<<
>>

1. ПОПЫТКИ БЛОКИРОВАНИЯ ЛИБЕРАЛЬНЫХ И ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ ДВАДЦАТЫХ ГОДОВ.

На протяжении многих лет в отечественной историогра­фии в оценках российской политической эмиграции двадца­тых годов преобладали термины, скорее удобоваримые для агитационных плакатов времен гражданской войны, чем для научных изданий: «контрреволюционное отребье», «белоэмиг­рантское охвостье» и т.

д. Судьба же и деятельность различ­ных эмигрантских групп и политических направлений, пред­ставлявших сложное переплетение судеб, личностей и целей, рисовались историками не иначе, как «крах» и «агония» [1]. В 90-е годы стали появляться монографии и статьи, посвя­щенные судьбе русской эмиграции, для авторов которых ха­рактерна попытка многопланового исследования данного яв­ления и его места в трагической истории России тех лет [2]. Данная проблематика стала также предметом специального обсуждения на научных конференциях [3] и нашла отраже­ние в отдельных учебных пособиях, правда, все еще не сво­бодных от скоропалительных суждений, типа утверждений о том, что эмиграцией за границу «почти целиком» была пере­несена «политическая партийная структура российского об­щества» [4].

Между тем, за рубежом, как вскользь заметил большевис­тский лидер В.И. Ленин, оказалось около 2 миллионов со­граждан, изгнанных гражданской войной. Согласно эмигран­тским изданиям, в частности материалам Русского загранич­ного исторического архива, основанного в 1920 году в Праге (в первой половине 20-х годов в нем сотрудничали такие известные ученые, как А.В. Соловьев, П.Б. Струве, А.А. Кизе­веттер, М.И.Ростовцев и др.), русский исход в указанные годы составил около 3 миллионов человек. Лишь в Париже, по данным эмигрантских изданий, в первой половине 20-х годов проживало около 400 тысяч русских эмигрантов; их число к концу указанного периода выросло почти вдвое за счет русских, уезжавших из Германии в связи с возросшей угрозой фашизма. В Берлине в 20-е годы насчитывалось до 600 тысяч беженцев из России.

Большие русские колонии сложились также в Праге, Белграде, Женеве и т.д. По под­счетам П.Н. Милюкова, русские эмигранты найти пристани­ще в 25 странах мира.

Первую волну русской эмиграции составили те, кто поки­нул Россию сразу же после Октябрьского переворота. 26 но­ября 1917 года был подписан указ Наркоминдела об увольне­нии всех послов и работников посольств, которые не дали согласия сотрудничать с советской властью. В эту часть эмиг­рации вошло и значительное число русских военнопленных в Германии и Австрии [5].

Затем к ним примкнула громадная масса тех, кто в составе белого движения боролся в годы гражданской войны с боль­шевистским режимом. Они покидали Родину через порты Чер­ного моря. Последняя крымская эвакуация в ноябре 1920 года была самой многочисленной и самой трагическом. За пять дней ноября 1920 года из Крыма в Константинополь прибыло 150 тыс. русских, из них около половины — солдаты, казаки, офицеры. А всего через этот город, по имеющимся данным, прошло не менее 350—400 тыс. эмигрантов. Как позднее за­метил В.В. Шульгин, оказавшийся в их числе, «в летописях 1920 год будет отмечен как год мирного завоевания Констан­тинополя русскими». Эвакуированные воинские части были сведены в три корпуса, а гражданских лиц разместили в 10 ла­герях вокруг города. В.В. Шульгин с горечью констатировал: «русских действительно неистовое количество... Все это дви­жется... о чем-то хлопочет, что-то ищет. Больше всего — «виз» во все страны света. Но кажется, все страны «закрылись» [6]. Горечь утраты Родины и кошмар пережитого в Турции рус­скими эмигрантами описал М. Булгаков в своем произведении «Бег».

Третья волна послеоктябрьской эмиграции была в основ­ном представлена интеллигенцией, оппозиционно настроен­ной по отношению к правящему режиму и покинувшей стра­ну по политическим мотивам. Значительная их часть высыла­лась насильно, как это было, например, в 1922 году. Отъезд и высылка интеллигенции продолжалась, по словам П. Валентинова, эмигрировавшего именно в этот период из России, до 1928 года, т.е.

года «входа в сталинскую эпоху» [7], когда выезд стал практически невозможным.

Сегодня очевидно, что эмиграцию следует рассматривать в двух уровнях: общецивилизационном (культурологическом) и конкретно-историческом — с точки зрения политической на­правленности, содержания программ, а также задач отдель­ных течений.

Общецивилизационный подход позволяет выявить следую­щее: прежде всего, российская политическая эмиграция 20-х годов это явление уникальное по своей масштабности, в нее входили представители почти всех политических групп и со­циальных слоев населения России, пережившего общенаци­ональную трагедию. Как заметил один из тех, кто оказался на чужбине не по своей воле, Георгий Викторович Адамо­вич, проводить при анализе какие-либо параллели с револю­цией французской не следовало, ибо в последней изменения политических форм не повлекли пересмотра основных усло­вий быта, морали и творчества. В России все было иначе, что и предопределило «историческую единственность русской эмиграции» [8].

Во-вторых, русская политическая эмиграция тех лет — результат не только российских, но и мировых катаклизмов, в основе которых лежали не только социально-экономические, но и духовные, культурные подвижки, происшедшие на рубе­же столетий. Возникновение, а главное некоторое распрост­ранение марксизма как мировоззренческой системы свидетель­ствовало об определенном кризисе европейской политической культуры; первая же мировая война, взорвавшая тезис о «про­летарской солидарности», выявила иллюзорность и марксовой социологической схемы, предопределившей трагедию России. Послеоктябрьский русский исход — это глобальный опыт ка­тастрофы, явившей себя потрясенной Европе и тем самым придавшей второе дыхание ее традиционным демократичес­ким формам в их противостоянии коммунистической утопии.

В-третьих, русская эмиграция оказала весьма существен­ное мировоззренческое и культурное влияние на европейский мир. Русское самопознание столкнулось с европейским само­познанием, в чем-то определив и некоторые черты духовного облика Запада.

В 20-е годы в крупных европейских городах было создано и функционировало около 25 русских высших учебных заведений, в том числе в Праге их было 5, в Париже 8, еще 6 вузов (политехнический институт, юридический фа­культет, институт восточных и коммерческих наук, педагоги­ческий и др.) работали в Харбине. На важность этого обстоятельства обратили внимание и сами изгнанники, попытав­шиеся достаточно быстро культурно и идейно интегрировать­ся. Одновременно подчеркивалось, что российская эмиграция становилась «важным фактором русской жизни» за счет ха­рактера своей политической жизни, стремления стать «актив­ным участником новой общественности» [9] .

По существу единственной возможностью выяснения по­зиций, корректировки концептуальных подходов для большин­ства эмигрантов стала периодическая печать. По данным Рус­ского заграничного исторического архива (РЗИА), с 1918 по 1924 год эмигрантскими изданиями было опубликовано около 1450 художественных произведений, а вместе с политически­ми книгами и брошюрами — 3735. Среди «толстых» обще­ственно-политических и литературных журналов, по общему признанию, ведущее место принадлежало «Современным за­пискам» (Париж. — 1920—1940 гг. — Редакция: Н.Д. Авк­сентьев, И.И. Бунаков, М.В. Вишняк, В.В. Руднев и др. — члены партии эсеров). Непредвзятость и независимость суж­дений во имя «общественного объединения» были объявлены главным критерием помещения в нем материалов. Аналогич­ную позицию заняли эсеры в редакции альманаха «Крестьян­ская Россия» (Прага. — 1922—1924 гг. Редакция: А.А. Аргу­нов, С.С. Маслов, Бем А.Л. , по 5-й выпуск включительно — Питирим Сорокин и др.). Наиболее читаемой была ежедневная газета левокадетские «Последние новости» (1920—1940 гг. — Под редакцией П.Н. Милюкова). Более правые позиции за­нимала другая кадетская газета «Руль», издаваемая в Берлине (1920-1931 гг. — Под редакцией В.Д. Набокова, И.В. Гессе­на и А.И. Каминки). Левые позиции на протяжении десяти­летий занимали меньшевистский «Социалистический вестник», основанный Ю.О.

Мартовым и Р.А. Абрамовичем и издавав­шийся поочередно в Берлине, Париже и Нью-Йорке (1921— 1966 г.), а также «Революционная Россия»(1920—1931) под редакцией В.М. Чернова.

Как свидетельствует анализ, быстрее всех попыталась объе­диниться партийно-интеллектуальная часть русской эмигра­ции на основе обсуждения перспектив возрождения России. Все выпуски, все статьи общественно-политических эмигран­тских изданий были проникнуты мыслью о России, о се воз­рождении и будущем, т. е. соотнесением себя с оставленной Родиной. Их авторы, как и подавляющая часть эмиграции в целом, унесли Россию на «подошвах своих башмаков». Па­мять определяла жизнь этой «третьей» России. Для всех на­правлений политической эмиграции, кроме крайне правых, с первых же лет их пребывания за границей были характерны попытки во-первых, достаточно трезвого осмысления причин трагедии (И.В. Гессен: «виноватых нет.., вернее… все вино­ваты» (10); во-вторых, трансформации концептуальных под­ходов, уточнения политических целей, средств и путей их до­стижения; в-третьих, обоснования необходимости коалиции, отказа от «партийных распрей» и разработки положительных программ действий. Причем, стремление выработать готов­ность к восприятию «духа коалиции», а в теории — преодо­леть претензию на «особую идеологию» |11] в начале 20-х годов выразили значительные слои политической эмиграции.

Одна из первых попыток объединения была предпринята группой левых кадетов во главе с П.Н. Милюковым.

Еще в мае 1920 года на состоявшемся в Париже совеща­нии группы кадетов-эмигрантов П.Н. Милюков выступил с докладом, в котором сформулировал «новую тактику» кадет­ской партии: отказ от открытой вооруженной борьбы против Советов, признание необходимости республиканского и феде­ративного устройства России, радикального решения аграр­ного вопроса,

Первоначально в демократическую группу П.Н. Милюкова вошло около 20 человек, в том числе члены ЦК кадетской партии М.М. Винавер, Н.К. Волков, П.П. Гронский, В.А. Харламов и др. В начале января 1921 года в Париже проходило совещание 33 бывших членов Учредительного собрания (кадетов и эсе­ров).

Совещание избрало исполнительную комиссию, в кото­рую вошли 4 кадета (П.Н. Милюков, М.М. Винавер, А.И. Ко­новалов, В.А. Харламов) и 4 эсера (Н.Д. Авксентьев, В.М. Зен­зинов, А.Ф. Керенский, О.С. Минор). Шло определение про­граммы действий. Как позднее заметил сам П,Н. Милюков, он и его единомышленники «перенесли свои надежды на эволюци­онное развитие внутренних процессов в самой России» [12].

«Новая тактика» предполагала не только изменение форм борьбы, но главное — трансформацию концептуальных под­ходов части кадетов. В основе этого процесса лежал расчет на то, что советская система под воздействием проходивших в стране изменений будет внутренне эволюционизировать, из­живать коммунистическую идеологию. Причем, по мнению П.Н. Милюкова, именно крестьянство являлось той силой, которая будет определять эту эволюцию; у большевиков же приветствовалась государственная идея, за которой все-таки пошел народ. Последнее признавалось даже той частью каде­тов, которая в целом не поддерживала стремление П.Н. Ми­люкова «тактически... сблизиться и столковаться с левыми партиями, с правыми социалистами, а в программном отно­шении более выдвинуть интересы крестьянства» [13]. Как заметил один из самых влиятельных членов ЦК кадетской партии и старейший из ее членов, в знак несогласия с тактикой П. Н. Ми­люкова вышедший из ЦК в июне 1921 года П.Д. Долгоруков, «несомненно, налаженный военно-полицейский администра­тивный аппарат большевиков представляет из себя как бы тяжелый железный стержень, глубоко воткнутый в песок и который... может долго еще простоять» [14]. И та, и другая часть эмигрировавших кадетов признали, что нельзя «приме­рить и одеть на Россию любой политический костюм», тем более нереальным было возвращение «легитимного монарха... после революции, в которой народ одержал победу» [I5). И даже у крестьян, подчеркнул П.Д.Долгоруков, после всего пережитого, появилась «не тоска по царю или президенту, сидящим в Москве или Петрограде, а тоска по городовому, т. е. по твердой и законной власти», способной охранить его труд на принадлежавшем ему клочке земли [16]. Поэтому республику в России, предполагал П.Н. Милюков, можно было считать «фактом настоящего, понятным населению... верней­шим способом охраны приобретенного»; превращение же рос­сийской республики из «пролетарской» и коммунистической в демократическую должно было стать вопросом будущего [17]. 24 сентября 1922 года в Париже по инициативе П.Н. Ми­люкова состоялось совещание, в котором приняли участие вид­ные представители разных политических партий и течений от левых кадетов до правых социалистов: правого крыла партии социалистов-революционеров, социал-демократов «Зари» (А.Потресов и др.), народных социалистов, группы С.Н. Про­коповича и Е.Д. Кусковой и т. д. В течение недели участники выясняли пределы возможного соглашения, т. е. «сумму об­щих положений», в рамках которых могли быть осуществле­ны совместные действия. Почти единогласно текст платфор­мы был назван республиканско-демократическим, и рассмат­ривался как материал для последующего обсуждения. Как заметил несколько позднее П.Н. Милюков, анализируя дан­ный проект, выработанный совещанием, «за общие скобки» было выведено то, что всех объединяло, с тем, чтобы «не ра­зойтись по партиям», а объединить усилия, сохраняя различ­ные политические оттенки [18]. Предлагалось продолжить работу над содержанием платформы, а также определением форм организации.

Представляется, что П.Н. Милюков в известном смысле попытался повторить беспрецедентную в отечественной исто­рии попытку, предпринятую им еще в начале века (в сентяб­ре 1904 года) в Париже по созыву конференции оппозицион­ных царизму сил, в работе которой тогда приняли участие представители различных либеральных направлений, а также эсеры, национальные социал-демократы; тогда это был шаг к созданию своеобразного единого демократического фронта. В начале 20-х годов П.Н. Милюковым и его единомышленника­ми создание за рубежом аналогичного в партийном отноше­нии блока воспринималось как освобождение от «белого дог­матизма», а главное — осознание русской революции «в се целом и принятие ее в какой-то ее исторически законной и положительной части» [19], На проходившем 23—27 октября 1923 года в Париже совещании сторонников объединения вновь обсуждался текст общей платформы, а также его тактические и организационные основы. В тактическом плане провозгла­шалось единство фронта на республиканско-демократической платформе; в организационном отношении признавалась воз­можность вхождения в блок групп, необязательно партийно­го характера [20]. Со временем в данный союз, а именно так стало называться объединение после очередного съезда, про­ходившего 25—29 декабря 1923 года в Праге, вошли многие эмигрантские группы, в частности авксентьевская группа ре­дакции «Современных записок», а также группа эсеров, соци­ал-демократов и левых кадетов, сотрудничавших в эсеровском альманахе «Крестьянская Россия» и др.

Именно этими двумя группами (демократических кадетов и «Крестьянской России») была проведена громадная работа по внедрению идеи демократической коалиции в среду социалис­тической эмиграции, в какой-то своей части продолжавшей оставаться в теории — на старых партийных идеологемах, в частности, «войны с буржуазией», в тактике — на отрицании соглашений с несоциалистическими группировками. В частно­сти, вышеобозначенную позицию в начале 20-х годов заняли два социалистических издания: меньшевистский «Социалисти­ческий вестник» и «Революционная Россия» В.М. Чернова, по-прежнему настаивавшие на отказе от коалиции «с буржуазией» и пропагандировавшие «войну с ней». И в какой-то степени именно данная позиция В.М. Чернова обусловила падение его авторитета как лидера в эсеровских кругах и незначительность влияния возглавляемой им «Заграничной делегации эсеров».

Заявив о демократической направленности своих изданий и об их формальной беспартийности, ибо как заметил редактор «Крестьянской России» А.А. Аргунов, великий ликвидатор — жизнь разнесла, разметала прежние партии, а новые не появи­лись (21], данные группы достаточно четко сформулировали свое политическое кредо. Главным в нем был отказ от призна­ния за классовой борьбой значения «созидающей и воспитыва­ющей силы», как и от идеи воссоздания «монопольно-классовых партий» [22]. Подтверждался тезис о том, что «новая Россия» мыслилась демократической со свободным волеизъяв­лением всех слоев населения, исключавшим возможность «дик­татуры класса, партии или лиц» и обеспечивавшим коалицию «руководящих сил», чуждых как «политически-реставрацион­ных устремлений, так и социалистического экспериментатор­ства» [23]. Коалиционная демократия должна была реализо­вать грядущую положительную программу действий методом «эволюционным», путем политических и социальных реформ.

Большое значение в тех условиях приобрело осмысление факторов, как способствовавших, так и препятствовавших оформлению коалиции. В числе положительных моментов назывались, во-первых, «пережитые опыты», «крахи в боль­шом и малом масштабе», которые претерпели в свое время все политически партии и группы, оказавшиеся за границей. Приобретенный же опыт учил, что «прежней тактикой сепа­ратизма, непримиримости» они могли вновь ввергнуть и себя, и страну в хаос. Только создание коалиции в разных видах и формах, превращение ее в регулятивный метод непосредствен­ных действий и планов позволили бы избежать появления еще одного эмигрантского парламента без аудитории или кружка политического саморазвития [24]. Во-вторых, положительным явлением представлялся факт осознания частью эмиграции «себя политически», наличия в ней «много здорового и ценно­го», проявившегося в частности в усилившейся тяге к коали­ции эмигрантской молодежи и культурных слоев, что само по себе уже не позволяло мерить се «старой меркой» [25]. В-третьих, усилению объединительных тенденций, в том чис­ле — и в среде социалистической эмиграции должно было спо­собствовать постепенное уяснение той опасности, которой подвергала себя демократия «бездействием», опасности спра­ва и слева, от монархистов и большевиков, которые пытались овладеть «ареной эмиграции», пока ее демократические круги занимались самодифференциацией и пребывали в перегово­рах по поводу «республики», «демократии» и т.д.

Одновременно существовал ряд факторов, затруднявших дело демократического объединения. В демократической прессе обращалось внимание на три, в их числе, прежде всего, раз­ношерстность состава многих кружков и групп, стремивших­ся сохранять «свою неприкосновенность» и «разгороженных друг от друга». Более опасным считаюсь еще не изжитое «прин­ципиальное отрицание» коалиции, уходившее корнями в партийную идеологию, что особенно было свойственно имен­но социалистическим эмигрантским кругам и связывалось с проникновением в социалистические партии психологии большевизма с их идеей захвата власти. На этот факт особое вни­мание обратил социал-демократ Ст. Иванович, призвавший преодолеть «бесовское» в русском социализме», разобраться в «теоретических зарослях социалистической интеллигенции» и отказаться от «социального утопизма», отдавая отчет в том, что социализм «только часть в системе общественных сил» [26]. И, наконец, в качестве третьей причины, ослаблявшей «пси­хологическую готовность» к демократической коалиции, еди­нодушно назывались «неудачи в прошлом», связанные с реа­лизацией попыток коалиционных начинаний в 1917 г., в годы гражданской войны и затем за границей, когда даже при ре­шении вопроса о помощи голодающим в России левые и пра­вые круги эмиграции отказались сотрудничать друг с другом и образовали отдельные комитеты. И, тем не менее, констати­ровалось наличие перелома в настроениях и усиление интере­са к коалиции среди социалистов.

Поэтому принципиально важными для успешности реализа­ции объединительных планов назывались, во-первых, ясность программы и, во-вторых, ее сжатость, не исключавшие, впро­чем, определенной свободы действий и взглядов участников, хотя одновременно выдвигалось требование отработки четкой организационной формы, обеспечивавшей большую степень ответственности входивших в коалицию и ее устойчивость. При этом предлагалось всем участникам, особенно социалистичес­ким группам, преодолеть «партийность в кавычках, привезен­ную с родины», «затхлый дух кружковщины, подозрительность», «партийность, возводимую в догму», а также моменты лично­го порядка — борьбу самолюбий, борьбу лидеров, напоминав­шую «перебранку давно ссорящихся людей» [27].

Но главными оставались программные вопросы. Общим требованием участников складывающейся коалиции стало гря­дущее превращение России в демократическую республику.

При этом в социалистической доктрине уточнялись кон­цептуальные моменты. Прежде всего, шло осознание того, что, как заметил один из сторонников коалиции социал-демократ Ст. Иванович, «не социализм, кое-что уступающий капитализ­му, а капитализм, кое-что уступающий социализму» [28], -таким должно было стать будущее России. Не отрицая в це­лом социалистическую перспективу, данный автор рассматри­вал возможность се реализации лишь как «результат сложно­го и длительного процесса социальных реформ, осуществляе­мых в обстановке максимального развития политической де­мократии», в том числе — и в деревне, где нельзя уничтожать частную собственность, а можно было только преодолеть ее «постепенным вчленением в социально-экономические отношения элементов коллективизма». И вообще, как настаивали многие сторонники коалиции, «режим социальной революции» не способен производить, он способен только отнять у одних и дать другим; при этом лучше и успешнее всего отнимал сол­дат, профессией которого являлось насилие. Весьма опреде­ленно высказался на этот счет известный социолог Питирим Сорокин, активно сотрудничавший в «Крестьянской России» и входивший в начале 20-х годов.в се редакцию. Он неодно­кратно обращал внимание на то, что напрасно «врачи соци­альных болезней» слишком уверовали в спасительность вне­шних, чисто механических мер врачевания» в виде замены одних декретов другими, одних общественных институтов ины­ми, одного «политического фасада» другим. В деле творчества и созидания новых общественных форм роль механических мер очень скромна и редко давала прочные результаты — таков был его вывод [29]. В статьях и выступлениях Питири­ма Сорокина была всесторонне обоснована необходимость ори­ентации именно на постепенность социальных изменений, учет человеческой «цены» социальных перемен, а главное — важ­ность понимания целесмыслового фактора человеческого по­ведения не только как основной «скрепляющей» классовых образований, но и как основы самоорганизации демократи­ческого общества, демонстрирующего «всю утопичность и в то же время всю ретроградность монопольно-классовых партий» и аналогичных доктрин, построенных на этой «квази-демок­ратической и революционной мысли» [30].

И в этой связи особенно критиковался марксизм и его ор­тодоксальные защитники за «безнадежные оценки», даваемые последними крестьянству в социальной иерархии, призванной обеспечить общественный прогресс. Все выпуски альманаха «Крестьянская Россия», значительная часть материалов, по­мещенных в «Современных записках», особенно в рубрике «На Родине», «Русском экономическом сборнике» — издававшем­ся экономическим кабинетом профессора С.Н. Прокоповича, были посвящены данной проблеме. По этому вопросу с ними солидаризировался и В.М. Чернов. Будучи принципиальным противником коалиции, тем не менее уже в первых номерах «Революционной России» в открытой им рубрике «Программ­ные вопросы» он подверг критике «научный социализм» в лице господствовавшей марксистской социал-демократической шко­лы, назвав его «однобоко-индустриальным социализмом» за игнорирование аграрного вопроса, превратившегося, но его мнению, вследствие европейской войны в.«мировой вопрос». Главным же пороком марксистской социологической схемы он считал восприятие крестьянства лишь как «пассивного материала», вовлекаемого в орбиту социалистических преобра­зований только «воздействием извне» [31].

И все-таки основную теоретическую работу в данный пе­риод по обоснованию места и роли крестьянства в общециви­лизационном процессе и демократическом возрождении Рос­сии выполнили идеологи из «Крестьянской России» (С.С. Мас­лов, П.А. Сорокин, А.А. Кизеветтер и др.). Как писал один из авторов, эсер С.С. Маслов, почти все ветви российской обще­ственной мысли заботились лишь о том, чтобы укрепить кре­стьянство в его «несоциалистической позиции» и, согласно марксистской доктрине, заставить вверить собственную ди­кую культурную отсталость и враждебность «социально-поли­тическому мессии — пролетариату». В связи со стремлением искупить историческую вину перед ним С.С. Маслов и другие провели глубокий анализ социально-экономических и духов­но-культурных подвижек, происшедших в условиях жизнеде­ятельности крестьянства в связи с мировыми и российскими катаклизмами. Публиковался и становился достоянием эмиг­рантской общественности громадный статистический матери­ал, связанный не только с аграрной историей России начала XX века, но и Германии, Чехии и других европейских стран и свидетельствовавший о том, что оценки крестьянства маркси­стскими экономистами не оправдались, ибо повсеместно тру­довые хозяйства проявили громадную устойчивость и «силы роста», пойдя по пути «самоперестройки» [32]. Аграрная ре­форма, проводившаяся в начале 20-х годов в двенадцати ев­ропейских странах, оживление крестьянских хозяйств в нэ­повской России свидетельствовали как о перемещении «оси политической жизни», так и об усложнении составлявшихся до сих пор «социальных гороскопов». На свое «тройное осуж­дение», согласно приведенным данным, крестьянство ответи­ло «тройным ростом» — хозяйственным, культурным и поли­тическим, превращаясь в самостоятельную общественно-по­литическую силу. Выделялись два обстоятельства, изменяв­шие повсеместно деревенский быт: прежде всего, развитие кооперативного движения, внесшего целый мир новых идей, взглядов, настроений и поступков, а также укрепление «де­мократического основания современной политической жизни», в том числе — и в деревне, выразившееся в развитии местно­го самоуправления, отработке механизма всеобщего избира­тельного права при выборах в парламент и т.д. [33].

Интересные рассуждения были приведены в статье Пити­рима Сорокина «Город и деревня», посвященной сравнению их социологических характеристик и содержавшей вывод о том, что по духовно-нравственному и поведенческо-психологическому состоянию деревня могла быть названа «царством здравого рассудка» и сохранения индивидуальности работни­ков в отличие от условий жизнедеятельности рабочих, обре­ченных на монотонную, механическую работу, что и предопре­делило в первую очередь революционность последних, а не только их бедность и нищета. Поэтому не проведение социализации и коллективизации в деревне, связанных с раскрестьяниванием, могло стать, по мнению П.Сорокина, многообещавшей перс­пективой, а сохранение в определенной степени традициона­лизма деревенской жизни, ее лучших черт через поощрение форм кооперации, не ущемлявших чувства собственности и индивидуальной самостоятельности крестьян [34]. Как отмс­тил другой автор А.Кизеветтер, посвятивший свою статью месту и роли крестьянства в российской истории, даже в советской России, где аграрная реформа «стала разрешаться снизу», тем не менее произошло «округление земельного фонда» и нача­лось оживление крестьянства и кооперации, что должно было стать «отправной точкой» нового государственного строитель­ства по мере изживания «коммунизма», который «в оправе нэпа — лишь пена: пена отшипит и исчезнет» [35].

На страницах демократической печати обсуждалась и на­циональная проблема, разрабатывались варианты её включен­ности в платформу формировавшейся коалиции. Об этом сви­детельствовали сами названия помещаемых материалов: «На распутье трех дорог. Национальная проблема в грядущей Рос­сии» (Баратынский), «Республика или монархия?» (П. Ми­люков) и др. Целенаправленно рассматривался вариант феде­ративного государственного устройства, создания своеобраз­ных Соединенных Штатов России на основе общей демокра­тизации страны и полного дистанцирования как от политики «единой и неделимой» старого режима, так и «тем паче — от коммунистической федерации», строившейся целиком на «цен­трализаторской политике» [36]. Требование федеративного устройства России опять-таки аргументировалось как возмож­ность реализации именно демократического устройства с «нор­мальным исходом для развивающегося самосознания нацио­нальностей».

Лейтмотивом подавляющего числа публикаций альманаха, несмотря на многоплановость тематики, являлась идея рес­публиканско-демократической России. Как писал П.Н. Милю­ков в статье «Республика или монархия?», подводя своего рода концептуальный итог теоретическим спорам, имевшим место в среде русской политической эмиграции, демократическая республика не только являлась принципиально «наиболее же­лательной заменой советской власти», но и «наиболее вероятной». Главным доводом в пользу последнего он считал то об­стоятельство, что республика в России стала «фактом настоя­щего, понятным населению... как вернейший способ охраны приобретенного» [37].

Таким образом, на протяжении более чем двух лет в де­мократически настроенных кругах русской эмиграции интен­сивно шел процесс идейного самоопределения и сближения какой-то её части, результатом чего и явилось образование демократической коалиции.

Решающим шагом на пути её формирования было сознан­ное 8 июня 1924 года в Париже учредительное собрание всех, сочувствовавших делу Объединения республиканско-демокра­тических элементов русской эмиграции. Собрание объявило об образовании Республиканско-дсмократического объедине­ния (РДО), утвердило его платформу и приняло воззвание, определившее «политическую идеологию новой организации», суть которой была определена как «настроение политическо­го реализма» [38]. Особенностью его организационного офор­мления, по словам учредителей, было включение в его со­став не только партийных групп, признавших платформу, но и частных лиц, не входивших ни в одну из существовавших партий, людей, начинавших политическую деятельность [39], в том числе — значительной части почти десятитысячного отряда русского студенчества, оформившегося за границей и стряхивавшего «с себя кошмар пережитого». Главным требо­ванием программы Объединения, состоявшей из восьми па­раграфов, было требование демократической, федеративной республики. В брошюре, написанной П.Н. Милюковым вскоре после обозначенного события и опубликованной в Париже под названием «Три платформы Республиканско-Демокра­тических Объединений», весьма подробно объяснялась пози­ция в отношении требования республики. По его мнению, лозунг республики, как показали прошедшие три с полови­ной года, оказался единственным фактором, способным диф­ференцировать все основные группы эмиграции и «снять де­мократическую маску» с «недемократов», рядившихся в нес в популистских целях [40]. Была и другая, более коренная и «почвенная» причина выдвижения данного лозунга. Как отме­чалось в комментариях П.Н. Милюкова по поводу текста плат­формы, российская республика была подготовлена «русскими страданиями» последних восьми лет, а в известном смысле — и психологической привычкой, сложившейся у населения уже в советскую бытность считать «хозяином себя», как ранее мо­нарха. Требование республики неизбежно предполагало ее де­мократический и федеративный характер. В первом случае подразумевался «догмат народного верховенства», одной из форм которого могло стать и Учредительное собрание: «пора бы было, кажется, перестать говорить о Железняке и Чер­нове, а говорить об идее Учредительного собрания»; допус­калась даже мысль со ссылкой на настроения «советского крестьянства» рассматривать Учредительное собрание как орган, образованный путем представительства Советов [41]. Требование федеративного устройства России опять-таки ар­гументировалось как возможность реализации истинно де­мократического устройства с «нормальным исходом для раз­вивающегося самосознания национальностей»; СССР назы­вался федерацией «только но недоразумению». Формы де­централизации должны были определяться конкретными условиями; при этом допускалась возможность заключения договоров между субъектами федерации на конфедератив­ных началах, с выработкой со временем более тесных форм объединения.

Программа Республиканско-демократического объединения и его деятельность, безусловно, носили отпечаток взглядов одного из его создателей П.Н. Милюкова, надежд, высказы­ваемых им неоднократно, на усиление тенденций развития в России с введением нэпа «эволюционного социализма», свя­занного со свободой экономической деятельности и смешан­ной экономикой, в значительной степени — с переносом то­чек опоры на российской крестьянство. Причем, приоритет­ными положениями программы были призваны два: Россия как демократическая, федеративная республика и крестьян­ство как основной социальный элемент строительства [42].

Характерно, что при этом правые социал-демократы, во­шедшие в РДО совместно с эсеровской группой «Крестьянс­кой России», не отказались от идеи создания в будущем «рабо­чей партии», подразумевая путь «совместного действия» соци­ал-демократов и социал-революционеров и создание новой рабочей партии [43]. Предполагалось, что на основе Объеди­нения в будущем могли возникнуть другие политические партии и направления.

Таким образом, в заключение можно сделать некоторые выводы. Прежде всего, в первой половине 20-х годов у ка­кой-то части российской политической эмиграции наметился отход от старых партийных идеологем, в том числе — и свя­занных с полным неприятием большевизма как однозначно деконструктивного элемента российской действительности; усилился диалогизм ее поведенческой линии. Не в первый раз и не случайно во главе этого процесса оказалась группа левых кадетов с идеологом «новой тактики» П.Н. Милюковым.

Будучи отторгнутыми Родиной и находясь за ее предела­ми, они попытались выработать оптимальную модель обще­ственного устройства России, в значительной степени — за счет «переоценок ценностей, ломки старых привычных поня­тий» в теоретическом багаже, результатом чего явилась по­пытка создания ее более «почвенного» варианта. Приближе­ние к этой «почвенности» осуществлялось за счет более трез­вого анализа истоков российского традиционализма, учета в какой-то степени двойственности и противоречивости русской массовой политической культуры, хотя по-прежнему сохраня­лась иллюзорность представлений о ближайшей перспективе самоизживания большевизма и демократизации России.

Определенным итогом теоретических поисков вышеобозна­ченных групп эмиграции стало усиление конвергенционных элементов в несущих конструкциях их концептуальных постро­ений. Именно конвергенционная модель модернизации России с некоторыми подвижками в сторону социализации и ценност­но-рациональных ориентиров начала формироваться у русской либерально-демократической и социалистической эмиграции. Эта работа продолжалась и во второй половине 20-х годов.

<< | >>
Источник: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории. 1998

Еще по теме 1. ПОПЫТКИ БЛОКИРОВАНИЯ ЛИБЕРАЛЬНЫХ И ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ ДВАДЦАТЫХ ГОДОВ.:

  1. Хронологическая таблица
  2. 1. ПОПЫТКИ БЛОКИРОВАНИЯ ЛИБЕРАЛЬНЫХ И ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ ДВАДЦАТЫХ ГОДОВ.
  3. ГЛАВА XII. РЕГИОНАЛЬНЫЙ ПАРТОГЕНЕЗ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ.
  4. 3.1. Реформы политико-территориального устройства Италии после образования Республики. Основные программные положения современных политических партий
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -