<<
>>

3. Английские демократы XVII века

Теория Гоббса явилась в защиту той абсолютной власти, которую присваивали себе Стюарты5. Но этому учению было противопоставлено другое, которое утверждало, что верховная власть по существу своему принадлежит не князю, а народу.

Борьба этих двух направлений разыгралась в Англии в половине XVII века. Во имя народного полновластия парламент вел войну с Карлом I и наконец совершил суд и казнь над побежденным монархом6. Это неслыханное дело поразило ужасом всех приверженцев монархического начала. На английский народ со всех сторон посыпались нарекания. Богословы и публицисты доказывали, что казнь короля есть посягательство на священные права верховной власти, злодеяние и святотатство. Республиканцы, со своей стороны, не замедлили ответом, народные права нашли красноречивых защитников. Борьба с поля брани перенеслась в литературу.

Первое место в ряду демократических писателей, выступивших в защиту народа, принадлежит знаменитому английскому поэту Мильтону7. Пуританин по убеждению, обладая обширною ученостью в классиках, он всею силою своего таланта поддерживал права парламента. Главные его политические сочинения следующие. 1) «О державе королей и сановников» (The tenure of kings and magistrates, 1649); 2) «Защита английского народа против Салмазия»; 3) «Вторая защита английского народа против безыменного памфлета»; 4) «Ареопагитика, или Речь о свободе бесцензурной печати»; 5) «Трактат о гражданской власти в духовных делах». Первое сочинение заключает в себе существенные основания его политических воззрений.

Ни один человек, сколько-нибудь сведущий, говорит Мильтон, не может быть так глуп, чтоб не признавать, что все люди по природе родились свободными. Будучи образом и подобием самого Бога, они по данному им преимуществу перед всеми тварями созданы для того, чтобы властвовать, а не повиноваться. Первоначально они так и жили, в полной воле, пока вследствие грехопадения не завелись у них раздоры и насилия.

Тогда, видя, что подобное состояние должно вести их к погибели, они решили общим союзом охранять друг друга от нападений и соединенными силами защищаться против всякого, кто нарушит это обязательство. Отсюда возникли города и государства. А так как одной верности данному слову недостаточно было для воздержания всех, то нашли необходимым установить власть, которая бы силою и наказанием обуздывала нарушителей мира и общего права.

Эта власть, т. е. сила самосохранения и защиты, была первоначально, естественным образом, в каждом отдельном человеке, а при соединении их в одно тело она обреталась в совокупности всех лиц. Но для удобства и порядка люди вверили ее одному или нескольким, на кого они полагались. Отсюда произошли короли и сановники. Эта власть была дана им не как господам, а как поверенным для исполнения тех требований правосудия, которые по естественному закону или в силу обстоятельств должны были исполняться либо каждым за себя, либо одним за другого. Всякий, кто внимательно обсуждает этот предмет, должен убедиться, что невозможно придумать иной причины, почему бы один человек имел власть над другим.

В продолжение некоторого времени эти сановники правили как следует, пока наконец соблазн, проистекающий от неограниченной власти, не вовлек их в неправду. Тогда народ, видя неудобства такого порядка вещей, придумал законы, которые устанавливались или, по крайней мере, одобрялись всеми, с тем чтобы ограничить власть избранных правителей и чтобы общество управлялось не человеком, подверженным страстям, а законом, возвышенным над человеческими слабостями. Как сановники были первоначально поставлены над народом, так закон, в свою очередь, был поставлен над сановниками. Когда же и это не помогло, тогда народ принужден был при возведении в должность королей и сановников брать с них записи и присягу, в замене чего он обязывался повиноваться во всем, что требовалось для исполнения законов, им самим установленных.

Из всего этого ясно, что власть королей и сановников чисто производная.

Она возложена на них народом как поручение, для общего блага. Источник же власти постоянно остается в народе. Верховная власть не может быть у него отнята без нарушения прирожденного всем гражданам права. И так как, по определению Аристотеля и всех лучших политических писателей, царем называется тот, кто правит для блага народного, а не для собственных выгод, то из всего этого следует: 1) что титулы государя, прирожденного монарха и т. п. не что иное, как выражения, изобретенные гордостью и лестью; 2) что приписывать королю такое же наследственное право на престол, какое принадлежит каждому лицу на частную его собственность, — значит делать подданных рабами монарха, как будто бы они были созданы для него, а не он для них; 3) что утверждать, будто короли обязаны отчетом единственно Богу, — значит ниспровергать основы всякого закона и всякого правительства, ибо в таком случае все законы, которые короли обязываются соблюдать, все условия, при которых они вступают на престол, не что иное, как пустые слова. 4) Из этого следует, наконец, что так как короли и сановники держат власть свою от народа, для его пользы, а не для своей, то народ может, когда захочет избрать правителя или отвергнуть, оставить его при должности или низложить, не потому только, что князь становится тираном, а просто в силу прирожденного свободным людям права управляться так, как им кажется лучше. «Те, — говорит Мильтон, — которые хвастаются, как мы, что они народ свободный, а между тем не имеют власти по важным причинам устранять или сменять всякого правителя, верховного или подчиненного, совокупно с самым правлением, те могут обольщать свое воображение смешною и намалеванною свободою, годною служить игрушкою детям; но на деле в таком случае они подчинены тирании и находятся в рабстве, ибо они лишены той власти, которая есть корень и источник всякой свободы, власти распоряжаться в той земле, которая дана им Богом как отцам семейства и хозяевам в собственном доме и свободном наследстве. Без этой природной и существенной власти, принадлежащей всякому свободному народу, граждане, как бы они высоко ни поднимали свои головы, в действительности не более как рабы и прирожденные вассалы постороннего наследственного владельца, которого правление, если даже оно не является беззаконным и невыносимым, висит над ними, как бич господина, а не как свободное правительство, а потому должно быть уничтожено».

Но если таковы права народа при всяком образе правления, то тем более может он свергнуть с себя иго тирана. Всякий здравомыслящий человек должен видеть, что народ может поступать с тираном как с врагом и губителем человечества. История показывает, что греки и римляне считали не только законным, но славным и геройским делом, достойным статуй и венков, — убить презренного тирана во всякое время, без суда. Такие же примеры представляет история евреев. И если возразят, что здесь дело идет об убийстве чужестранных князей и внешних врагов, то можно ответить, что подобное право имеет тем более силы относительно врага внутреннего, относительно князя, нарушающего ближайшие свои обязанности и теснейшую связь со своими соотечественниками. Английский король имеет столько же права властвовать в Англии тиранически, сколько испанский король — властвовать в ней вообще. Если же с тираном надобно поступать как с опаснейшим врагом, от которого следует защищаться и избавлять себя всеми средствами, то нельзя не считать признаком кротости и человеколюбия, когда над ним совершается праведный и открытый суд, чтобы показать нечестивым царям и их поклонникам, что не смертный человек и его произвол, а правда — единственный истинный владыка и верховное Величество на земле 279.

В «Защите английского народа против Салмазия» Мильтон старается опровергнуть доводы тех, которые считали беззаконным делом суд и казнь Карла I. Салмазий, по поручению изгнанного Карла II8, написал «Царскую защиту в пользу Карла I» (De- fensio regia pro Carolo Primo). В этом трактате он с большим аппаратом учености, ссылаясь на Св. Писание и на естественный закон, доказывал всю преступность казни, совершенной республиканцами. Мильтон в своем ответе следит за ним шаг за шагом.

Ссылкам на Св. Писание и тексту «несть бо власть, аще не от Бога» он отвечает, что если власть происходит от Бога, то от Бога же и свобода народов. Бог возводит, но он же и низлагает царей. И если у евреев цари пользовались высшею честью, потому что назначались непосредственно Богом, то у всех других племен это совершается не иначе, как посредством народной воли.

Здесь народ устанавливает царей, а потому он имеет и право сменять их. Если всякая власть от Бога, то Богом установлена и настоящая власть английского народа и парламента, а потому изгнанная династия лишена всякого права. Подобно Фоме Аквинскому, Мильтон ограничивает текст апостола Павла толкованием, что здесь говорится только о власти законной и действующей в законных пределах; закон же устанавливается народом. Мильтон утверждает даже, что христианство и абсолютная власть правителей совершенно несовместны, ибо Христос сказал своим ученикам: «Кто хочет быть больший между вами, тот пусть будет слугою дру- гих»9. Из этого Мильтон, очевидно смешивая сказанное о власти духовной с тем, что относится к светской, выводит заключение, что князья должны быть слугами народов280. Далее, Салмазий ссылался и на естественный закон: он утверждал, что общежитие требует установления верховной власти, а из всех образов правления наилучший — монархия. Общежитие, возражает Мильтон, требует, чтобы люди соединили свои силы для самосохранения и для ограждения себя от насилий, а отнюдь не для подчинения себя произволу князя. По естественному закону князь устанавливается для народа, а потому народ всегда выше его и может сменить его, когда считает его недостойным281. Салмазий сравнивал царей с отцами. «Увы! —восклицает Мильтон, — между теми и другими огромная разница. Мы родились от отцов; царь же не создал нас, а мы его создали. Природа всем нам дала отцов, но мы сами поставили себе царя. Так что не народ существует для царя, а царь для народа. Мы терпим отца, хотя бы он был крут и суров, то же делаем мы и с царями. Но мы не терпим отца, если он тиран. Если отец убивает сына, он сам должен за это умереть, почему же царь не может быть подчинен тому же закону, несомненно справедливому?» 282 Салмазий ссылался на то, что верховная власть по существу своему не имеет над собою высшего судьи. Подобная власть, говорит Мильтон, никогда не может принадлежать царю, ибо царь держит власть свою по поручению народа и для пользы последнего.
Дать какому бы то ни было смертному власть над собою иначе, как в виде доверенности, было бы верхом безумия. Ни в каком народе, имеющем свободную волю, нельзя предполагать такой глупости, чтобы он добровольно сделал себя рабом. Истинная верховная власть всегда лежит в народе 283. Из всех этих положений Мильтон выводит, что монархи точно так же подчинены закону, как и все остальные граждане, и что в особенности король Англии подлежит английским законам, а потому, если он нарушает их, он может быть справедливо судим и наказан.

Мы видим здесь полную теорию народной власти. Гоббс и другие писатели той же школы, производя верховную власть из требований общежития, признавали, что князь, по крайней мере в государствах, возникших из добровольного соглашения людей, первоначально получает власть свою от народа, но затем они стояли за безусловное подчинение подданных правителю. На это демократы возражают, что власть не только первоначально принадлежит народу, но и всегда за ним остается. Общежитие, по их мнению, вовсе не требует, чтобы народ отказался от своей власти и перенес ее на другое лицо. Напротив, самосохранение устраняет такие образы правления, которые ведут к произволу и рабству. Народ может оградить себя от насилия, только удерживая за собою верховное право и вверяя власть сановнику единственно как исполнителю, в виде поручения. В силу этих начал одна республика может считаться правомерным политическим устройством, ибо она одна совместна с прирожденною человеку свободою, которая, по этому учению, состоит именно в праве распоряжаться государственным управлением. Общественная власть — вот корень и источник всякой свободы, говорит Мильтон **. Таким образом, личное начало остается в стороне, уступая место началу власти.

Мильтон не был, впрочем, равнодушен и к личным правам граждан. Он красноречиво отстаивал духовную свободу человека, свободу совести и мысли. Начала, лежавшие в протестантизме, проявились у него во всей своей ширине, с отрицанием всякого духовного авторитета, откуда бы он ни исходил. Трактат «О гражданской власти в духовных делах» посвящен вопросу о правах совести. Мильтон обращается к парламенту с увещанием отменить всякое преследование за веру как противное протестантским правилам и христианской свободе. Закон, направленный против чьей-либо совести, говорит он, одинаково направлен против всякой совести и может быть обращен против самих законодателей. Одно лишь разделение гражданской области и религиозной способно вести к процветанию как государства, так и религии. Иначе нельзя ожидать ничего, кроме смут, преследований, потрясений, кроме внутреннего упадка истинной веры и окончательного ее ниспровержения общим врагом христианства.

В доказательство того, что ни один человек не должен преследоваться за свое вероисповедание какою бы то ни было внешнею силою на земле, Мильтон приводит следующие доводы: во-первых, протестантизм, отвергнув всякий авторитет и предания церкви, признал Св. Писание единственным внешним основанием веры, внутренним же основанием он признает действие Св. Духа в совести каждого. А потому никакой человек и никакое общество людей не могут считать себя непогрешимыми судьями в деле религии и устанавливать правила для чьей бы то ни было совести, кроме своей собственной. Если возразят, что этим уничтожается всякая церковная дисциплина, то можно ответить, что отвергается не поучение и не церковное наказание, а единственно насилие над неубежденною совестью. Но если принуждение немыслимо со стороны учителей церкви, то тем менее может оно быть употребляемо светскою властью, которая в этом деле вовсе не судья. Если уж подчиняться авторитету, то скорее следует признать его за церковью; но тогда, на каком основании произошло отделение от католицизма? Тот, кто в деле веры следует внушениям своей совести, тот протестантами не может быть сочтен за еретика, ибо он делает то же самое, что делают осуждающие. Поэтому всякая протестантская секта, какова бы она ни была, должна быть терпима. Только папистов можно не терпеть в государстве и то с политической точки зрения, на том основании, что они признают над собою чужестранную власть. Притом, отдав свою совесть в чужие руки, они тем самым отреклись от прав внутренней свободы. Точно так же и против идолопоклонства, как совершенно отрицающего Св. Писание, могут быть принимаемы меры: государство может запрещать всякие внешние его проявления.

Таким образом, свобода совести признается здесь только в пределах протестантизма. Но в следующих доводах Мильтон возвышается к более общим началам. Ссылаясь на сам дух христианства, он доказывает, во-вторых, что светский правитель не только не способен судить о делах веры, но и не имеет права в них вступаться. Христианство имеет дело только с внутренним человеком и его действиями, которые чисто духовны и не подлежат внешней силе. Вся религия Евангелия заключается в двух словах: вера и любовь. И та и другая вытекают из способностей внутреннего человека, свободных по самому существу своему. Если эти добродетели теряются вследствие греха, то они могут быть восстановлены единственно Божьею благодатью, а никак не внешнею силою. Вынуждать же внешнее исповедание веры — значит потворствовать лицемерию, а не содействовать истинной религии. Христос отверг всякую внешнюю силу в управлении церковью именно с тем, чтобы показать духовное ее превосходство и способность ее властвовать над всеми царствами земли одною силою духа. Те, которые прибегают к принуждению, тем самым доказывают, что всякая духовная сила в них иссякла. Они признают бессилие

Евангелия убеждать людей иначе, как с поддержкою государства, между тем как Евангелие без всякой посторонней помощи покорило себе землю.

В-третьих, говорит Мильтон, светская власть не только не имеет права употреблять принуждение в делах веры, но она причиняет величайшее зло, нарушая прирожденное право каждого истинно верующего — христианскую свободу. Если бы с Новым Заветом мы променяли подчинение божественному закону на подчинение повелениям гражданской власти, то для нас меньшее рабство было бы заменено гораздо большим.

В-четвертых, наконец, те цели, которые может иметь в виду употребляющий принуждение в делах веры, не достигаются им. Он не действует для славы Божьей, ибо нельзя прославлять Бога незаконными средствами. Он не действует для пользы принуждаемого, ибо насилие в религии не производит добра: оно не дает убеждения и веры, следовательно, не может успокоить и оправдать совесть. Он не действует, наконец, и для пользы других, в видах устранения соблазна, ибо кто соблазняется свободою чужой совести, тот сам производит соблазн. Чтобы оградить одну совесть, мы не должны уязвлять другую, но должны приучать людей ко взаимной терпимости. Это единственное истинное благо для всех, иначе под предлогом устранения соблазнов мы уничтожим самую свободу совести, лучший дар, который мы получили от Бога.

Так же, как свободу совести, Мильтон отстаивал и свободу мысли, преимущественно с точки зрения религиозной, устраняя опасения расколов в среде церкви. Он не требовал, впрочем, неограниченной свободы печати. «Я не отрицаю, — говорит он, — что для церкви и для государства дело величайшей важности иметь бдительный надзор за книгами, так же как и за людьми; можно задерживать их, заключать в темницы и совершать над ними самый строгий суд, как над преступниками. Ибо книги — не мертвые вещи, они заключают в себе источник жизни, столь же деятельной, как и та душа, от которой они происходят. Скажу более: они сохраняют, как в фиале, чистейший экстракт того живого разума, который их родил. Я знаю, что они так же живучи и имеют такую же могучую производительность, как баснословные зубы дракона, и, будучи рассеяны повсюду, они могут воспрянуть в виде вооруженных людей. Но, с другой стороны, если не поступать здесь осторожно, то почти то же — убить человека или убить хорошую книгу: кто убивает человека, тот уничтожает разумное существо, образ и подобие Божие, но кто уничтожает хорошую книгу, тот убивает сам разум, тот уничтожает образ Божий как бы в самом оке. Многие люди живут как лишнее бремя на земле, но хорошая книга есть драгоценный жизненный сок высшего ума, сбереженный как клад для жизни, простирающейся долее человеческой жизни».

Допуская преследование и уничтожение вредных сочинений, Мильтон всею силою своего поэтического красноречия восставал на предварительную цензуру. Людей не следует держать в вечном младенчестве, говорит он; взрослый человек должен иметь право сам заботиться о своем умственном здоровье, как он заботится о здоровье физическом. Добро и зло почти нераздельно растут на земном поле, так же неразрывно связано и познание добра и зла. Без познания зла невозможна и сама добродетель, которая состоит в воздержании от дурного и в выборе лучшего. Таким образом, устраняя зло, мы вместе уничтожаем и добро. Для зрелого ума само заблуждение становится источником истинного познания; остальных же можно убеждать, но нельзя принудить их силою думать так или иначе. Предварительная цензура не в состоянии достигнуть той цели, которую она себе предполагает, ибо зло распространяется не одними книгами, а всею жизнью и всякими сношениями людей между собою, неужели над всем установить цензуру? Великое искусство законодателя состоит в том, чтобы узнать, где можно употребить силу и где следует действовать одним убеждением. Цензура не только не приносит добра, она производит величайшее зло. Она отбивает охоту у ученых и убивает науку. Считать истинно ученого человека неспособным напечатать свою мысль без опекуна — это величайшая обида и бесчестие для свободного и сведущего ума. Какая выгода ему в учении, если он вышел из-под розги учителя единственно затем, чтобы подпасть под лозу цензора? Мало того, установлением цензуры унижается весь народ, который считается неспособным читать без указки. Цензура, наконец, не приносит пользы и церкви, она не уничтожает сект, а, напротив, размножает их, ибо мысль, подвергающаяся гонению, получает вид самой истины. Деятельность необходима для веры и знания, так же как и для членов тела. «Истина, — говорит Мильтон, — сравнивается в Писании с бегущим ручьем, если воды ее не текут в беспрерывном движении, они застаиваются в грязное болото однообразного формализма и предания». Этим порождаются в человеке лень и апатия, в нем иссякает внутренняя вера, он отдает свою духовную жизнь в чужие руки. Само духовенство, покоясь на своих привилегиях, теряет ревность к своему служению и лишается всякого побуждения к той неутомимой духовной деятельности, которая одна может поддержать его значение. Цензура была изобретена врагами истины, которые хотели преградить ее развитие. Истина некогда явилась в свет с божественным учителем, в совершенной форме. Но враги ее, как в басне Озириса и Тифона10, разорвали на клочки ее девственное тело, и теперь человек осужден разыскивать эти куски и собирать их по одному. Искать постоянно то, чего мы не знаем, посредством того, что мы знаем, прибирая истину к истине по мере того, как мы их находим, таково золотое правило в богословии, так же как в арифметике. Этим способом устанавливается наилучшая гармония в церкви, а не вынужденным, внешним единением холодных, равнодушных и внутренне разъединенных умов. Поэтому тот враг истины и враг внутреннего единства, кто препятствует этому исканию. Если бы все ветры учения были распущены по земле, лишь бы истина была в поле; мы чиним ей обиду, устанавливая цензуру и запрещения и тем выражая сомнение в ее силе. Пусть она сцепится с ложью; кто когда видел, чтобы истина была побеждена в свободном и открытом бое? Ибо кто не знает, что истина сильна, почти как сам Всемогущий? Ей не нужны ни полиция, ни ухищрения, ни цензура, чтобы доставить ей победу; все это козни и преграды, которые воздвигаются против нее ложью. Ей нужен один простор. «Дайте мне свободу знать, — восклицает Мильтон, — свободу говорить и доказывать сообразно со своею совестью; это выше всякой другой свободы». Однако и здесь знаменитый поэт требует свободы единственно для протестантских сект. Папизм и явные предрассудки, по его мнению, не следует терпеть, но надобно искоренять их, употребив предварительно все средства для вразумления.

Трактаты Мильтона о свободе совести и о свободе мысли принадлежат к лучшим его произведениям. Что касается до сочинений, в которых он излагает свои демократические теории, то нельзя не сказать, что это более страстные памфлеты, нежели основательные исследования государственных вопросов. Все доводы в пользу народной власти сводятся здесь в сущности к одному: Мильтон утверждает, что в силу прирожденной людям свободы каждый народ имеет право управляться по своему изволению и устанавливать у себя тот образ правления, какой ему угодно. Это признавали в первоначальных обществах и защитники монархии; но они выводили отсюда, что народ может установить у себя и неограниченную монархию, когда он видит из этого для себя пользу. Мильтон же отвергал самую возможность подобного всецелого перенесения власти, говоря, что это было бы безумием. По его учению, всякая производная власть вверяется не иначе, как в виде доверенности, которая по воле народа всегда может быть отнята. Подобное положение, идущее наперекор всей исторической жизни народов, не есть доказательство. Если свободный народ имеет право устанавливать у себя всякий образ правления, то почему же не монархию, даже неограниченную, если она кажется ему сообразною с истинною пользою общества? По естественному закону, предписывающему охранение общежития, нет причины, почему бы верховным судьею в общественных делах могло быть только большинство граждан, а не одно или несколько лиц. Все эти формы одинаково совместны с существом верховной власти, а потому одинаково могут быть установлены человеческим законом или соглашением. А как скоро верховная власть перенесена на известное лицо, так она уже не может быть произвольно отнята, ибо то, что передается в виде временной доверенности с правом отнятия, не есть верховная власть, а подчиненная. Отрицать возможность всецелого перенесения власти на известные лица можно было, только доказав, что прирожденная человеку личная свобода заключает в себе и свободу политическую и что последняя, так же как и первая, неотчуждаема. Это и пыталась сделать впоследствии индивидуальная школа. Но такая точка зрения, исходящая из чистого индивидуализма, могла быть только плодом дальнейшего развития философской и политической мысли. Чтобы твердо стать на эту почву, надобно было исследовать само существо свободы и отношение ее к власти. Мильтон же, защищая демократию, строил здание, которое лишено было настоящего основания. Он так же, как и его противники, отправлялся от теории общежития, которая производила власть из первоначального договора людей во имя самосохранения. Но с этой точки зрения можно было только доказывать преимущество того или другого образа правления и никак не отрицать правомерность одного в пользу другого. Так именно поступал Гоббс: стоя за монархию, он не отвергал правомерности демократии, а считал только народное правление наименее достигающим истинной цели общежития — охранения спокойствия в государстве. Как исследователь и теоретик, Гоббс, бесспорно, стоит бесконечно выше Мильтона, ибо достоинство мыслителей определяется не сочувствием к тем или другим началам, а силою и последовательностью их мыслей и доводов.

В памфлетах, вызванных английскою революциею, встречается, впрочем, и попытка вывести незаконность наследственной монархии из требований личной свободы. Во время похода Кромвеля в Шотландию к нему был прикомандирован молодой человек по имени Джон Голль (John Hall), который для убеждения шотландцев написал брошюру под заглавием «Основания и доказательства монархии, рассмотренной и уясненной примерами в шотландской линии» 284. В первой части этого сочинения он опровергает доводы защитников монархии, во второй он доказывает из шотландской истории, что монархическая власть в этой стране произошла от насилия и постоянно вела к злоупотреблениям.

Голль утверждает, что все доказательства защитников монархии основаны на ложных умозаключениях и на неправильном толковании Св. Писания. Они приписывают царям божественное право на том основании, что верховная власть по существу своему священна и неприкосновенна и что, по словам апостола, всякая власть от Бога. Но если цари уважаются в силу той власти, которою они облечены, а верховная власть во всяком образе правления одна и та же, то из этого следует, что республиканскому правлению принадлежит совершенно такое же божественное право, как и монархическому. Это подтверждается самыми словами апостола, который говорит о всякой власти. Кроме того, защитники монархии обыкновенно довольствуются общими доводами в пользу власти, между тем как необходимо доказать в частности, что известный монарх действительно имеет законное право на престол. Спрашивается: откуда может проистекать подобное право? Источник его может быть двоякий: свободный выбор народа и завоевание, которое в свою очередь порождает третий способ приобретения власти — наследство.

Что касается до выбора, то он предполагает уже власть, принадлежащую народу, и подчинение ей избираемого лица. Выбор совершается в виду известной цели, которою определяются взаимные обязательства сторон. Иначе такое действие не что иное, как безумие, а потому недействительно. Следовательно, всякий король, который требует себе повиновения, должен предъявить договор, в силу которого подданные обязаны ему повиноваться. И если он сам нарушает постановленные условия, то с этим вместе прекращается и для подданных обязанность повиновения. Если же договор не писан или подразумевается, то он должен считаться нарушенным всякий раз, как монарх поступает противно благу народному, ибо он избран именно для охранения этого блага. Затем, подобный договор ни в каком случае не может распространяться на потомство. Монарх избирается обыкновенно ввиду личных его качеств, которые не переходят на детей; следовательно, заключая потомственный договор, народ рискует в будущем получить дурных правителей. Мало того, народ не имеет даже права заключать подобное условие, ибо если материальные обязательства отца переходят на сына с передачею наследства, то отец ни в каком случае не имеет права связывать личную свободу детей. Он не может отчуждать эту свободу, так же как не может отчуждать разум и зрение своих потомков, ибо все это дары Бога и природы, которых нельзя отнимать у человека, не отрицая самого его существования. Поэтому если бы даже следующее поколение согласилось признать монархом сына первого государя, возведенного на престол, то это нисколько не обязывает третье поколение признать внука и т. д.

Таким образом, первоначальным договором между князем и народом никогда не может быть установлена наследственная власть. А этот договор составляет единственное основание прав монарха. Ибо завоевание как дело насилия не рождает права. Поэтому приобретенное завоеванием право не может быть передано и потомству. Следовательно, народ, который силою принужден подчиниться победителю, имеет полное право воспользоваться всяким удобным случаем, чтобы свергнуть с себя его иго.

Защитники монархии, говорит Голль, не могут предъявить никакого иного основания власти. Если они ссылаются на естественный закон, то они должны доказать, что природа наделила людей неравною свободою, сотворив одного человека для господства, а других для подчинения. Но это очевидно несправедливо: несмотря на различие свойств, природа одарила всех людей одинаковою свободою. Если же они сошлются на положительные законы, то все положительные законы не что иное, как отпрыски закона естественного, а потому все, что противоречит последнему, не имеет силы и должно быть отменено. Следовательно, со всех сторон учение их оказывается несостоятельным.

Такова аргументация, с помощью которой Голль старается опровергнуть самую правомерность наследственной монархии. Основания его неновы: это теория договора между князем и народом, теория заимствованная из частного права и совершенно неприложимая к государству. Когда свободные лица заключают между собою условие, они обязываются вместе с тем подчиниться высшему судье, которому должно принадлежать верховное решение споров, иначе условие теряет юридическую силу. Когда же вопрос идет об учреждении государственной власти, тогда все дело заключается именно в установлении этого высшего судьи, в отношении к которому нет уже договоров и условий, а есть только подчинение. Здесь является не взаимное отношение свободных лиц, а высшее, общественное начало, которое подчиняет себе лица. Демократическая теория, утверждающая, что верховная власть всегда принадлежит народу и передается им только в виде ограниченной доверенности, сама по себе не противоречит существу верховной власти, хотя она несправедливо отрицает правомерность всякой другой ее формы, кроме чистой демократии; теория же договора основана на ложном понимании самого существа верховной власти. Точно так же и довод, опровергающий правомерность наследственного правления, основан на непонимании самого существа государственного союза. Здесь все приводится к временному договору, в котором каждый обязывается единственно за себя, между тем как государство есть постоянный союз, обнимающий бесчисленные поколения. Это воззрение представляет нам крайнее проявление личного начала, хотя не приведенное еще в систематическое учение. Впрочем, эти брошенные мысли составляют в эту эпоху не более как случайное явление. В брожении страстей, вызванном революциею, всплывают направления всякого рода: мы встречаем здесь и учение о неотъемлемых правах человека, и защиту права восстания, и даже требование всеобщего уравнения имуществ. Но все это поверхностное движение мыслей не оставило по себе ни одного серьезного литературного произведения, достойного занять место в истории науки. Мы привели брошюрку Голля единственно потому, что в ней находятся зародыши мыслей, которые мы встретим впоследствии в более полной и систематической форме.

Английская революция произвела, однако, и своего систематика. То был Яков Гаррингтон, автор сочинения под заглавием «Океана»11. Здесь в виде рассказа, под вымышленными именами, предлагается проект наилучшего устройства английской республики. В защиту своего плана против последовавших на него возражений Гаррингтон написал другое сочинение «Преимущество народного правления» (The prerogative of popular government). Тот же проект в сокращенном виде он снова изложил в «Искусстве законодательства» (The art of lawgiving). Наконец, Гаррингтон развивал те же мысли в нескольких мелких статьях 285.

Гаррингтон был более кабинетный ученый, нежели государственный человек; но он много путешествовал по Европе и присматривался к политической жизни различных народов, причем восхищался в особенности правлением Венеции, которая представляла ему образец аристократической республики. К этому у него присоединялось обширное знакомство с классическими и новыми писателями. В противоположность Гоббсу он глубоко ценил мудрость древних и весь проникнут был республиканскими идеями Греции и Рима. Но так же высоко ставил он Макиавелли, которого считал величайшим из новых публицистов. Гаррингтон видел в Макиавелли республиканца, который истинные свои убеждения раскрыл в «Речах о Тите Ливии», а в «Князе» обличал тайную политику тиранов, в поучение людям. С другой стороны, Гаррингтон объявляет себя последователем философского учения Гоббса. «Во многих отношениях, — говорит он, — Гоббс будет считаться лучшим доселе писателем в мире. Сочинения его “О человеческой природе” и “О свободе и необходимости” — величайшие из светил нового времени, те, которым я следовал и буду следовать» 286. Но он всеми силами восстает на политическое учение Гоббса и в своих сочинениях ведет против него постоянную полемику.

Гаррингтон не был, впрочем, философом. Он не исследовал основных начал естественного закона, а потому выводы его лишены той строгой последовательности, какую мы видим у Гоббса. Нередко у него проявляется шаткость в самых основных понятиях государственного права. Приверженец республики, он хотел доказать ее преимущества, защитить ее от нападений и начертать для нее законы. В его глазах это именно то правление, в котором, по выражению Аристотеля, владычествуют законы, а не люди. В этом отношении он нападает на Гоббса, который считал это изречение бессмыслицею. Закон, говорит Гоббс, сам по себе не что иное, как лист бумаги; все дело в людях, в чьих руках находится этот лист: кто повинуется закону, тот боится не писаных букв, а меча, который за ними стоит. Гаррингтон возражает, что установленный в обществе порядок сам по себе способен действовать на людей и делать их лучшими, а тот, кто держит меч, не что иное, как исполнитель закона. С этой точки зрения он противополагает правление законное (de jure) правлению фактическому (de facto). Первое есть искусство устраивать и охранять государство на основании общего права или интереса, а потому это правление законов, а не людей, ибо существо закона заключается в справедливости и беспристрастии. Второе же есть искусство, посредством которого одно или несколько лиц подчиняют себе народ и правят им сообразно с личными своими интересами, а потому это правление не законов, а людей287. Первое составляет принадлежность демократии, второе — монархии и аристократии. Гаррингтон, так же как Гоббс, полагает основным правилом, что воля человеческая движется интересом, но из этого он выводит, что там, где владычествуют немногие лица, господствует частный интерес, напротив, где правление принадлежит всем, там естественно владычествует интерес общий. А так как разум вообще не что иное, как интерес, то народное правление наиболее приближается ко всеобщему или правому разуму. Поэтому оно может быть названо правлением разума или закона 288.

Нельзя не заметить, что возражения Гаррингтона против Гоббса основаны на недоразумении. Гоббс отрицал владычество закона в том смысле, что закон всегда зависит от людей, его издающих и охраняющих, т. е. от верховной власти. Гаррингтон в существе дела с ним согласен, его понятия о верховной власти одинаковы с воззрениями Гоббса. Верховная власть, говорит он, так же неограниченна в демократиях, как в монархиях и аристократиях. Где нет полной и неограниченной власти, там нет правительства289. Самую свободу он понимает как участие в правлении290. Верховная власть, говорит он в другом месте, есть душа государства или народа, закон же — ее добродетель или господство в ней разума291. Но такое господство разума Гаррингтон видел в одном только народном правлении. Очевидно, что здесь кроется большая неясность понятий: воля массы принимается за однозначное с общим разумом или интересом. Это опять такое же механическое построение общего из частного, как то, которое мы видели у Гоббса. Только отношение сил и способ их сочетания понимаются иначе.

Однако Гаррингтон признавал, что не всякое народное правление способно быть представителем разума и закона. На это нужны некоторые условия: 1) материальная сила; 2) хорошее устройство.

Материальную силу Гаррингтон считает основанием всякой власти. Эта сила заключается в собственности. Богатство есть могущество: из богатства и бедности рождаются власть и подчинение, в общественном, так же как и в частном, быту292. И если возразят, что сила правительства зависит прежде всего от войска, то можно отвечать, что войско есть животное с большим чревом; ему нужна пища, а потому оно всегда будет в руках того, кто в состоянии его кормить. Налогами тут довольствоваться невозможно, ибо это то же самое, что сбирать плоды с дерева, которого корни находятся на чужой земле. Нужна, следовательно, своя собственность, которая одна может служить опорою власти. В особенности такое значение принадлежит собственности поземельной, более прочной, имеющей крепкие корни. Отсюда общее правило, что устройство верховной власти зависит от распределения поземельной собственности в стране. Если вся земля или по крайней мере большая ее часть принадлежит одному лицу, последнее становится абсолютным монархом, как мы видим на Востоке. Если, напротив, значительнейшая часть земли находится в руках немногих, то возникает аристократия или смешанная монархия. Наконец, там, где перевес собственности склоняется на сторону народа, там естественным путем образуется демократия. Исключение из этого правила может быть только в небольших странах, где при скудости земли преобладает денежный капитал. Здесь власть становится в зависимость уже не от поземельной, а от движимой собственности 293.

Таков общий закон для всех государств. Там, где политическое устройство не соображается с этими началами, власть получает характер насилия. Будучи основана не на природе, а на чисто искусственном построении, она не может долго держаться. Поэтому Гаррингтон считает аграрные законы первым основанием всякого государственного устройства. Однако, изображая учреждение республики, он не предлагает всеобщего уравнения состояний. По его понятиям, как увидим далее, некоторая примесь аристократического элемента необходима для самой демократии; но перевес всегда должен быть на стороне народа. В республике достаточно предупредить излишнее накопление богатства в одних руках. С этою целью Гаррингтон предлагает ограничить приобретение земель, иначе как по наследству, двумя тысячами фунтов дохода и запретить установление майоратов12 свыше той же суммы: кто имеет более, тот должен делить свое имение между сыновьями поровну или так, чтоб старшему приходилось не более законного размера. Та же пропорция должна быть установлена и для приданого, выдаваемого дочерям 294.

Подобные ограничения собственности, конечно, на практике неприложимы в новых государствах, в которых начала экономической свободы составляют один из существенных элементов жизни. Тем не менее в теории Гаррингтона есть мысли глубокие и верные. Он первый обратил внимание на отношение государственной власти к материальной силе, заключающейся в собственности. Он метко указал и на значение законов о наследстве. Но влияние распределения собственности на образы правления касается более аристократии и демократии, нежели монархии. Гаррингтон утверждает, что чистая монархия возможна только там, где большая часть земли принадлежит государю, а это опровергается фактами. Затем Гаррингтон дает этому закону слишком исключительное значение и недостаточно ценит влияние движимой собственности. Вследствие такого взгляда он всю английскую революцию объяснял передвижением поземельной собственности из рук аристократии в руки народа. На этом основании он утверждал даже, что в Англии невозможно иное правление, кроме республиканского, и что всякие попытки установить иное устройство ни к чему не поведут. Между тем последующая история показала всю несостоятельность этих выводов. В сущности, сила либеральной партии в Англии лежала не столько в поземельной собственности, сколько в городах, центрах движимого имуще - ства. Наконец, вследствие недостатка философской подготовки Гаррингтон не выяснил самого отношения собственности к власти. Ему справедливо возражали, что если собственность составляет основание власти, то она должна существовать прежде последней; следовательно, она коренится в самой природе, и гражданский закон не может полагать ей преград. Он отвечал, что собственность получает бытие не от природы, а от закона и что власть вытекает из законного, а не из естественного состояния собственности295. Но закон устанавливается властью, следовательно, последняя есть первоначальный факт общежития, и в таком случае собственность зависит от власти, а не власть от собственности. Когда завоеватель в примере, приводимом самим Гаррингтоном, присваивает себе всю землю в покоренной стране и тем полагает основание абсолютной монархии, очевидно, что здесь первоначальный факт есть сила, из которой проистекает власть, а собственность является уже как последствие. Все, что Гаррингтон мог утверждать, — это то, что собственность как один из элементов государственного могущества дает власти более прочности и что изменение в распределении собственности мало-помалу ведет к изменению в самом правлении.

Положив в основание аграрные законы, Гаррингтон на этом фундаменте строит свое политическое здание. Важнейшие здесь части, на которые он устремляет свое внимание, суть войско и совет. В республике одно должно быть связано с другим: весь народ должен иметь военное устройство и избирать как военных начальников, так и гражданских правителей. Ибо оружие в руках граждан — единственная охрана свободы, иначе они неизбежно подпадут под чужую власть296.

Это последнее положение, очевидно, не совсем согласно с первым законом, что основание всякой силы заключается в собственности. Гаррингтон впадает здесь даже в прямое противоречие с самим собою: развивая свою основную мысль, он, с одной стороны, утверждает, что общественный меч или право милиции зависит именно от перевеса собственности297, с другой стороны, обсуждая изречение, что деньги составляют нерв войны, он говорит, что это относится единственно к тем государствам, которые не могут иметь людей иначе, как за деньги; но хорошо устроенная республика производит эти вещи не деньгами, а законами, которые делают самих граждан нервом войны 298.

Относительно войска и совета Гаррингтон, следуя примеру древних, делит граждан на старших и младших. Последние, с 48 до 30-летнего возраста, образуют постоянное войско; первые же, продолжая носить оружие и составляя внутреннюю стражу, избирают и избираются во все должности. Таким образом, в старших, по выражению Гаррингтона, «лежит естественный корень верховной власти» 299. Это природная аристократия, которая не уничтожает однако равенства, ибо все одинаково имеют в нее доступ. Но, кроме того, устанавливается аристократия другого рода, основанная на имуществе. Войско делится на конницу и пехоту. К первому разряду относятся все граждане, имеющие сто фунтов дохода, ко второму те, которые имеют меньше. Кто вовсе растратил свое состояние, тот совершенно исключается из списка полноправных граждан, ибо крайность бедности точно так же несовместна с республиканским устройством, как и избыток богатства. На подобном же основании из числа граждан исключаются и слуги, пока они остаются в этом состоянии, ибо личная зависимость несовместна со свободою, т. е. с участием в правлении.

Разделение граждан на конных и пеших имеет значение и для занятия должностей. Всадники не только пользуются особыми правами при выборе в некоторые местные должности, но из них исключительно составляется сенат, один из важнейших органов верховной власти. Гаррингтон вообще считает аристократический элемент необходимою принадлежностью республики, совершенно отрицая даже возможность чистой демократии. Во всяком обществе людей, говорит он, мудрые всегда немногочисленны, а между тем они-то и должны быть вожатыми остальных. Это естественная аристократия, разлитая Богом по всему телу человечества300. Надлежащее устройство республики совершенно немыслимо без хорошей аристократии. Вообразить, что можно вести политику без умственного образования или что народ может иметь достаточно досуга для приобретения образования, не что иное, как пустые фантазии. Одни только высшие классы, у которых есть достаток, имеют и средства и досуг для занятия общественными делами. Но из числа людей, принадлежащих к этим классам, богословы и юристы страдают неизлечимою узостью взглядов301. Одно дворянство способно быть политическим предводителем народа. Где нет дворянства, чтобы возбуждать народ, там граждане ленивы и невнимательны к общему благу и к свободе. «Есть нечто как в устроении государства, — говорит Гаррингтон, — так и в управлении, и особенно в начальстве над войсками, что свойственно единственно духу дворянина» (the genius of a gentleman302). Однако и эта аристократия не должна уничтожать равенства. Как скоро она делается исключительною и получает особые привилегии, так частный ее интерес становится вразрез с общественным, и в государстве оказывается разлад. Поэтому надобно устроить ее так, чтобы, занимая особое место в республике, она оставалась открытою для всех и связывалась с интересами целого. Это достигается особенною системою выборов и надлежащим распределением должностей между различными органами.

Гаррингтон приписывает большое значение устройству выборной системы. Здесь, говорит он, надобно иметь в виду две вещи: свободу избирателей и равенство граждан. Первая обеспечивается тайною подачею голосов. Гаррингтон подробно излагает весь порядок баллотировки, применяясь вообще к способам, установленным в Венеции. Вторая же цель достигается круговоротом (rotation) или очередью избираемых. Все должностные лица, как высшие, так и низшие, выбираются на три года, из них треть выходит ежегодно и заменяется другими. Лицо, занимавшее должность в течение трех лет, не может уже быть избрано на следующее трехлетие. Таким образом, должности не остаются постоянно в руках немногих, что повело бы к олигархии, а переходят по очереди ко всем гражданам, через что сохраняется равенство. Гаррингтон сравнивает это устройство с движением тел. Движение, говорит он, есть жизнь тела; здесь же движение непрерывное и круговое, вследствие чего жизнь сохраняется постоянно 303.

В выборах, так же как и в решении дел, проводится и другое, весьма важное начало: предложение лиц или мер предоставляется немногим, а сам выбор или решение всем. Гаррингтон объясняет свою мысль примером двух девочек, из которых одна режет пирог на две части, а другая выбирает из них любую, чем достигается справедливое разделение. На этой системе, говорит он, основывается все устройство верховной власти 304. Изобретение есть дело одного или немногих, ибо на это нужна мудрость; но суждение о том, что требуется интересом всех, должно быть предоставлено всему народу, который один имеет в виду общую, а не частную пользу. На этом основании предварительное обсуждение и предложение законов предоставляются исключительно сенату, составленному из всадников. Решение же должно принадлежать народным представителям, которые, однако, лишаются права обсуждать предлагаемое. Всякие прения о политических делах в народных собраниях, по мнению Гаррингтона, ведут лишь к неустройствам 305. Поэтому представители народа могут сказать только «да» или «нет». Таким образом, законы устанавливаются предложением сената и решением народных представителей. В этих двух собраниях сосредоточивается законодательная власть, которая есть верховная в государстве. Для исполнения же учреждаются особые сановники, избираемые сенатом.

Таков единственный образ правления, который, по мнению Гаррингтона, способен сохранить республиканское устройство. Верховная власть здесь так же неограниченна, как в монархиях, но она уравновешена, ибо распределена между различными органами. Поэтому древние считали смешанные правления лучшими из всех306.

Гаррингтон основывает на выборном начале и устройство церковной власти. Он считает свободу совести необходимою принадлежностью свободы политической и распространяет это начало не только на отдельные лица, но и на весь народ в совокупности. Свобода совести народа ведет к национальному вероисповеданию, что не мешает однако отдельным гражданам держаться своей особенной религии. Исключение из правил терпимости делается только для идолопоклонников, для евреев и папистов307.

Республика, устроенная на этих началах, по мнению Гаррингтона, и может существовать вечно, ибо она не заключает в себе никакого недостатка, будучи основана на полном равенстве членов. Всякий внутренний разлад, говорит он, происходит единственно от неравенства, вследствие которого общий интерес приносится в жертву частному. Этим недостатком неизбежно страдает всякий другой образ правления, который по этому самому и не может быть долговечен. Так, неограниченная монархия не только сосредоточивает всю поземельную собственность в своих руках, но для ограждения себя от нападений принуждена держать постоянное наемное войско, а последнее всегда готово взбунтоваться. Отсюда частые придворные и военные революции, какие мы видим в Турции. Монархия же, ограниченная дворянством, имеет в последнем могучего соперника, который так же нередко производит восстания, как во Франции и в прежнее время в Англии. С другой стороны, аристократия, чтобы приобрести внутреннее единство, должна иметь во главе своей монарха, в таком случае это правление приводится к предыдущему. Республика же, в которой аристократия имеет привилегии и перевес над народом, ведет к беспрерывным раздорам, как было в Риме. Одна только республика, основанная на уравнительных аграрных законах и на круговращении должностей, изъята от всех этих невыгод. Поэтому устроенное таким образом государство можно считать не только самым прочным, но и самым могучим из всех. Нет примера, чтобы республика, в которой господствует равенство, была побеждена монархом308.

Гаррингтон посвятил свое сочинение Кромвелю13, убеждая его ввести в Англии описанные им учреждения и затем отказаться от власти. В приложении к своей книге он в виде вымышленного рассказа описывал, как английский народ в награду за такое великодушие избирает великого законодателя в протекторы государства. Кромвель отозвался, что тут, по-видимому, имеется в виду выгнать его из правления, но что приобретенное оружием он не отдаст за клочок бумаги. Он прибавил, что если бы он отказался от принятой им на себя должности обер-полицмейстера, охраняющего мир, то партии не только не пришли бы к соглашению насчет государственного устройства, но стали бы только преследовать и уничтожать друг друга. И точно, английская революция, восторжествовавшая мечом, могла держаться только мечом. Как скоро английский народ избавился от тяготевшей над ним военной силы, так он воспользовался возвратившеюся к нему властью для восстановления монархии. Совершилось то, что Гаррингтон считал невозможным и что другие защитники народной власти объявляли безумием, но в чем Гоббс справедливо видел законное право всякого народа, имеющего в руках верховную власть, право устанавливать у себя тот образ правления, какой ему приходится.

Однако демократические убеждения, зародившиеся во времена революции, не исчезли. Борьба народной партии со сторонниками законной монархии продолжалась с ожесточением и в эпоху Реставрации. Свобода сделалась знаменем вигов14, которые с большим или меньшим успехом поддерживали это начало и в парламенте и в печати. В 1683 г. некоторые из значительнейших людей этой партии сложили головы свои на плахе15. В числе их был один из самых даровитых либеральных писателей того времени, Альджернон Сидней16, учение которого завершает собою все предыдущее развитие демократических идей и составляет переход к следующему периоду.

Сочинение Сиднея, изданное после его смерти, носит заглавие «Речи о правительстве» (Discourses concerning government). Оно было писано в опровержение учения Фильмера17, одного из самих ревностных защитников законной монархии. Фильмер хотел доказать, что короли имеют верховную власть независимо от воли народной. С этою целью он выводил государственную власть из первобытного патриархального права, искони принадлежавшего отцу над детьми. В сочинении под заглавием «Патриарх» он доказывал, что Бог вручил Адаму безусловную власть над его детьми и потомством и что эта власть порядком законного наследства перешла на королей, которые таким образом являются относительно подданных такими же полновластными владыками, как отцы над детьми. Сидней в своих «Речах» следит шаг за шагом за доводами Фильмера, опровергая их один за другим.

Доказать несостоятельность этого учения было нетрудно. Патриархальная теория имеет то несомненное достоинство, что она указывает на необходимость власти при самом зарождении человеческих обществ и проводит отсюда непрерывную нить, не прибегая к вымышленному состоянию природы. Но между семейною властью и государственною расстояние громадное, выводить последнюю из установленного самим Богом патриархального права нет возможности. Еще менее возможно доказать непрерывную преемственность власти по законному порядку наследования. Это противоречит всем данным. Возражая Фильмеру, Сидней ставит следующую дилемму: если Богом дана была Адаму безусловная власть над происшедшими от него поколениями, то эта власть или делилась между его потомками, или переходила нераздельно на старшего в роде. В первом случае одинаковая власть принадлежит всякому отцу семейства, следовательно, будет столько монархов, сколько отцов. Брат же при этом порядке не подчиняется брату, а еще менее племяннику. Если, напротив, мы предположим, что власть, данная Адаму, переходила нераздельно на старшего в роде, то надобно признать, что в мире существует одна монархия, во главе которой стоит старший в роде Адама. Но такой монархии нет на свете, и такой преемственности никто указать не может. Старшинство затерялось, а потому и сама власть исчезла. Утверждать же, что царствующие ныне короли — старшие в роде потомки Адама, совершенно произвольное предположение. В самой еврейской истории мы не видим никаких следов патриархального права, еще менее в истории других народов. Следовательно, надобно искать иных оснований государственной власти 309.

Эти основания, по мнению Сиднея, лежат в прирожденной человеку свободе. Фильмер утверждал, что прирожденная свобода — понятие, изобретенное школьными богословами. В таком случае, отвечает Сидней, школьные богословы высказали только то, чего не может не видеть всякий, кто не лишен здравого смысла, именно, что человек по природе своей существо свободное, что он не может быть без причины лишен этой свободы и что он сам отказывается от нее не иначе как ввиду большего блага. Впрочем, свобода не есть своеволие, она заключается не в произвольном праве делать все что вздумается, нарушая божественные законы, а единственно в изъятии от всякого человеческого закона, на который подчиняющиеся ему не дали своего согласия, ибо подчинение чужой воле есть рабство 310.

Таким образом, Сидней прямо понимает свободу как участие в установлении закона или в верховной власти, т. е. как свободу политическую, не замечая, что в последней заключается уже подчинение чужой воле, именно воле большинства. Здесь высказана та самая мысль, на которой в позднейшее время воздвиг свою теорию Руссо. Но Руссо ясно видел основания и последствия принятого им начала, он вывел из него целую искусственную, но чрезвычайно последовательную систему государственного устройства. Сидней, напротив, ограничился требованием, не разобрав его значения и не согласивши его с своими дальнейшими выводами.

Происхождение государства Сидней, так же как Гоббс и Мильтон, выводит из свободного соглашения людей с целью самосохранения. Иного правомерного основания власти быть не может, ибо сила и обман не рождают права. Оставаясь при естественной свободе, человек не в состоянии достигнуть счастья. Опасаясь соседей и не имея иной защиты, кроме своей собственной силы, он должен жить в беспрерывном беспокойстве. Избавиться от зла можно только соединением многих в одно тело, так чтобы отдельные лица защищались совокупными силами всех. Таким образом, частное право каждого вносится в общий склад, и естественная свобода ограничивается ввиду большого блага. Но через это люди не становятся рабами, они сохраняют право ограничивать свою свободу настолько, насколько это нужно для общей пользы, устраивать общество, как им кажется лучше, устанавливать те правительства, какие им вздумается, умерять и направлять действия властей и, наконец, сменять их, когда они отклоняются от цели, для которой они учреждены, т. е. от общей пользы. Кому принадлежит право устанавливать, тому принадлежит и право отменять.

Cujus est instituere, ejus est abrogare. Поэтому народ всегда имеет право сменять королей, злоупотребляющих своею властью 311.

Подобно другим демократическим писателям, Сидней представляет установление правительства в виде договора между правителем и народом. Он утверждает, что во многих государствах явно существуют подобные договоры, например в республиках, где народ всегда сохраняет за собою право принуждать правителей к исполнению принятых ими на себя обязанностей и наказывать их за отклонение от оных. Там же, где нет явных условий, там они должны быть подразумеваемы, и это не мечта, а действительность, которая вечно обязывает людей312. Поэтому, если князь требует себе безусловного повиновения, он должен представить договор, в силу которого народ обязался повиноваться ему таким образом. Но подобного обязательства никто никогда не предъявлял. Мало того, если бы оно даже было предъявлено, то безумие и постыдность этого дела были бы достаточны для уничтожения всякой обязательной его силы, ибо это показывало бы, что заключившие договор были не в здравом уме 313.

Мы видели то же самое положение у других писателей этой школы. У Сиднея теория договора приводится в сущности к установлению условий, окончательно зависящих от воли народной. Поэтому в других местах своего сочинения он говорит, что власть правителей основана единственно на законе. Фильмер возражал против мысли Мильтона, что законы были первоначально введены для обуздания произвола князей; Сидней, со своей стороны, совершенно отвергает это учение на том основании, что власть князя почерпает свою силу единственно от закона, следовательно, предполагает уже существование последнего 314. Но закон, по его мнению, всегда зависит от народа. Если законом устанавливается подчинение граждан правителям, то это относится лишь к частным лицам, а не к целому народу, который всегда стоит выше закона. Закон существует для общего блага, следовательно, народ не может быть связан иным подчинением, кроме того, которое требуется общим благом по его собственному суждению. Отсюда Сидней выводит, что всеобщее восстание народа на правителей не может быть названо возмущением 315.

Таким образом, Сидней обращает в пользу народа теорию Фильмера, который ставил князя выше закона в силу того, что всякий закон предполагает верховную власть, его издающую, следовательно, всегда зависит от последней. Признавая это положение, Сидней говорит, что эта власть может лежать в теле, состоящем из многих лиц или даже из нескольких состояний. В этом заключается различие между свободными народами и несвободными: одни управляются законами, изданными с собственного их согласия, другие — произволом людей, которым они подчинились добровольно или насильственно 316. По теории Фильмера, монарх стоит выше закона, по учению Сиднея, выше закона стоит народ.

С этой точки зрения Сидней соглашается, впрочем, что народная власть может иметь характер произвола, но это совершенно неизбежное последствие самого общежития. Установление всякого правительства, говорит он, и издание всякого закона есть действие произвольное, ибо оно зависит от воли людей. Хорошее правительство имеет такую же произвольную власть, как и дурное. Все различие между ними заключается в том, что в одном случае устройство власти соответствует общему благу и устанавливаются правила, которые трудно преступить, а в другом случае то и другое упускается из виду. Безрассудно давать произвольную власть одному лицу и его наследникам, когда они вовсе не обязаны подчиняться издаваемым ими законам317.

Рядом с этим однако у Сиднея являются воззрения совершенно иного рода. Фильмер утверждал, что монарх как носитель верховной власти выше всякого принудительного закона; Сидней возражает, что если бы обязательность закона зависала только от силы, вынуждающей исполнение, то земные правительства заслуживали бы название великих разбоев. Надобно было бы, отринув всякий разум и всякую правду, следовать за тем, кто дает высшую награду или налагает высшее наказание. Но в действительности совесть связывается только внутреннею силою закона, его сообразностью с вечными началами разума и истины, из которых вытекает правда. Что несправедливо, то не есть закон, а что не закон, тому не следует повиноваться. Поэтому монарх сам связан естественным законом, и если он отклоняется от его предписаний, он подпадает под действие закона принудительного, охраняющего естественный закон; в таком случае он может быть низложен и наказан. В силу естественного закона князь обязан оберегать жизнь, свободу и имущество граждан, ибо это цель, для которой устанавливается правительство; но так как отдельное лицо может не совладать со своею задачею или уклоняться от своих обязанностей, то в каждом государстве должна быть власть, вынуждающая исполнение и пресекающая злоупотребления318.

Трудно согласить эти понятия о естественном законе с признанием неизбежного произвола в верховной власти. Сидней из полемических целей заимствовал здесь целиком теорию Цицерона и других и смешал ее со своим учением о народной власти, не поза- ботясь о приведении того и другого к общим началам. И это не единственное противоречие, которое у него встречается. Собственные его демократические начала не соглашены с дальнейшими его выводами. Так, из требования, чтобы люди подчинялись единственно тому закону, на который они сами дали свое согласие, из неотъемлемого права народа сменять неугодных ему правителей прямо вытекает, что единственный правомерный образ правления есть чистая демократия. Это и признавал впоследствии Руссо, который, отправляясь от требований личной свободы, ограничивал самую народную власть условиями первоначального договора, заключенного между отдельными лицами. Но Сидней, полагая в основание своей теории власть, принадлежащую целому обществу, должен был признать за народом право устанавливать тот образ правления, какой ему заблагорассудится, а это может вести к устранению демократии. Поэтому, в противоречие с собственными положениями, Сидней признает законность чистой монархии и ставит ее в число правильных политических форм319. Мало того, он сам наилучшим правлением считает смешанное из трех: из монархии, аристократии и демократии. Он сознается даже, что учреждения, в которых преобладает демократия, хуже тех, где перевес склоняется на сторону аристократии. Поэтому, говорит он, лучшие и мудрейшие мужи древности всегда стояли за последнюю 320.

Впрочем, Сидней не входит в рассмотрение выгод и устройства каждого образа правления в отдельности. Опровергая Фильмера, он довольствуется сравнением свободных политических форм с несвободными. Фильмер доказывал, что порядок, постоянство и добродетель находятся только в монархиях; Сидней, напротив, утверждает, что все эти качества проистекают единственно из свободы. Порядок состоит в том, чтобы каждый был поставлен на свое место, а это возможно только при свободе, ибо здесь правление вручается лучшим и достойнейшим людям, между тем как в монархии верховный сан предоставляется случайности рождения, а потому может попасть в руки женщин, детей или слабоумных. По той же причине в монархии не может быть постоянства в решениях, которое бывает только там, где есть мудрость и добродетель. История всех абсолютных монархий показывает, каким они подвергались колебаниям вследствие изменчивой воли правителей. Пока римляне наслаждались свободою, они блистали славою, добродетелью и могуществом; когда же у них утвердилось единовластие, государство стало неудержимо клониться к упадку. Фильмер утверждал, что разврат и продажность свой ственны особенно республикам; Сидней, напротив, ссылается на то, что народное правление держится единственно добродетелью, а потому для народа выгодно ее поддерживать, тогда как власть монарха требует унижения подданных, следовательно, способствует развитию всех дурных наклонностей человека. В республике все заботятся об общем благе, ибо все участвуют в решении общих дел; в монархии господствуют частные интересы, интриги и раболепство. Наконец, говорит Сидней, всякое правление, какова бы ни была его форма, заслуживает похвалу или порицание, смотря по тому, хорошо или дурно оно устроено для войны, ибо защита государства требует прежде всего силы, и действие самого закона зависит от охраняющей его силы. Но в этом отношении народное правление имеет огромное преимущество перед монархическим: с одной стороны, оно способствует увеличению числа, силы и храбрости народа, из которого исходит войско, с другой стороны, верховный военачальник определяется здесь мудростью выбора, а не случайностью рождения. Сидней старается даже доказать, что демократия менее подвержена внутренним распрям, нежели монархия, хотя во всяком случае внутренние междоусобия, как бы они ни были ужасны, не составляют еще для народа высшего зла. Гораздо хуже, когда народ доводится до такой степени слабости и унижения, что ему не остается уже ни силы, ни храбрости для какого бы то ни было предприятия, когда ему нечего более защищать, и название мира получает пустыня; а таковы именно плоды деспотизма321.

Из всего сказанного очевидно, что Сидней не привел в надлежащую ясность своих понятий о требованиях свободы и о народной власти. Это происходило главным образом от недостатка, общего всем демократическим писателям того времени. Ни один из них не исследовал собственно начал естественного права. Возражая защитникам монархии, они опровергали более последствия, нежели основания их учения. Самый систематический из них, Гаррингтон, ограничился начертанием наилучшего, по его мнению, государственного устройства, прямо объявляя, что в философских своих взглядах он согласен с началами Гоббса. Между тем, отправляясь от теории общежития, можно было только доказывать, что народу выгоднее оставлять верховную власть за собою, нежели переносить ее на отдельные лица, но нельзя было объявлять подобное перенесение незаконным. В сущности, все возражения демократов против правомерности монархического правления ограничивались тем, что добровольное подчинение народа единому лицу должно считаться безумным и постыдным действием. Но это эпитет, а не доказательство. Из теории общежития точно так же вытекает возможность монархического правления, как демократического и смешанного, ибо все они равно способны охранять порядок в обществе, и монархия нередко лучше, нежели демократия. Признавая смешанное правление совершеннейшим из всех, демократы этим опровергали свои собственные положения. Нельзя не сказать, что Гоббс стоял на гораздо более твердой почве. При всей односторонности своих выводов он был истинный философ, который умел сводить свои понятия в систему.

Обработка естественного права на основании начала свободы была, следовательно, такою задачею, которая предстояла еще впереди. Однако демократическое направление английских писателей XVII века не осталось без следов. Как в жизни первая революция положила основание либеральным учреждениям Англии, так воззрения демократических публицистов послужили материалом для последующей, более систематической обработки либеральных учений. В конце XVII века Локк, усваивая себе те же начала, возвел их в цельную, глубоко обдуманную, хотя и одностороннюю, теорию естественного права. Через это он сделался настоящим основателем индивидуальной школы.

<< | >>
Источник: Чичерин Б. Н.. История политических учений. Т. 1 / Подготовка текста, вступ. ст. и коммент. И. И. Евлампиева. — СПб.: Издательство РХГА. — 720 с.. 2006

Еще по теме 3. Английские демократы XVII века:

  1. 7.1. Историческое развитие института прав человека и гражданина
  2. Предпосылки и начало английской буржуазной революции.
  3. Тема 3 Политическое развитие Вритании во второй половине XVIII в,
  4. Английское наследие и американские нововведения
  5. Революция конца XVIII в.: перестройка и консолидация государственной власти
  6. Джексоновская демократия: новые слои против элиты
  7. 3. Английские демократы XVII века
  8. Ю. С. Пивоваров РУССКАЯ ВЛАСТЬ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ТИПЫ ЕЕ ОСМЫСЛЕНИЯ, или ДВА ВЕКА РУССКОЙ МЫСЛИ
  9. 1. КОЛОНИИ В СЕРЕДИНЕ XVIII В.
  10. (1. Органический рост парламентских институтов: Англия в XIII-XVIII вв.
  11. Английская Америка
  12. 9. БУРЖУАЗИЯ): ПОНЯТИЕ И РЕАЛЬНОСТЬ С XI ПО XXI ВЕК И. Валлерстайн
  13. Права человека, или Левиафан
  14. Самое важное право в зрелой демократии
  15. 8. Политические и правовые учения в Западной Европе в период разложения феодализма и ранних буржуазных революций XVI-XVIII вв.
  16. 8. Политические и правовые учения в Российской империи (XVIII-XX в.в.) и в первый послереволюционный период
  17. П. СОРОКИН ОБ ИНТЕГРАЛЬНОЙ СУЩНОСТИ ЧЕЛОВЕКА И РОЛИ ДОБРА В ПОЛИТИКЕ
  18. 5. ВОЙНА ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ СЕВЕРОАМЕРИКАНСКИХ КОЛОНИЙ В XVIII В. ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ США 4 ИЮЛЯ 1776 Г.
  19. XVII
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -