или другого или в способе сочетания обоих, но коренные черты остаются те же. Всего этого, однако, автор не хочет знать. Закрывши глаза на историческое развитие и на сравнительное изучение права, мы должны на слово верить, что завещание есть специально римское учреждение, а семейное наследование специально германское.

Что же становится при этом с теориею приобретенных прав? Если в германском праве нет римской фикции продолжения воли после смерти, если наследник приобретает право на имущество уже по самому своему рождению, еще при жизни родича, которого права ограничиваются правами наследников, то здесь, казалось бы, право приобретается в силу естественного события, а никак, не собственною волею или действием приобретателя. Между тем Лассаль хочет доказать, что его теория прилагается и тут; а так как на юридическую фикцию сослаться нельзя, то он ссылается на философское определение семейства, сделанное Гегелем: «Семейство есть нравственное тождество лиц, связанных единством любви, которое в непосредственной форме является тождеством крови». Отсюда Лассаль выводит, что если уже при формальном римском единении воль действие отца считается действием рожденного от него ребенка, то тем более это прилагается к единству нравственному. В силу господствующего здесь начала любви мы должны признать, что воля отца при рождении ребенка состоит в передаче последнему всех прав, которые могут принадлежать ему по рождению, и эта воля должна считаться собственною волею ребенка (Ibid. S. 579, 585). Таким образом, единение воль, которое объявлялось чистою фикцией, уничтоженною диалектическим развитием римского права, вдруг превращается в общее философское определение, приложимое к совершенно иной системе. Когда нужно было разрушить всемирно-историческое понятие о наследстве, Лассаль утверждал, что между римским и германским наследственным правом нет ничего общего, кроме повода к передаче имущества; когда же дело идет о приложении теории приобретенных прав, между ними оказывается глубочайшее тождество. Одним словом, доводы берутся из самых разнообразных источников, смотря по тому, что требуется доказать; но о внутреннем их согласии нет и помину.

Этим, однако, затруднения не ограничиваются. Если специально германская форма наследства есть наследование по семейному праву, то как объяснить появление завещания еще в эпоху варварских законов? На это у Лассаля есть готовый ответ. Завещание было заимствовано германцами у римлян просто вследствие непонимания дела. Они не догадывались, что оно совершенно противоречит их взглядам на наследство и необдуманно ввели в свою систему то, что составляет прямое ее отрицание. Поэтому, говорит Лассаль, завещение у новых народов должно быть признано за крупное недоразумение (ein grosses Missverst?ndniss), за компактную теоретическую невозможность (Ibid. S. 589, 593, 595). В одном месте Лассаль уверяет даже, что завещание обязано бессмысленным своим сохранением в Новое время ученому недоразумению (Ibid. S. 601); как будто немецкие ученые, несведущие в римском праве, побудили варваров ввести завещание в свои законы! Между тем сам Лассаль признает, что для завещания было место в германском праве, то есть уже в варварские времена оно оказалось нужным. Дело в том, что неприкосновенным родовым имуществом считалась наследственная недвижимая собственность; движимое же и благоприобретенное имущество состояло в полном распоряжении владельца (Ibid. S. 582, 589). Руководясь простым человеческим чувством и естественным смыслом, варвары были убеждены, что хозяин может распорядиться им и на случай смерти. Им не приходило в голову, что воля человека после смерти перестает существовать; что для продолжения ее нужна тонкая юридическая фикция и что эта фикция была не согласна с собственным их духом и воззрением на наследство. Если бы Лассаль был знаком с русским правом, то он увидел бы, что и здесь, без всякого усвоения римских понятий, с древнейших времен было известно завещание. В договоре Олега с греками27 было постановлено, что имущество русского, умершего в Греции, отдается ближним только в случае, если он «не урядил своего имения»; если же он «створить обряжение», то возьмет тот, кому он написал наследовать имение. Точно так же в Русской Правде28 постановлено: «иже кто умирая разделит дом, на том же сто яти; пакы ли безряду умрет, то все детем». То же повторяется и в Судебнике29. К вящему удивленно, мы узнаем, что духовные завещания и вообще наследственное право ведались церковью, между тем как, по уверению Лассаля, завещание противоречит христианству, которое, в противоположность римским понятиям, признает бессмертие на небе, а не на земле (Ibid. S. 606). Таким образом, не только образованные народы, но и просвещенная церковь наперерыв усваивали себе начала, совершенно противоречившие их духу и понятиям, просто вследствие плохого знания римского права.

Можно было ожидать, по крайней мере, что это необдуманно усвоенное недоразумение наконец выяснится, что чисто народное начало восторжествует в германском праве; но выходит наоборот. Хотя Лассаль уверяет, что известное начало, искони лежащее в народном духе, исчезает только с смертью самого народа (Ibid. S. 545), но тут оказывается, что исчезает именно то семейное право, на котором основывалось германское наследство. В новейших законодательствах права наследников перестают ограничивать свободное распоряжение владельца. «Идея личной свободы,— говорит Лассаль,— настолько развилась в противоположность германскому праву, что собственник сделался единственным и безусловным собственником» (Ibid. S. 602). Наследники получают лишь то, что остается при смерти владельца; только в этот момент права их ограничивают волю завещателя. Что же выводит из этого Лассаль? То ли, что новейшие законодательства стараются сочетать свободное распоряжение имуществом с правами будущих поколений, что и составляет истинный смысл закона? Ничуть не бывало. Право завещания, по его мнению, не существует, ибо воля умирающего ограничивается правами наследников. Собственное право наследников на семейное имущество тоже не существует, ибо владелец при жизни может распоряжаться им и отчуждать его, как ему угодно. Следовательно, заключает Лассаль, передача имущества совершается тут единственно по воле государства; семейство является здесь только как государственное учреждение (Ibid. S. 603-604).

Едва можно верить своим глазам, читая подобные выводы в серьезном сочинении. Все, что составляет существо наследственного права, отрицается; на место его является новое начало, падающее с неба и не имеющее никакого отношения к предыдущему. По мановению автора частное право превращается в государственное; всемирное явление, вытекающее из глубочайших основ человеческого духа, заменяется чистым произволом. И это делается одним росчерком пера. Разбирать постепенное движение законодательств, побудительные причины изменений, на что есть громадный фактический материал, автор считает совершенно излишним. Выставленное в начале требование, чтобы общее понятие проводилось по всем явлениям, окончательно забыто. Двух-трех общих фраз и ложных умозаключений достаточно, чтобы покончить с наследованием по закону и объявить завещание Нового времени чистым недоразумением. Мимоходом только разбираются некоторые постановления французского конвента, который Лассаль постоянно берет под свою защиту, и в примечании одобрительно приводится мнение Бриссо30, который утверждал, что право завещания не что иное, как общественный договор (Ibid. S. 601, примеч.),— мнение, последовательно вытекающее из философии XVIII века, но вовсе не согласное не только с истинными началами права, но и с собственною теорией Лассаля.

Лассаль ссылается, впрочем, хотя тоже в немногих словах, и на противоположные друг другу мнения двух великих немецких философов, именно Гегеля и Лейбница (Ibid. S. 585-588, примеч.; S. 604-608). Гегель защищал семейное право как единственное согласное с нравственными требованиями; Лейбниц отстаивал завещание как выражение личного бессмертия. Сообразно с началами идеализма следовало бы сказать, что оба эти воззрения односторонни, что высшая цель состоит в единстве обоих, в сочетании личного начала с общим, свободного распоряжения имуществом с правами будущих поколений. Это и составляет истинное требование философии, равно как и цель законодательств. Но Лассаль относится к делу совершенно иначе. Воззрение Гегеля, по его мнению, не что иное, как сколок с германской системы, то есть принятие преходящего исторического момента за необходимое логическое положение; взгляд же Лейбница, приложимый к римскому праву, противоречит христианскому духу. Оба равно несостоятельны; следовательно, оба должны быть отвергнуты. В результате оказывается нуль.

И после всего этого Лассаль имеет смелость выдавать свою критику за «абсолютный приговор науки, против которого нет ни возражения, ни апелляции» (Ibid. S. 596). И он может ссылаться на все эти невероятно легкомысленные умствования как на неопровержимое доказательство, что все наследственное право имеет только историческое значение. «И друг и недруг скажет вам,— восклицает он,— что во всякой строке, которую я пишу, я являюсь вооруженным всем образованием нашего столетия» 325. Действительно, тут есть и глубокий ум, и сильный талант, и обширные знания; но все это легкомысленно попрано ногами для совершенно чуждых науке целей.

И не с одним наследственным правом Лассаль расправляется так легко. Та же участь постигает и начало собственности. Конечно, ни одному серьезному ученому, имеющему в виду одни научные задачи, не могло бы прийти в голову доказывать в нескольких строках, что начало собственности не более как историческая категория. Но Лассаль делает это просто в подстрочном примечании, на которое он впоследствии ссылается как на доказательство своей мысли 326. В этой выноске он утверждает прежде всего, что общий ход истории состоит в постепенном стеснении собственности или в большем и большем изъятии тех или других прав из области частного владения. В доказательство он приводит уничтожение фидеикоммиссов, которое, по-видимому, представляет расширение собственности, ибо наследникам дается право свободного распоряжения имуществом, но в сущности означает стеснение права завещателя распоряжаться своим имуществом после смерти. То же, по мнению Лассаля, следует сказать и об отмене монополий; хотя в своих последствиях эта мера расширяет свободу собственности, но в основании своем она составляет уничтожение исключительного права собственности известных лиц на известные занятия. В первобытные времена, говорит Лассаль, человек все хочет подчинить своему личному произволу. Даже чужая личность становится предметом собственности. Но мало-помалу, с развитием свободы, эта власть стесняется: рабство переходит в крепостное состояние; затем отменяется и последнее. Теперь остается право капиталистов обращать в свою собственность плоды трудов рабочего класса; отмена этого права предстоит в будущем. Настоящее человечество борется еще с завещанными Средними веками понятиями. Германское воззрение на собственность вело к бесконечному ее расширению. Германец продавал себя в рабство, что римлянину казалось невозможным. Вследствие этого в Средние века право собственности распространялось на все: на государственные отношения, на чужую личность, на частные занятия. А так как все подчинялось частному произволу, то несвобода была полная. С Французскою революцией все это изменяется; является новое начало, в силу которого то, что составляло предмет собственности, впредь от нее изъемлется. С развитием свободы собственность все более и более стесняется. Государственные отношения большею частью уже ей не подлежат; крепостное право отменено; монополии и привилегии уничтожены. Теперь остается уничтожить право собственности некоторых семейств на верховную власть и исключительное право капиталистов на труд рабочих 327.

Такова теория Лассаля. При поверхностном взгляде может показаться, что она имеет за себя некоторые основания; но достаточно вглядеться в нее несколько пристальнее, чтобы увидеть в ней чистую софистику. Невозможно серьезно утверждать, что установившееся в Новое время право свободно распоряжаться своим имуществом и выбирать свои занятия в основании своем составляет стеснение права собственности. По средневековому праву исключительная собственность одних стесняла собственность других. Отмена этого стеснения непременно будет ограничением прав первых, но в итоге это — расширение, а не стеснение права. Этим способом можно доказать, что отмена рабства составляет стеснение свободы, ибо этим несомненно ограничивается свобода рабовладельцев располагать личностью подвластных. Поэтому мы никак не можем признать историческое движение новейших законодательств за постепенное стеснение собственности. Совершенно справедливо, что в Средние века право собственности распространялось на такие предметы, которые ныне от него изъяты; но это опять говорит против того всемирного исторического закона, который хочет вывести Лассаль. Средние века — не начало истории; почему же в эту эпоху право собственности шире, нежели в Риме? И почему оно в Риме шире, нежели на Востоке? Дело в том, что история Древнего мира идет к постепенному расширению, а не к стеснению собственности. Это движение в Средние века достигается крайних своих пределов; здесь право собственности распространяется на самые государственные отношения. Но этим самым оно в силу диалектического процесса приходит к самоотрицанию. Безмерное расширение собственности одних ведет к несоразмерному стеснению собственности других. Где нет общего, сдерживающего начала, между собственниками возгорается борьба, в которой сильный естественно побеждает слабого и присваивает себе его достояние. Право собственности превращается в монополию и развивается в систему бесконечных стеснений. Это — та же самая диалектика, которой подвергается в Средние века и начало свободы. Безмерная свобода одних составляет отрицание свободы других, из чего, между прочим, видно, что начала свободы и собственности вовсе не противоположны друг другу, как утверждает Лассаль, а напротив, следуют общему закону развития. Собственность сама не что иное, как выражение свободы. Но та же внутренняя диалектика, которая приводит эти начала к самоотрицанию, ведет их далее к высшему примирению. В Новое время лицо, как и требуется его сущностью, изъемляется из частного владения. С этим вместе слабый получает защиту; стеснения отменяются; свобода и собственность перестают быть достоянием немногих, а становятся достоянием всех. Таким образом, стеснение свободы и собственности в Новое время есть вместе их расширение. В сущности, все это движение представляет только возвращение к римским понятиям, но в более широкой форме, ибо в Риме свобода и собственность присваивались одним гражданам, а не распространялись на рабов; в новых же государствах они присваиваются всем.

Из этого можно видеть, что различные ступени, через которые проходит начало собственности в своем историческом движении, отнюдь не могут быть поняты только как преходящие проявления того или другого народного духа. Они представляют развитие одного, общего всем начала присвоения внешней природы личности человека. Изучение истории вовсе не убеждает нас, что это начало подвергается большему и большему стеснению; напротив, стеснения вводятся только во имя большего его расширения. Что касается до тех задач, которые, по мнению Лассаля, предстоят современному человечеству для того, чтобы довершить ограничение собственности, то в них нельзя видеть ничего, кроме смешения понятий. Наследственная монархия не есть присвоение верховной власти известным семействам в виде частной собственности; это — государственное установление, существующее во имя общего блага. Отношение же рабочих к капиталистам определяется не началом собственности, а свободным договором. Капиталист не имеет никакого права на труд рабочего, как он имел некогда на труд раба или крепостного. Рабочий предлагает свои руки и получает за это плату по обоюдному соглашению. Выгодны ли для него эти условия или нет, и возможно ли сделать их более выгодными, это — вопрос экономический, который к юридическому понятию о собственности не относится. Давши свободу рабочему, заменивши принудительные отношения добровольными обоюдными обязательствами, одним словом, уравнявши в правах рабочего с капиталистом и оградивши свободу первого, право сделало все, что могло сделать. Фактическое осуществление права выходит из пределов его действия.

Вопрос об отношении рабочих к капиталистам приводит нас к экономическим воззрениям Лассаля, которые он развивал в ряде брошюр, служивших социалистической пропаганде. В них темные стороны автора выступают особенно наглядно. Если уже в серьезных и обширных ученых исследованиях Лассаль так легко относился к важнейшим общественным задачам, то тем более можно этого ожидать в тех случаях, когда он выходил из своего кабинета, чтобы проповедовать свои убеждения народу. Из этих брошюр наиболее общефилософское значение имеет лекция, читанная им перед работниками в 1863 г. и изданная под заглавием «Программа рабочих» («Das Arbeiterprogramm»). Здесь он выставляет идею рабочего класса как господствующее начало современного периода всемирной истории. Эту мысль он доказывает исторически. Вся история новых народов представляет, по его мнению, поочередное преобладание различных общественных классов; Средние века — дворянства и духовенства, Новое время — мещанства, наконец, настоящая эпоха — рабочего класса. Каждый из этих исторических фазисов вытекает из известного состояния экономического быта и влечет за собою известное общественное устройство. В Средние века главным источником дохода была поземельная собственность; она-то и наложила свою печать на весь общественный быт. Политическая власть сосредоточивалась в руках поземельных владельцев; на промышленный труд смотрели с пренебрежением. В силу естественного стремления привилегированных классов сваливать все тяжести на остальных они были изъяты от податей. По принятому обычаю на потребности государства церковь давала свои молитвы, дворянство — свою кровь, народ — свое имущество*. Этот порядок продолжался, пока открытия Нового времени дали новый толчок промышленным силам. С XVI века капитал растет и мало-помалу заслоняет собою поземельную собственность. Это движение завершается Французскою революцией). Как и все революции, #

Lassalle F Das Arbeiterprogramm. Chicago, 1872. S. 4-6. <Далее ссылки на это издание даются Б.Н. Чичериным непосредственно в тексте.— Примет ред.>

имеющие историческое значение, она была только выражением уже совершившегося переворота. Мещанство, которое, по выражению Сиэса31, прежде было ничто, теперь сделалось всем, ибо оно фактически занимало уже в общественной жизни первенствующее место. В первую минуту оно считало себя даже тожественным со всею массою народа и в своем торжестве видело дело всего человечества. Но скоро обозначился истинный характер этого движения. Учредительное собрание 1789 г. установило для политических прав имущественный ценз, правда небольшой, но все же ценз; оно исключило всех находящихся в личном услужении, то есть именно рабочий класс. Эти начала в Сйлу логической последовательности не замедлили расшириться. С помощью ценза политические права сделались исключительным достоянием мещанства, так же как прежде они были достоянием дворянства. Посредством косвенных податей большая часть общественных тяжестей была свалена на рабочий класс. Общественное положение стало приобретаться только деньгами. Наконец, посредством залогов и штемпельной таксы газеты, которые в настоящее время служат источниками образования, сделались собственностью имущих. Одним словом, и тут, так же как и в Средние века, господствующий клас налагает свою печать на все общественное устройство и все обращает в свою пользу (Lassalle F Das Arbeiterprogramm. S. 9-29).

С Февральскою революцией наступает заря новой жизни. Тут впервые вводится всеобщая подача голосов, а с этим вместе рабочий класс выступает на первый план. Но стремления его совершенно иные, нежели у других. Демократия, выражающаяся во всеобщей подаче голосов, не составляет привилегированного класса; она обнимает собою всех, ибо все равно работники на общую пользу. Поэтому начало, господствующее в рабочем классе, есть всеобщее единение и любовь. Отсюда и высшее нравственное его содержание. У привилегированных классов собственные их выгоды противоречат требованиям общего блага и целям человеческого развития. Вследствие этого они всегда находятся в противоречии с собою. Они должны или действовать наперекор голосу разума и совести, или заглушать в себе этот голос. Отсюда господствующий в них эгоизм; отсюда презрение ко всему высокому и святому, к идеальным целям человечества. В рабочем классе нет этого противоречия. Его дело есть дело всего человечества; он может предаваться ему со всею силою личной страсти, без всякого ущерба для других. Поэтому его господство должно принести с собою такое процветание нравственности, просвещения и науки, какого история еще никогда не видала. Наконец, с этим связано и высшее нравственное понимание государства и его задач. Для мещанства государство не что иное, как ночной сторож, охраняющий порядок: оно должно только обеспечивать каждому свободное употребление сил и устранять всякое нарушение права. Для рабочего класса, напротив, государство представляет высшую солидарность всех его членов и общение всех интересов. Работник знает, что одинокий человек бессилен, что только в союзе с другими он в состоянии побороть природу. Этот союз и есть государство, которого задача состоит, следовательно, в том, чтобы способствовать положительному развитию свободы и человечности. Нравственная его цель — воспитание человечества к свободе. Эта цель до такой степени ему присуща, что оно всегда к ней стремилось, хотя бессознательно, побуждаемое обстоятельствами. Только с господством рабочего класса эта высшая нравственная задача получает настоящую свою почву и может быть последовательно проведена. Отсюда высокое всемирно-историческое призвание этого класса. Он — камень, на котором должна быть построена церковь настоящего (Ibid. S. 29-39).

Лассаль объявляет слушающим его работникам, что в своем историческом изложении он держится точки зрения чистой науки (Ibid. S. 3). В своей речи перед судом, куда он был призван для оправдания, он уверяет даже, что в этом историческом очерке заключается «тем более научной глубины, что не в самом изложении, но под ним, на глубине гор, в пурпурной темноте, лежит масса положительного материала, которого мысленный экстракт оно дает»... «И теперь вы видели,— восклицает он,— что каждое мое слово окружено тройною бронею науки и истины» *. Действительно, исторический материал остается тут на недосягаемой глубине. Публика же ничего не видит, кроме легкомысленного скакания по верхушкам с тенденциозною целью. Из истории намеренно выбирается то немногое, что нужно автору; остальное, и притом самое существенное, оставляется в стороне.

Справедливо, что в Средние века преобладала поземельная собственность; но не надобно забывать, что тут же возникают и города, которые в некоторых странах, например в Италии, получают первенствующее значение. Не следует забывать и то, что сила духовенства основывалась не на поземельной собственности, а на совершенно ином начале. Вообще, экономические отношения играют тут второстепенную роль. Если средневековое дворянство помогало князю не деньгами, а кровью, то это не значит, что оно сваливало все общественные тяжести на других. Несправедливость начинается только там, где дворянство перестало платить службою, а сохранило изъятие от податей, то есть в Новое время. Но и эта привилегия имела свое значение: это была сделка за потерю политической свободы, а вовсе не пользование властью для корыстных целей. С дворян не брали денег, потому что их не призывали к контролю над расходами. В Англии же, то есть именно там, где дворянство сохранило власть, оно платило наравне со всеми; отсюда крепость английской свободы. Но Англии Лассаль не хочет знать, как будто бы она не существовала.

Далее, уничтожение средневекового порядка было отнюдь не заменою одного привилегированного сословия другим. Сам Лассаль указывает на то начало, которое было исходною точкою всего развития Нового времени, именно на возникновение «государственной власти как носительницы государственной идеи, независимой от отношений частного владения» (LassalleF Das Arbeiterprogramm. S. 8); но это мимоходом брошенное замечание остается у него без всяких последствий, между тем как оно заключает в себе весь смысл последующего исторического движения. Именно вследствие своего высокого положения усиливающаяся королевская власть подает руку низшим сословиям и в особенности среднему, которое, по самому своему значению, как посредствующее звено между противоположными крайностями призвано было содействовать общественному объединению. Уж древние мыслители замечали этот существенный характер среднего состояния; отсюда и роль его в новом конституционном государстве. Но для Лассаля различное политическое значение сословий, так же как и различное политическое значение поземельной и движимой собственности, опять же не существуют. По его теории, сначала преобладала поземельная собственность и все обращала в свою пользу; затем развилась движимая собственность и опять все стала обращать в свою пользу. Кроме эгоистических расчетов, нет ничего.

Известно далее, что политическое развитие Нового времени проходило через различные фазисы. Сперва устанавливается чистый абсолютизм, затем в некоторых странах распространяются демократические идеи, которые выражаются не только в теориях, но и в общественных переворотах. Исходя из Англии, это движение переходит в Америку и наконец завершается Французскою революцией. Казалось бы, ревностному демократу нельзя было не обратить особого внимания на это явление. Но оно не подходит под схему Лассаля, и он, не обинуясь, выдает Французскую революцию просто за торжество мещанства, за выражение преобладания капитала над недвижимою собственностью. Только в первую минуту мещанство признало себя тождественным со всем народом, хотя из истории известно, что под имеем т per ьего сословия во Франции искони разумелся весь народ, за исключением дворянства и духовенства, и на этом его значении основывалась вся сила доводов Сиэса, на которого ссылается Лассаль. Умалчивается и о «Провозглашении прав человека и гражданина», в котором, можно сказать, высказалась вся душа Французской революции. Существенно, по мнению Лассаля, то, что Учредительное собрание установило некоторые ограничения права голоса ввиду обеспечения независимости избирателей: этого достаточно для того, чтобы во всем этом движении видеть одну мещанскую революцию. Отсюда Лассаль выводит и новую конституционную монархию, хотя опять же известно, что конституционная монархия XIX века вышла не из революционных начал, а из реакции против этих начал, или, лучше сказать, из сделки этих начал с началом законной монархии. Но именно это самое существенное явление Нового времени, это сочетание противоположностей, к которому привела практическая жизнь, так же как и теория, безусловно отвергается Лассалем. «Из двух вещей одна! — восклицает он,— Или чистый абсолютизм — или всеобщая подача голосов! Об этих двух вещах можно, при различии воззрений, спорить; но то, что лежит между ними, во всяком случае невозможно, не последовательно и не логично» *. Таким образом, вся история Англии одним росчерком пера объявляется чистою невозможностью. На этом примере можно видеть, до какой нищеты понимания нисходят даже сильные умы, когда они увлекаются односторонними и чуждыми науке целями. Можно быть демократом; можно предпочитать республику конституционной монархии; но кто объявляет конституционную монархию чистою невозможностью, тот уже наверное ничего не понимает ни в истории, ни в политике.

Но, по крайней мере, Америка могла бы привлечь к себе внимание Лассаля. Тут чистая демократия утвердилась уже около столетия; тут он мог проверить на факте, действительно ли господство демократии приносит с собой такое процветание нравственности, просвещения и науки, какого история еще не видала. К удивлению, он и об Америке умалчивает, так же как и об Англии. Дело в том, что утверждение демократии в XVIII веке опять же не подходило под его схему. Этим прерывается историческая последовательность преобладания сословий. Поэтому все демократическое движение XVПI века просто опускается, и заря новой жизни загорается только 24 февраля 1848 г.32

Чем же, однако, был приготовлен этот новый фазис развития? Лассаль утверждает, что всякая прочная революция является только выражением уже совершившегося общественного переворота. Но здесь мы не только не видим предшествующего падения капитала и развития рабочего класса, а замечаем совершенно обратное явление. Сам Лассаль указывает на то, что изобретение машин повело в новейшее время к громадному развитию фабричного производства* а вследствие того и крупных капиталов, причем положение рабочего класса стало более зависимым, нежели прежде. В силу чего же этот класс внезапно делается господствующим элементом настоящей эпохи? Между тем как преобладание капитала готовилось в течение трех столетий, здесь новая власть падает с неба как бы по мановению волшебного жезла, причем оказывается, что она даже и не имеет настоящей силы, а только стремится к ее приобретению. По признанию Лассаля, рабочий класс стоит пока на самой низкой ступени общественной лестницы, и всеобщее право голоса должно служить ему орудием, чтобы взобраться на высоту. Что же, однако, ручается нам за то, что этот новый владыка, по примеру прежних, не обратит всех общественных благ в исключительную свою пользу? Лассаль уверяет, что так как демократия обнимает собою всех, то тут уже исключительности быть не может, а, напротив, должно господствовать начало единения и любви. Насколько он был искренен в этих сентиментальных заявлениях, он сам доказал, как скоро он с созерцательной высоты перешел к практической программе. Не прошло и нескольких месяцев, как он, взывая к рабочим, говорил им: неимущие составляют 96 У2 процентов всего народонаселения; следовательно, государство есть ваше товарищество, товарищество неимущих, а потому, обладая всеобщим правом голоса, вы можете все барыши, принадлежащие ныне имущим классам, обратить в свою пользу 328. Ниже мы увидим это подробнее. После этого едва ли можно сомневаться, что все эти толки об эгоизме и безнравственности высших классов и превознесение нравственности низших в устах Лассаля были только пустою декламациею, недостойною ученого, сколько-нибудь себя уважающего. Цель, которую он указывал рабочим, заключалась в одном — в присвоении себе материальных благ, принадлежащих ныне другим, и эту цель он убеждал их достигнуть, захвативши в свои руки государственную власть путем всенародного выбора.

Отсюда то высшее значение идеи государства, которое, по теории Лассаля, должно составлять завершение программы рабочего класса. Нетрудно и тут заметить прежде всего искажение фактической постановки вопроса. Несправедливо, что мещанство видит в государстве только оберегателя порядка и собственности. Либеральная теория юридического государства составляет только одну из отраслей политической философии. Если эта теория где-либо получила преобладание, так именно в демократической Америке. Французское мещанство постоянно и справедливо упрекали в том, что оно слишком многого ожидает от государства, не полагаясь на собственные силы. В Англии в новейшее время преобладание средних классов повлекло за собою значительное усиление государственной деятельности. В Германии теория государства как высшего нравственного организма была выработана мыслителями вышедшими из среды того же мещанства. Конечно, рабочий класс, скорее, нежели другие, может развить эту идею до крайности. Не имея ничего, он, как говорит Лассаль, должен всего ожидать от государства, но в этом-то и заключается опасность, ибо государство не может всего дать. Без сомнения, задача государства как высшего нравственного союза состоит в содействии всему человеческому развитию; но оно не может заменить собою деятельности частных сил и частных товариществ. Государство — высший человеческий союз, но не единственный. Одна из глубочайших мыслей Гегеля в его философии права состоит в различении государства и гражданского общества. Этим только ограждается независимость частной жизни, и деятельность государства вводится в должные границы. Но для Лассаля гражданское общество, так же как и все другие юридически категории, не более как преходящий исторический момент 329. Он упрекает либеральное мещанство за то, что оно государство хочет распустить в гражданском обществе 330; между тем он не замечает, что провозглашаемое им поглощение гражданского общества государством составляет несравненно большее зло, ибо оно ведет к уничтожению самостоятельности человеческой личности. Если либеральная теория юридического государства должна быть признака ордасгоратаею и. недастаточжда, то иг шшг односторонне преувеличенное понятие о государстве. Между этими двумя крайностями лежит вся политическая наука.

Чего именно рабочий класс может требовать от государства, это Лассаль изложил в своей практической программе. В 1863 г. в среде немецких рабочих начиналось сильное движение33. В конституционной борьбе между прусскою палатою и министерством, которая в ту пору была в полном разгаре, либералы старались привлечь рабочих на свою сторону. В то же время Шульце-Делич34 устраивал свои товарищества кредита и потребления. Все эти вопросы волновали низшие классы. В Лейпциге должен был собраться общий немецкий рабочий конгресс. Центральный комитет, заведующий этим делом, обратился, между прочим, и к Лассалю. Последний, в ответ на этот вызов, обнародовал «Открытое ответное письмо» ***, в котором он изложил свою программу действий. Это был сигнал для повсеместной социалистической агитации.

Что же заключала в себе эта программа? В политическом отношении Лассаль советовал добиваться всеобщей подачи голосов, ибо только этим путем народ может получить власть в свои руки. Но для этого рабочий класс должен образовать особую партий), а никак не примыкать к прусским прогрессистам, которые имеют в виду только господство либерального мещанства и все свои надежды для Германии возлагают на отсталую Пруссию. В социальном же отношении Лассаль объявлял все частные товарищества совершенно недостаточными. По его мнению, они могут улучшать судьбу отдельных личностей, но никак не целого класса. Для достижения последней цели нужны более радикальные меры. Рабочий класс, говорит Лассаль, страдает под гнетом железного и жестокого экономического закона, в силу которого, под влиянием предложения и требования, средняя рабочая плата всегда ограничивается необходимыми, по существующему у данного народа обычаю, средствами пропитания. Как скоро плата возвышается, так немедленно умножаются браки, народонаселение растет, а с этим вместе усиливается предложение рук, и плата понижается на прежний уровень. Если же заработная плата падает ниже уровня, то проистекающие отсюда бедствия ведут к уменьшению числа рабочих, следовательно, предложения рук, а потому плата опять возвышается на прежнюю высоту, вследствие этого закона, признанного всеми экономистами, из общей суммы производства сперва выделяется часть, потребная для скудного пропитания рабочих, а затем остальное остается барышом предпринимателей. Через это рабочий класс всегда находится на краю нищеты: он исключается из пользования теми благами, которые добываются собственным его трудом. Всякий, говорит Лассаль, кто не признает этого закона или не может указать средства его устранить, не что иное, как пустой болтун. Он или хочет вас обмануть, или сам ничего не понимает (Lassalle F Offenes Antwortschreiben. S. 13-15).

Но если это действительно железный экономический закон, то как же его устранить? Казалось бы, на это есть только одно средство, а именно поднятием нравственного уровня рабочего класса противодействовать безрассудному заключению браков и беспредельному размножению нищих. Иначе всякие улучшения быта останутся тщетными. Поставленное в более благоприятные условия народонаселение быстро размножится, и все опять придет в прежнее положение. Но Лассаль весьма далек от подобного вывода. Он не довольствуется медленным возвышением уровня; ему хочется полного экономического переворота, вследствие которого низшие классы разом приобрели бы все блага, принадлежащие ныне высшим. Какую цену, восклицает он, может иметь для вас мысль, что настоящее ваше положение лучше, нежели положение рабочих за 80, за 200 или за 300 лет, и какое это может доставить вам удовлетворение? Положение всякого человека измеряется сравнением его с состоянием людей, живущих с ним в одно время. При всех изменениях общественного быта вы постоянно стоите на низшей ступени общественной лестницы, и из этого положения никакие частные товарищества не могут вас вывести. Если бы учреждения Шульце-Делича распространились на весь рабочий класс, то результат был бы один: в силу того же железного закона всеобщее увеличение благосостояния повело бы опять к умножению рабочих, и снова они опустились бы на прежний уровень. Постоянное улучшение их быта возможно только одним путем: надобно, чтобы рабочие сами сделались предпринимателями, через что весь принадлежащий последним барыш обратится в их пользу (Ibid. S. 16-19).

Итак, требуется не постепенное улучшение быта рабочего класса, а уравнение его с высшими. Удовлетворение состоит не в том, что мне лучше, нежели прежде, а в том, что другим не лучше, нежели мне. Во всей социалистической литературе едва ли можно встретить более циническое воззвание к зависти.

Что же, однако, достигается этим уравнением? На это отвечают цифры, которые приводит сам Лассаль. Желая доказать, что имущие классы составляют совершенно ничтожное меньшинство перед неимущими, он ссылается на статистические данные, собранные Дитерици относительно подоходного налога в Пруссии. Из них оказывается, что в 1851 г. на 17 миллионов жителей только 44, 400 человек имели свыше 1000 талеров дохода. Средний доход всех этих лиц составлял 2357 талеров (Lassalle F Die indirecte Steuer und Lage der arbeitenden Klassen. S. 51), следовательно, общий доход равнялся 104650800 талеров. Разделивши эту сумму на 17 миллионов, мы получаем на каждого по 6 талеров в год, обогащение, как видно, весьма незначительное. А между тем «железный экономический закон» продолжает действовать, браки и народонаселение умножаются, и скоро все возвращается к прежнему уровню. Только теперь уже брать не у кого, ибо все равно нищие, и самые средства к постепенному улучшению быта прекратились, ибо приращение народного капитала пресеклось. Сам Лассаль признает, что именно зажиточные классы имеют привычку ежегодно откладывать и накоплять часть своих доходов (Ibid. S. 53). В этом состоит главный способ приращения народного капитала; приращение же капитала одно дает возможность умножиться народонаселению, ибо без капитала нет и работы. Поэтому как скоро приращение капитала не идет в уровень с умножением народонаселения, так в силу того же «железного экономического закона» наступает обратное явление: народонаселение непременно должно уменьшаться путем бедствий и голодной смерти. Это и составляет единственный возможный результат всего предложенного Лассалем уравнения классов. Наука показывает, что иначе и быть не может. Зажиточные классы играют роль общественного органа для приращения капиталов, а от этого приращения зависит все народное богатство. Благосостояние народа поднимается единственно через то, что капиталы умножаются быстрее, нежели народонаселение. Таков именно ход при нормальном экономическом развитии, чему признаком служит постепенное уменьшение процента с капиталов. Оно доказывает, что вследствие усилившегося предложения капиталов приходящаяся на их долю часть общего барыша уменьшается, следовательно, увеличивается часть, приходящаяся на долю труда. Это и есть единственный нормальный способ поднять благосостояние низших классов. Капиталисты являются главными орудиями этого движения.

Этот естественный, нормальный экономический орган Лассаль хочет заменить другим, искусственным, именно государством. Он понимал очень хорошо, что рабочие классы, предоставленные собственным средствам, не в состоянии сделаться предпринимателями, по крайней мере в сколько-нибудь широких размерах. Чтобы убедить рабочих в недостаточности частных товариществ без государственной помощи, он указывает на пример так называемых

Рочдельских пионеров35, которые завели ткацкую фабрику на свой собственный счет. Фабрика употребляла 500 рабочих; капитал же ее состоял из 1600 акций, которые точно так же были разобраны рабочими. Какой же был результат? Тот, что рабочие-акционеры стали утверждать, что весь дивиденд, или барыш от производства, принадлежит им, а собственно рабочие должны довольствоваться одною заработною платою. Из этого Лассаль выводит, что обладание капиталом развращает самих работников и что во всяком случае работающие на известной фабрике не в состоянии, посредством складчины, составить капитал этой фабрики, ибо 500 рабочих нуждаются в 1600 посторсГнних акционеров. При организации, обнимающей весь рабочий класс, посторонних акционеров уже не будет; следовательно, им неоткуда будет взять средства, которых нет в собственном кармане (Lassalle F Offenes Antwortschreiben. S. 26-29). Помочь этому недостатку можно только одним способом — кредитом государства: оно должно доставлять рабочим потребный для них капитал. Задача государства состоит именно в том, чтобы содействовать народному развитию и облегчать успехи просвещения. Оно и делает это всякий раз, как является в этом потребность. Лучшим доказательством служат гарантии, которые оно дает железным дорогам, гарантии, при которых весь убыток падает на него, а весь барыш достается предпринимателям. Если оно может вмешиваться таким образом в промышленную область, когда этого требует интерес капиталистов, то тем более оно вправе это делать для улучшения благосостояния всего народа, в интересе рабочего класса, многочисленнейшего из всех. В Пруссии зажиточные классы, имеющие свыше 1000 талеров дохода, составляют только х/г процента всего народонаселения, а имеющие свыше 400 талеров 3 у2 процента; следовательно, собственно рабочий класс составляет 96 У3 процентов всех граждан. А так как государство есть соединение граждан, то ясно, что оно, в сущности, не что иное, как товарищество рабочих. Почему же большое товарищество не придет на помощь мелким, чтобы вывести своих членов из затруднительного положения (Ibid. S. 20-25)?

При этом естественно возникает вопрос: откуда же государство возьмет средства, которых нет у его членов? По определенно Лассаля, оно является исключительно товариществом рабочих, а у последних в кармане нет достаточно денег для составления капитала; им нужна посторонняя помощь. Ясно, что эта помощь может быть дана им только из карманов имущих. Государство сначала исключает зажиточные классы из своей среды, затем оно обирает их посредством налогов, а наконец, оно отнимает у них средства жить иначе как работою своих рук, ибо отобранное у них имущество должно в народном хозяйстве заменить их собственные капиталы и предприимчивость. Уравнение происходит полное, но уравнение путем грабежа. Лассаль, правда, прямо не делает этого вывода; он утверждает, что, посредством кредитной операции можно доставить капиталы рабочему классу, не требуя для этого ни копейки ни от кого *. Но кредит не создает капиталов; он только перемещает существующие, становясь посредником между обладателем и предпринимателем. Когда это перемещение совершится добровольно, оно выгодно для обеих сторон и доставляет барыш посреднику. Здесь же оно происходит насильственно: государство не занимает у одних, с тем чтобы давать взаймы другим; оно просто путем налогов и монополией кредита забирает все капиталы в свои руки и таким образом становится единственным капиталистом.

Через это государство, очевидно, само делается производителем, ибо производство капиталов составляет одну из существенных сторон промышленной деятельности. Отныне приращение народного капитала должно зависеть исключительно от него. Но в состоянии ли оно исполнить эту задачу? Если есть положение, на котором сходятся и теория, и практика, так это то, что государство не способно быть промышленником. Для получения барыша нужен личный интерес. Лассаль называет начала невмешательства государства в промышленную деятельность «одним из самых неразумных, тупых и враждебных просвещению предрассудков, которые он знает» («eines der unintelligentesten, stupidesten und culturfeindlichsten Vorurtheile, die ich kenne») (Ibid. S. 37); но брань не заменяет доказательств, а часто служит признаком их отсутствия. Доказательств же Лассаль не представил. Он ссылается только на гарантии железных дорог, утверждая, что государство призывается на помощь всякий раз, как этого требуют выгоды капиталистов. Но этот пример говорит скорее против него. Железные дороги, по существу своему, принадлежат государству. Они, как и все дороги, составляют общее достояние; для постройки их нужно принудительное отчуждение частной собственности; конкуренция тут невозможна. А между тем государство все-таки предпочитает отдавать постройку и эксплуатацию их в.частные руки, даже на невыгодных для себя условиях, ввиду того, что собственная его деятельность в этой области оказывается еще менее прибыльною. Ясно, что как скоро капиталы перейдут в руки государства, приращение их прекратится, а с тем вместе падут и промышленность, и народное благосостояние. Это — система всеобщего разорения. Возлагая на государство неподобающую ему деятельность, Лассаль насилует природу вещей. Он хочет заменить частный интерес общим в такой сфере, где первый составляет и движущую пружину, и цель деятельности. Если есть начало враждебное культуре и выражающее близорукий взгляд на вещи, так именно это, ибо оно основано на полном непонимании существа и целей государства.

С такою-то программою Лассаль выступил перед немецкими рабочими. Эффект ее был громадный. Это была искра, упавшая на порох. С одной стороны на автора посыпались нарекания, с другой стороны началась страстная агитация. Публичные речи и полемические брошюры следовали друг за другом. Тысячи рабочих стекались, чтобы слушать пламенного оратора, который сделался основателем социалистической партии в Германии. Под его руководством организовался Союз немецких работников36. Вместе с тем он принужден был неоднократно защищаться и перед судом, и тут он с новою силою развивал свою тему. Деятельность была непомерная; но нельзя сказать, чтобы она была привлекательною. Все темные стороны личности Лассаля выступили здесь наружу. Нельзя без грусти и даже без некоторого омерзения смотреть на это легкомысленное развращение народа призраками науки, на эту лесть перед толпою, на это непомерное самопревоз- несение, на эту площадную руготню, не знающую никаких границ приличия. Даже социалисты не пощажены; Прудона Лассаль называет мелким мещанином (Kleinb?rger) *. Конечно, о научной обработке вопросов не могло быть речи. Сам Лассаль говорит, что он не раз сокрушался о том, что ему не удалось построить теорию, прежде нежели он ринулся во всенародную проповедь. Издавая свою брошюру под заглавием «Г. Бастиа-Шульце фон Делич, или Капитал и работа», он утешает себя только тем, что здесь в полемической, а потому в более живой форме высказаны главные начала его экономических воззрений **. Посмотрим же, что заключает в себе эта брошюра.

Шульце-Делич, так же как и все экономисты, основывал промышленное производство на личной деятельности человека. Для удовлетворения своих потребностей, говорил он рабочим, мы должны полагаться только на самих себя, на данные нам природою силы. Отсюда обязанность попечения о себе; отсюда вменение и ответственность за свои действия. На этом зиждется все человеческое общежитие, даже самый государственный союз. Против этого Лассаль возражает, что эти начала пригодны только для жителей необитаемых островов, или для так называемого состояния природы. В состоянии же общежития силы отдельного человека определяются общественными отношениями, и чем выше развитие, тем больше эта зависимость. Если в юридической области каждый ответствует за свои действия, то в промышленной области, напротив, каждый отвечает за то, чего он не делал. Неурожай или промышленный кризис в Америке лишает английских работников пропитания. Причина этого различия заключается в том, что юридическая область есть поприще личной свободы, тогда как в экономической области, напротив, господствует начало солидарности или общежития (Lassalle F Herr Bastiat-Schulze von Delitzsch... S. 14-70). При разделении труда, при фабричном

Lassalle F Herr Bastiat-Schulze von Delitzsch... S. 95,137, примеч. Ibid. Vorwort. S. VII-VIII. производстве для всемирного рынка никто уже не работает для себя, но каждый работает на всех. Производство стало общим; а между тем, по странному противоречию, распределение произведений следует личному началу: произведенное совокупною деятельностью всех становится личным достоянием предпринимателя. Это противоречие между общением производства и крайним индивидуализмом распределения и есть то глубокое зло, которым страдает современное общество (Ibid. S. 35). Вследствие этого вся промышленность превращается в азартную игру, где нет возможности рассчитывать шансы и где поэтому люди то всплывают наверх, то опускаются вниз по прихоти слепого случая. Устранить это зло можно не личною самодеятельностью, а единственно широкими мерами, организующими солидарное производство (Ibid. S. 21-26, 28).

В этом изображении современной промышленности Лассаль забывает одно, именно, что все это совокупное и солидарное производство возникает и держится единственно свободным движением частных сил. Поэтому и распределение богатства руководится теми же началами. Тут нет никакого противоречия, а есть, напротив, глубокое тождество. Вся промышленность основана на личном начале; движущая ее пружина есть личный интерес. Но самое развитие этого начала ведет к взаимности интересов. В силу экономических законов солидарность установляется сама собою, без всяких принудительных мер, и это служит явным признаком того, что эти законы суть естественные законы человеческой деятельности. Стремясь к личной своей выгоде, человек принужден работать на других; он производит для людей, живущих за дальними морями. Труд разделяется сам собою; свободные частные силы соединяются в совокупную деятельность. Конечно, в этом есть и риск. Чем более человек расширяет свое производство, тем более он становится в зависимость от отдаленных влияний. Нет промышленного устройства, которое бы ограждало производителей от неурожая или от неверных расчетов. Но этим не уничтожаются ни самодеятельность, ни ответственность человека; он не становится страдательным орудием внешних сил. Напротив, так как риск здесь в обе стороны, и в итоге выгоды значительно перевешивают невыгоды, то самый этот риск служит сильнейшим побуждением к деятельности. Ограничиваясь более тесною сферою, производитель менее рискует, но зато он менее выигрывает. Много сил остается без употребления, и в промышленности является застой. Поэтому всякая система, которая имеет в виду уничтожение этого риска и замену живого взаимодействия частных сил общими органическими мерами, то есть мертвым правительственным схематизмом, не может иметь иного результата, кроме упадка промышленности. Она уничтожает внутреннюю, движущую ее пружину, то, что дает ей жизнь и развитие; на место естественной взаимности она ставит искусственную; одним словом, она хочет основать промышленность на совершенно несвойственных ей началах. И тут частное поглощается общим, между тем как именно в этой сфере частное в силу естественных законов составляет начало и конец всего движения.

Но Лассаль уверяет, что в этой борьбе сильные покоряют себе слабых: капиталисты обращают в свою пользу труд рабочих. Хотя рабство и крепостное состояние исчезли, однако рабочий остается в полной зависимости от капиталиста. Он не может работать без капитала, а так как ему жить надобно, то он идет на всякие условия. Капиталист дает ему скудное пропитание, а весь барыш, то есть плод чужого труда, он оставляет себе. Таким образом, работник подавляется плодами собственного своего прежнего труда, ибо капитал не что иное, как накопленный труд, и чем более он работает, тем положение его становится хуже (Ibid. S. 76-79).

Очевидно, однако, что если рабочий нуждается в капитале, то и капиталист нуждается в рабочих, ибо без работы капитал остается мертвым достоянием. Оба фактора имеют, следовательно, право на известную долю произведенных ценностей. Рабочий получает эту долю в виде заработной платы, капиталист в виде барыша с капитала. Каков размер этих частей, это определяется общим законом предложения и требования, как признает и сам Лассаль331. Если, с одной стороны, конкуренция рабочих ведет к понижению заработной платы, то, с другой стороны, конкуренция капиталистов ведет к понижению приходящегося на их долю барыша. Следовательно, выгода рабочих состоит в том, чтобы капитал рос как можно скорее. А потому для них всего желательнее такая система, которая всего более способствует этому росту. Такова именно система свободного соперничества, где само собою установляющееся разделение различных отраслей и органов промышленности ведет к образованию класса капиталистов, для которых приращение капитала составляет специальное занятие. И тут оказывается взаимность интересов, которая ведет к соглашению спорящих сторон. Если напряжение борьбы производит иногда крайности богатства и бедности, если капиталист, в погоне за барышом, старается извлечь из рабочего все, что может, то окончательно избыток капиталов непременно отзывается возвышением заработной платы, ибо лишний капитал ищет рабочей силы, хотя бы и на менее выгодных условиях. Это доказывается, как мы уже заметили, понижением процентов в богатых странах.

Все эти факты очевидны; но Лассаль смотрит на них совершенно с другой точки зрения. Для него капитал вовсе не есть фактор производства. Производителен один труд; капитал же не что иное, как исторический нарост, который должен исчезнуть при более разумном общественном устройстве. Делая этот вывод, Лассаль ссылается на английских экономистов, в особенности на Рикардо, который видел в труде единственный источник ценностей (Ibid. S. 100-101, 159, 120). Но Рикардо не думал отвергать прибыли с капитала; он только сводил ее на труд, потому что в самом капитале видел только накопленный труд. Поэтому Лассалю приходится восставать и на Рикардо, так же как он прежде восставал на Гегеля, то есть искажая его начала под предлогом дальнейшего их развития. Независимо от того, теория Рикардо, на которую ссылается Лассаль, сама подлежит существенным возражениям. Она грешит в особенности тем, что она относится исключительно к произведениям, которые могут произвольно умножаться и которых цена поэтому в силу конкуренции определяется единственно издержками производства. Как же скоро является какая-нибудь монополия, а она является везде, где есть присвоение естественных предметов, так цена произведения перестает определяться одним положенным в него трудом. Собственное воззрение Рикардо на поземельную ренту противоречит его началам, ибо владельцы лучших земель получают высший доход не вследствие большого труда, а вследствие выгоднейшего положения.

Недостатки английской теории побудили французских экономистов искать основания ценности в полезности вещей. Но и тут представляются неодолимые затруднения, ибо самые полезные предметы, если добывание их не стоит никакого труда, не имеют цены. Поэтому в новейшее время Бастиа, которому следовал и Шульце-Делич, предложил новое определение. Он за основание ценности признал оказанную услугу. К сожалению, Бастиа недостаточно выяснил свою мысль и сам постоянно сбивался на понятия английской школы, совершенно отвергая всякое отношение ценности к полезности. Между тем важность его определения заключается именно в том, что оно соединяет в себе оба начала. Услуга есть доставление полезности. Для приобретателя все равно, каким способом добывается последняя; для него важно то, что предмет или действие приносит ему пользу. Но он не дает за него более того, что он мог бы дать, приобретая ценность иным путем. Поэтому крайний предел иены составляет для него стоимость того труда, который бы он сам должен был приложить, если бы он захотел личною деятельностью добывать полученную полезность. С своей стороны оказывающий услугу не может отдать ценность за меньшее, нежели она стоила ему самому. Для него низший предел цены составляют издержки производства. Между этими двумя крайностями колеблются цены предметов. Но конкуренция, как блистательно доказывает Бастиа, постоянно стремится привести их к низшему пределу, уравнивая их с действительными издержками производства. Поэтому свободная конкуренция составляет первое условие успешного развития промышленности и народного благосостояния.

Против этой теории Лассаль вооружается всеми силами. Он осыпает бранью и Бастиа, и последователя его Шулыде-Делича, утверждая, что новое их начало не что иное, как сознательная ложь (Verlogenheit). Услуга, по его мнению, вовсе даже не экономическая категория, ибо есть множество услуг даровых. Как будто не существует даровой работы! Затем, выхватывая отдельное выражение из аргументации Бастиа, Лассаль уверяет, что считать мерилом цены работу, сбереженную для потребителя, то есть работу действительно не исполненную, значит выставлять мерило чисто отрицательное, делать небытие мерилом бытия. Такая логика есть, по его выражению, мерзость перед Господом и не заслуживает ничего, кроме громкого смеха (Ibid. S. 107-108, 111, 114-115).

Что же он ставит на ее место? Единственным мерилом ценности голословно признается работа; но какая? Я работаю, и с первого взгляда кажется, говорит Лассаль, что моя работа — личная. Такова она действительно по субъекту, и таковою она была бы и по объекту, если бы я трудился для себя. Но при системе разделения труда я произвожу вещи полезные для всех; следовательно, в действительности моя работа исполнила реальную, индивидуальную работу всех, то есть общую, или общественную работу. Следовательно, и цена работы определяется не личным моим рабочим временем, употребленным на данное произведение, а общественным рабочим временем, потребным для всей совокупности произведений. Это последнее и выражается в деньгах (Ibid. S. 122-123).

Этим началом, по мнению Лассаля, объясняются все затруднения относительно колебания цен. Так, например, произведено пять миллионов аршин шелковой материи, а между тем вследствие перемены вкуса требуется только один миллион. Личной работы тут очевидно потрачено очень много совершенно даром, но сумма общественной работы остается та, которая требуется для удовлетворения потребности в один миллион; только теперь она распределяется на пять миллионов. Это и оказывается, когда эти пять миллионов противопоставляются собственной их совести, то есть деньгам, в которых выражается сумма общественной работы. Теперь эти пять миллионов стоят то же, что прежде стоил один миллион.

Читатель спрашивает себя: что это — шутка или серьезное мнение? Бастиа объявлялся лживым и бессмысленным хвастуном за то, что он неисполненную работу делал мерилом ценности, небытие мерилом бытия; а тут мерилом становится не действительно исполненная работа, а работа потребная для удовлетворения изменившейся моды; то есть опять-таки небытие является мерилом бытия, но на этот раз это — такое небытие, которого никак уловить нельзя, ибо кто знает, сколько нужно работы для удовлетворения потребностей по всему земному шару? А меня еще уверяли, что когда я работаю для всех, я исполняю не личную, а общественную работу! К моему крайнему прискорбию, оказывается, что личная работа и общественная — две вещи совершенно разные. Личная моя работа пропала даром, а общественная работа остается на невозмутимой и недосягаемой высоте, предлагая мне пониженную цену за мое произведение и тем лишая меня заработанного потом куска хлеба. Очевидно, работник попался! Недаром Лассаль называет эту общественную работу «холодною античною судьбою гражданского мира» (Ibid. S. 124). Не видать только, что в ней реального. В сущности, это не что иное, как фикция, заменяющая самый простой экономический закон, по которому уменьшение требования влечет за собою уменьшение цены произведения.

Мы еще возвратимся к этой теории, которую Лассаль целиком заимствовал у Карла Маркса38. Тут достаточно было показать, посредством какого изумительного фокуса личная работа превращается в общественную. Но этого мало: надобно еще доказать, что другой фактор производства, капитал, не что иное, как преходящее историческое явление, которое существенного значения не имеет.

Для этого необходимо прежде всего изменить значение слова «капитал». Если принять его в том смысле, в каком оно обыкновенно принимается наукою, то есть как накопленный труд или как произведение, обращенное на новое производство, то капитал будет всегдашним и необходимым элементом всякой промышленности. Во избежание подобного вывода Лассаль не признает капиталом орудие производства, принадлежащее самому работнику. По его мнению, орудие становится капиталом, только когда оно ссужается другому для производительной деятельности и через это приносит барыш. Дикого индейца, владеющего луком, нельзя считать капиталистом, ибо индеец может еще при случае променять свой лук на что-нибудь другое, но в ссуду его никто не возьмет (Ibid. S. 131-132).

Отчего же, однако, никто его не возьмет? Если у индейца отменно хороший лук, а между тем он, заболевши, не может идти на охоту, почему же другой не выпросит у него это орудие с обязательством возвратить его и вдобавок принести несколько дичи за оказанную услугу? Мы имеем тут все признаки капитала, не только основные, но и производные, на самой первой ступени промышленного быта. Конечно, капитал находится здесь еще в первобытной форме, но такова и вся промышленность.

С такою же основательностью Лассаль отвергает существование капитала во всем Древнем мире. Здесь, говорит он, рабочий был собственностью капитала; следовательно, не существовало разделения между этими двумя классами, а потому не было и деления барыша между ними. Ссужать же деньги посторонним людям капиталист не мог, ибо каждый производил только для собственных потребностей. Правда, история говорит нам, что деньги отдавались взаймы, и притом за большие проценты; об этом громко гласят и законы Солона, и бедствия римских плебеев. Но все эти ссуды, по уверению Лассаля, совершались не для производства, а для потребления; деньги же, ссужаемые для потребления, не составляют еще капитала, хотя бы они приносили проценты. Правда, история говорит нам также, что в древности была обширная торговля; следовательно, можно было ссужать деньги для производства торговли. Но о торговле Лассаль умалчивал. Он признает, однако, что в древности капитал существовал в зародыше (Ibid. S. 182-186).

Точно так же и в Средние века для капитала, по уверению Ласаля, не было места. И тут все производство ограничивалось собственными потребностями каждого. Хотя в городских цехах было установлено разделение работ, следовательно, необходим был обмен произведений, но так как производство каждого было ограничено законами, то и тут не для чего было занимать деньги. Лассаль признает, однако, что в Средние века существовала обширная торговля с Востоком и значительное ростовщичество. Поэтому тут является уже повод к образованно капитала. Если в древности он существовал только в зародыше, то здесь он становится уже юношею. С открытием новых путей для всемирной торговли этот юноша крепнет и растет, пока наконец Французская революция снимает с него всякие путы, и разнузданный великан начинает гулять по всей земле (Ibid. S. 136-137).

Настоящий период, говорит Лассаль, период преобладания капитала, характеризуется разделением труда, производством для всемирного рынка и безграничною конкуренцией, которая ведет к победе крупных капиталов над мелкими. Работа же превращается в товар, который продается на рынке; а так как цена товара определяется издержками производства, то и цена работы определяется тем, что потребно для поддержания рабочего, то есть средствами пропитания. Это рабочий и получает в виде заработной платы: все же остальное капиталист берет себе. Но этот излишек составляет точно так же плод рабочего труда, ибо иного производителя нет. Следовательно, присваивая его себе, капиталист берет чужое. Собственность при этом порядке становится чужим достоянием. Рабочий же, получая за проданную им сумму работы уменьшенную плату, не в состоянии купить собственных своих произведений, так что чем производительнее его работа, тем он сам становится беднее (Ibid. S. 148-160).

Можно возразить, что и хозяин предприятия должен получить вознаграждение за свою работу. Но Лассаль утверждает, что это вознаграждение составляет совершенно ничтожную долю общего барыша (Ibid. S. 160). Между тем сам же он в своем проекте предоставляет рабочим товариществам именно эту долю, а прибыль с капитала, выражаемую обыкновенным процентом, оставляет за государством (Lassalle F Arbeiterlesebuch. S. 42). Должно быть, вознаграждение предпринимателей не так мало, если оно в состоянии перевернуть всю судьбу рабочего класса. Но увлекаясь своей темой, Лассаль уверяет даже, что личные качества предпринимателей совершенно ничего не значат для общего производства. Если, говорит он, общая сумма годового производства = А, средства пропитания =Z, то будь все предприниматели прилежны или ленивы, умны или глупы, они все-таки в итоге получать A-Z (Lassalle F Herr Bastiat-Schulze von Delitzsch... S. 163). Можно думать, напротив, что если все предприниматели глупы и ленивы, то сумма годового производства будет не А, а может быть даже менее Z. С другой стороны, если действительно капитал, как утверждает Лассаль, не что иное, как мертвое орудие, которое не в состоянии ничего произвести, если процент с капитала есть похищение, совершаемое капиталистом у работника, то каким образом можно предоставить государству право брать проценты с ссужаемого им капитала? Стало быть, и государство становится вором! Но разъяснять этих противоречий мы не беремся.

С такою же опрометчивостью Лассаль устраняет и другое возражение, что процент с капитала составляет вознаграждение за сбережение. Вопреки очевидным фактам он совершенно отвергает возможность образования капиталов из сбережений. Вещи, предназначенные для потребления, говорит он, непременно должны быть потреблены; иначе они пропадут даром. Стоячий же капитал, состоящий из железа, брусьев, камней и т.п., и без того нельзя съесть; какая же заслуга в том, что их сберегают (Ibid. S. 69-70)? Как будто одни и те же вещи нельзя употреблять производительно или непроизводительно, для работы или для удовольствия! Подобными аргументами можно только забавлять детей. Всего любопытнее то, что отвергнув сбережение как чисто отрицательное действие, которое ничего произвести не может, Лассаль признает накопление труда источником капитала, прибавляя только, что те, которые трудятся, не в состоянии накоплять, а те, которые накопляют, пользуются чужим трудом (Ibid. S. 31, 79). Как будто накопление не есть другое слово для сбережения!

Что же касается до постоянно повторяющегося довода, что рабочий, получая только скудное пропитание, не в состоянии накоплять, то этому противоречат не только суммы, накопляемые в сберегательных кассах, но и приведенный самим Лассалем пример Рочдельских пионеров. Требуемая им передача капиталов в руки государства имеет именно целью предупредить эти сбережения, помешать рабочим сделаться капиталистами, что, по мнению Лассаля, есть самое противное явление (Lassalle F Offenes Antwortschreiben. S. 28). Правда, сбережения рабочих, вообще, не велики; но кто в этом виноват? где причина того, что доход их ограничивается скудным пропитанием? На это опять отвечает сам Лассаль: возвышение заработной платы действует как возбудительное средство на умножение народонаселения, а умножение народонаселения опять понижает заработную плату до крайнего предела. Дайте рабочему пропитание, говорит Лассаль, а уж ребенка он сам сделает (Lassalle F Herr Bastiat-Schulze von Delitzsch... S. 153, 154). Но чем же тут виноват капиталист? Следует ли его считать вором за то, что рабочий при малейшем улучшении состояния производит такое количество детей, которое он не в состоянии прокормить? А к этому, по признанию самого Лассаля, сводится весь вопрос: с умножением капитала заработная плата увеличивается, если только количество рабочих не увеличивается в еще большей пропорции (Ibid. S. 192-193).

В результате Лассаль выводит, что капитал, по существу своему, не что иное, как мертвое орудие, которое имеет значение единственно в руках работника. Таковым он и был в первобытные времена в руках дикого индейца. Но при системе разделения труда и безграничной конкуренции он не только сделался самостоятельным, но и самого работника превратил в свое орудие. «Разделение труда,— говорит Лассаль,— составляет источник всякого богатства... Это — единственный экономический закон, который, по аналогии, может быть назван законом естественным. Это — не настоящий закон природы, ибо он принадлежит не к области природы, а к области духа, но он облечен такою же необходимостью, как электричество, притяжение, упругость пара и т.п. Это — естественный закон общества. И вдруг горсть людей явилась среди народов и наложила запрет на этот естественный закон общества, существующий только в силу духовной природы всех: эти люди обратили его в свою личную пользу, кидая удивленным и голодающим народам из их же постоянно возрастающего производства только те объедки, которые при благоприятных условиях может получить и индеец прежде всякой культуры, именно самое необходимое жизненное пропитание. Это все равно, что если бы несколько лиц объявили притяжение, упругость пара, теплоту солнца личною своею собственностью!» (Ibid. S. 165-167).

Действительно, все равно. Одно так же возможно, как другое. Лассаль точно с такою же основательностью мог бы утверждать, что какие-то самозванцы присвоили себе всемирные законы пищеварения. Но спрашивается, откуда же взялись эти самозванцы, и что дало им силу произвести такой неслыханный захват? Дело в том, что капиталисты не упали с неба; они явились в силу тех же самых законов, которые произвели и разделение труда. Даже из скудного и неверного изложения Лассаля выходит, что капитал растет вместе с самою промышленностью. Он находится в зародыше, когда она сама еще в зачатке. Тут только капитал и труд состоят нераздельно в одних руках. Но чем более промышленность развивается, тем более разделяются различные ее отрасли и органы. С разделением труда является и самостоятельность капитала. Высшего своего предела это двоякое разделение достигает тогда, когда самая промышленность достигает высших своих размеров, когда она становится всемирною и когда, наконец, с падением всех преград действуют одни естественные законы общества. Не капиталисты налагают руку на эти законы, а те, которые взывают к государству, с тем чтобы естественное движение сил заменить искусственною регламентацией. И с какою целью? С тем, чтобы «опять разжаловать капитал на степень мертвого, служебного орудия работы» (Ibid. S. 173), то есть с тем, чтобы возвратиться к первоначальной точке отправления. История не делает подобных возвратов. Ни в области природы, ни в развитии духа раздельность органов не заменяется их слитностью. Противоположные элементы духовного мира на высшей своей ступени подчиняются конечному единству, но всегда сохраняя свою относительную самостоятельность.

Точно так же должна сохраняться и самостоятельность отдельных сфер человеческой жизни. Они подчиняются высшему государственному единству, но не заменяются им. В промышленной области является посредствующее звено между капиталом и рабочею силою, именно кредит, но не государственный, а частный. Кредит есть точно такой же фактор промышленного производства, как земля, капитал и труд, и следует тем же экономическим законам, вытекающим из взаимного отношения частных сил. Все это составляет область гражданского общества. Государство же есть союз, представляющий народ как единое целое. Оно воздвигается над этим миром частных отношений, подчиняя его себе и подчас направляя его сообразно с своими целями, но не вмешиваясь в его самостоятельные отправления. Государство может, во имя общего блага, требовать от промышленников исполнения необходимых условий безопасности и здоровья; оно может ограждать малолетних и слабосильных, оказывать, во имя человеколюбия, возможную помощь нуждающимся; оно может далее, в виду государственных целей, ограничивать иностранную конкуренцию; наконец, по самому существу дела, ему принадлежит заведывание теми промышленными средствами, которые находятся в общем пользовании всех, каковы пути сообщения. Но самопроизводителем оно никогда быть не может; это противоречит его природе и его назначению. Поэтому, когда Лассаль утверждает, что при разделении труда работа уже сама в себе (an sich) имеет характер общественный и что нужно только установить в действительности то, что заключается уже в существе дела, заменивши личные авансы общественными (Ibid. S. 173), то в этом взгляде нельзя не видеть полного извращения понятий и смещения всех сфер практической деятельности. Как мы уже видели, при разделении труда работа может называться общественною лишь в том смысле, что она производится при свободном взаимодействии частных сил. Тому же закону следуют и должны следовать авансы. Общество как единое целое тут не при чем.

В своем проекте для улучшения быта рабочего класса Лассаль ограничился пока требованием государственного кредита для рабочих товариществ; но это предложение он считает только переходною мерою, практическим лозунгом для рабочей агитации (Ibid. S. 173, примеч.). Окончательное же разрешение социального вопроса он видит в обезличении всякой собственности (Ibid. S. 171), то есть в передаче всех средств производства в руки государства. Впрочем, самая переходная мера должна прилагаться в весьма широком объеме. В каждом состоянии общества, говорит Лассаль, все следует закону преобладающего направления. Поэтому недостаточно образование случайных товариществ, исчезающих в массе; необходимо, чтобы крупные батальоны соединенных рабочих могли одолеть личных капиталистов. В таком обширном кредите Лассаль не видит для государства никакого риска, ибо риск существует только для отдельных предпринимателей, а никак не для целого производства, которое все идет возрастая (Ibid. S. 176). Лассаль забывает, что в частном производстве убытки одних покрываются барышами других; государство же будет нести убытки от невыгодных предприятий, ибо разорившиеся рабочие не заплатят ему ни капитала, ни процентов, но барышей оно все-таки иметь не будет, ибо при самых выгодных предприятиях оно не получит ничего, кроме капитала и процентов. Этому не поможет устранение конкуренции и сосредоточение каждой промышленной отрасли в руках одного товарищества, как предполагает Лассаль. В своем проекте он прямо бьет на монополию, ибо «превратить группированных в мелкие товарищества рабочих в конкурирующих мещан стоило ли бы это труда!» (Ibid. S. 178). Но монополия бывает выгодна только для немногих при ограниченном количестве лиц и при устранении всякого внешнего соперничества. Остальным она всегда в ущерб, а при свободном выборе занятий и на всемирном рынке она совершенно немыслима. Не поможет и всеобщее страховое товарищество между рабочими (Ibid.) Страхуют против внешних несчастий, против действия сил природы, но никогда против невыгодных предприятий. Такое страховое общество наверное бы разорилось. Если государство гарантирует известный доход при эксплуатации железных дорог, то оно делает это на совершенно особенных основаниях: оно тут является собственником и во имя общественных потребностей вызывает предпринимателей, обещая им известный, низший предел барыша. Гарантировать же частные предприятия, которые каждый берет на свой риск, никому еще не приходило в голову.

Одно можно наверное предвидеть при этой системе: с устранением внутренней конкуренции нет возможности выдержать внешнюю. Поэтому народ, который произведет у себя такой экономический переворот, не только не вытеснит других со всемирного рынка, как воображает Лассаль (Ibid. S. 183), а напротив, должен будет уступить им место. Но и внутри государства недостаток конкуренции и предприимчивого духа, который Лассаль называет духом спекуляции и считает исключительною принадлежностью мещанства (Ibid. S. 184), должны повести к значительному понижению производства, ибо этим уничтожаются главные пружины промышленного прогресса. Можно сколько угодно фантазировать о замене личного интереса высшими побуждениями; человеческая промышленность об этом ничего не знает. Если прибавить ко всему этому, что капитал в руках государства не будет расти, а народонаселение, видя перед собою новый простор, сразу возрастет до крайних пределов, то результат не может быть сомнителен. Как мы уже выразились выше, это — система всеобщего разорения.

Таково содержание брошюры Лассаля. Читатель может судить, насколько он был прав, когда в конце своей полемики, обращаясь к Шульце-Деличу, он восклицает: «Во всякой строке, которую я пишу, я являюсь вооруженным всею наукою своего века» (Ibid. S. 197)! Бесспорно, и тут проявляются замечательные свойства его ума, обширная начитанность и сильный полемический талант, но материал недостаточно обдуман и связан. В политической экономии Лассаль был, в сущности, дилетантом. Многие из мыслей, которыми он щеголяет, принадлежат не ему, а собственные его мысли не клеятся с теми, которые заимствованы у других. Отсюда многочисленные противоречия и несообразности в его изложении. Если бы Лассаль исполнил свою заветную мысль и написал цельную философию духа, мы имели бы, по крайней мере, хотя одностороннюю, но связную систему, а не плохо слаженные отрывки. Надобно сказать, что он один и был способен к такому предприятию. Но общественная деятельность и ранняя смерть помешали осуществлению этого плана. С тех пор как он ринулся в агитацию, он собственно был уже потерян для науки.

В 1864 г. Лассаль был убит на дуэли. Последователи его до сих пор свято чтут его память как основателя социалистической партии в Германии, как человека, призвавшего рабочие классы к самостоятельной деятельности. Но о продолжении его научных трудов нет и помину. Зато выходящая из всяких приличий ругатня и взаимные обвинения в мошенничестве достигли крайних пределов 332. Не мудрено, что партия его скоро распалась. Одни остались верными начертанной им программе; другие перешли к более радикальному направлению Международного товарищества рабочих39. Окончательно обе партии слились40.

<< | >>
Источник: Чичерин Б. Н.. История политических учений. Т. 3 / Подготовка текста1 вступ. ст. и коммент. И. И. Евлампиева.— 2-е изд., испр.- СПб.: Издательство РХГА.— 784 с.. 2010 {original}

Еще по теме 1. Лассаль:

  1. § 3. Политико-правовое учение и программа социальной демократии
  2. 3. Карл Маркс
  3. О ПРАВЕ НА РЕВОЛЮЦИЮ.
  4. 3. Венгрия
  5. 2. Апология государственного реформизма
  6. § 4. Государственно-правовая концепция Г. Еллинека
  7. 2. Чехия и Словакия
  8. § 5. Социальное государство
  9. Документ 11.М. А. БАКУНИН О ГОСУДАРСТВЕ И ДИКТАТУРЕ ПРОЛЕТАРИАТА
  10. МАРКСИСТСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ВСЕМИРНОСТИ И НОВАЯ, ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ ЭПОХА
  11. 4. Социалистические партии
  12. АПОЛЛОН АНДРЕЕВИЧ КАРЕЛИН (Некролог)
  13. Развитие взглядов на рекламу и ее отличительные признаки
  14. О ПРУССКОЙ ЮСТИЦИИ.
  15. «НЕМЕЦКАЯ НАУКА» НА СТОРОНЕ РАБОЧИХ 24
  16. Ю.П.Орловский, А.Ф.Нуртдинова, Л.А.Чиканова . 500 актуальных вопросов по трудовому кодексу российской федерации: комментарии и разъяснения, 2007
  17. ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальная юстиция - Юридическая антропология‎ - Юридическая техника - Юридическая этика -