<<
>>

1.2. Концепция властных отношений М. Крозье в контексте развития представлений о власти в современной политологии.

Пытаясь ответить на вопрос о преодолении структурного кризиса во французском обществе, М. Крозье рассматривает бюрократический феномен в контексте властных отношений. Таким образом, феномен власти полагается им одним из центральных и системообразующих явлений.

"Где власть? - задаётся вопросом он. - Она подобна хорьку, о присутствии которого все знают, но которого никто не видел в глаза”[80] [81]. В этом коротком высказывании заключается вся проблематика теории власти - знание о власти по большей части имплицитно, нежели эксплицитно, представление о власти в значительной степени бессознательны, нежели осознаны. Поэтому вопрос "Где власть?" является одним из центральных вопросов в проблематике, которую ставит и стремится решить Мишель Крозье. Поэтому нам необходимо рассмотреть феномен власти - в процессе развития теории о нём и - в тех аспектах, которые отвечают задачам нашей работы - практики его становления. Ведь для того, чтобы ответить на вопрос "Где власть?", необходимо точно знать ответ на вопрос "Что такое власть?". Сам политолог, стремясь ответить на этот вопрос и считая его основным, не скрывает, что, несмотря на многочисленные попытки объяснить феномен власти, до сих пор никому это не удалось. К такому же мнению склоняются и многие другие исследователи, так, например, В.Г. Ледяев в своём труде, посвящённом проблематике власти, отмечает целый ряд вопросов, без ответа на которые невозможно понять природу власти, прежде всего вопросы, касающиеся не только гносеологии, но и самой онтологии власти. Он поднимает такие вопросы как «Что такое власть по своей сути?», «Кто является субъектом - индивидуальным - и/или коллективным - власти?», «Каков объект воздействия власти?», «В чём сущность властных отношений?», «Каковы виды власти и в чём их специфика?» и т.д. .Анализируя ряд определений власти, выработанных в процессе длительных исследований и размышлений, Ледяев полагает их аморфными и неопределёнными, считая, что вопрос навряд ли будет разрешён и что "власть как фундаментальная проблема социальных и гуманитарных наук относится к числу "вечных" и всегда будет привлекать внимание исследователей

оо

самой разнообразной ориентации" .

Прежде чем подойти к разбору концепции власти Мишеля Крозье, нам представляется необходимым отобразить определённые вехи, намеченные исследователями данной проблематики, которые интересуют нас постольку, поскольку они помогут лучше разобраться в вопросах, поднимаемых Крозье и которые помогут углубить понимание тех аспектов феномена властных отношений, очерченных рамками работ фрацузскогоисследователя.

Поскольку в дискурсе как социологической, так и политологической мысли наличествует множество теорий власти, мы остановимся лишь на нескольких. Многочисленные концепции, выдвигаемые исследователями, работающими в иных парадигмах, мы сознательно опускаем, чтобы не уходить в сторону от основной проблематики. Однако поскольку и в социологии зачастую используются заимствования концепций по проблематике власти из целого ряда других дисциплин - таких как философия, психология, биология, кибернетика,

89

история, термодинамика и других - мы понимаем важность

междисциплинарного подхода и в нашем исследовании будем прибегать также и к опыту, накопленному в некоторых указанных областях научного знания.

Прежде всего стоит отметить разделение теорий власти на реляционное и атрибутивно-субстанциальное направления.

Касательно первого из отмеченных нами направлений в совокупности представлений о теории власти, реляционного, следует разницу в подходах, из которых можно выделить следующие. [82] [83]

Прежде всего, бихевиористский подход, яркими представителями которого являются Г. Лассуэлл и А. Каплан[84], полагает власть как вид влияния в отношениях между двумя сторонами, каждая из которых проявляет в отношении другой свою волю, пытаясь навязать своё влияние. Так, один из виднейших политологов,Гарольд ДуайтЛассуэлл исходит из убеждения, что человеку априорно присуща воля к власти и обладанию "политической энергией". Человек видит во власти как средство для улучшения всех сторон своей жизни, так и самоцель, исходя из врождённого стремления.

Лассуэлл, переработав психоаналитическую концепцию З. Фрейда, значительную роль для понимания властных отношений отводил бессознательному. Поскольку мы, рассматривая власть и бюрократическую систему, следом за М. Крозье, в дальнейшем не раз будем сталкиваться с влиянием бессознательного на власть, отметим эту позицию американского политолога. Продолжая взятый - в противовес «классической школе» - курс на «дерационализацию» и «гуманизацию» оценки мотивов акторов, Лассуэлл основным генератором многих политических явлений считает психику человека, и прежде всего - его индивидуальное бессознательное. «По Лассуэллу, борьба за власть - это лишь компенсация детской травмы; власть помогает преодолеть низкое самоуважение; власть объясняется в терминах компенсаторной теории политики"[85] [86]. Точка зрения американского политолога важна для нас потому, что заостряет внимание на бессознательном аспекте, однако наследие фрейдизма (именно - первоочередное значение для властных отношений личной, индивидуальной психики) и значительный уклон в индивидуализм не совместимы с нашей концепцией и системным (структурно-функциональным) подходом Мишеля Крозье. Несмотря на это, мы не можем не отметить достаточно интересную типологию носителей политической власти о существовании трёх типов - "агитатор", "администратор", "агрессор" , которую, если бы Лассуэлл расширил с позиции системного подхода, а не ограничился лишь исследованием индивидуальных характеристик, можно было бы применять и для того рода анализа власти, основы которого заложил Крозье.

Исходя из подобного понимания власти, представители бихевиористского подхода понимают политическую власть в качестве арбитра при столкновении индивидуальных воль - согласно их представлениям, сферы общественной жизнедеятельности становятся полем для столкновения индивидуальных воль, каждая из которых стремится захватить как можно больше власти. В таком случае политическая власть полагается чем-то особенным, отличным от власти, которую стремятся захватить индивиды - она формируется как баланс, рождённая взаимодействием различных воль, преследующих различные цели.

В отличие от бихевиористов, в соответствии с концепцией которых власть становится источником конфликтов, интеракционистский подход (Л. Козер, К. Шмитт и др.) отводят власти прямо противоположную роль в социальных отношениях, полагая, что власть является регулятором в отношениях между акторами, и именно благодаря власть не даёт общественным отношениям выйти за рамки, упорядочивая и направляя, улаживая противоречия, возникающие в результате столкновения воль отдельных субъектов и социальных сил. Рассматривая социальные и политические конфликты диалектически ,Козер видит в них причину развития общества: столкновение противоречий даёт социуму импульс, толчок для некоей позитивной динамики. Таким образом, власть является источником и гарантом социального равновесия.

В некоторой связи с интеракционистским подходом находится и коммуникативных подход, выраженный Ю. Хабермасом и Х. Арендтом. Власть, по мнению представителей указанного подхода, является механизмом опосредования и сглаживания противоречий между общественными сферами жизнедеятельности, прежде всего - между частной и публичной. Власть является именно средством общения, связующим звеном и своего рода регулятором, обеспечивающим доминирование общественных интересов над интересами [87] отдельных индивидов. Сопоставляя коммуникативный подход с интеракционистским, можно отметить, что представители первого, в частности, Юрген Хабермас[88], пошли ещё дальше в идеализации власти, в придании ей некоего сакрального характера (на этом моменте нам необходимо остановить внимание, поскольку в дальнейшем феномен сакрализации будет рассмотрен нами более подробно в отношении концепции Мишеля Крозье). За это они не раз подвергались критике со стороны оппонентов. Так, датский исследователь Б. Фливберг отмечал оторванность теории Юргена Хабермаса от того, что существует в реальности, причём указать путь преодоления подобной несогласованности Хабермас не в силах. "Это... утопия коммуникативной рациональности, но не путь к ней.

Хабермас упоминает нехватку "критически важных институтов", "важнейшей социализации", "нищету, злоупотребления и деградацию" как преграды к дискурсивному принятию решений, почти ничего не говоря о властных отношениях, создающих помехи, о том, как изменить власть, начать институциональные и образовательные перемены, улучшить социальное обеспечение, защитить права человека, устранить помехи"[89].Отмеченная Фливбергом оторванность, идеализирование власти, равно как отмеченная выше сакрализация её, также будут необходимы для нашего исследования как выражение определённых представлений и будут более подробно проанализировано нами ниже.

В ряду концептуальных подходов, имеющих отношение к реляционному направлению, стоит и постструктуралистский подход, представленный, впрочем, различными, не поддающимися строгой классификации представителями (равно как и само понятие "постструктурализм" как правило указывает не на схожесть его представителей, но на их отличие от представителей других направлений), поэтому упомянем здесь лишь П. Бурдье. ПозицияБурдье[90] и его теория власти необходима для нашего рассмотрения в том числе и потому, что некоторые понятия и тезисы его концепции могут быть адаптированы для лучшего понимания и применения на практике концепции Мишеля Крозье. Прежде всегостоит обратить внимание на тот тезис, что государство не осуществляет некое прямое принуждение для того, чтобы навязать свою власть индивидам, но принуждение это является символическим, через вырабатывание определённого символического пространства, являющегося мифологией для индивида, через которую путём определённых, выгодных власти, искажённых ценностей вырабатывается определённое отношение индивида к власти, признание легитимности. Причём отношение это зачастую не является продуктом осознанного, рационального действия, но является бессознательным. Подобный феномен Бурдье выражает через понятие "габитус". "Габитус - это порождающее и унифицирующее начало, которое сводит собственные внутренние и реляционные характеристики какой-либо позиции в единый стиль жизни...

Габитусы являются порождающими принципами практик - различителных и различающих" . То есть, определённые символические, смысловые структуры фактически детерминируют (хотя детерминация эта не является абсолютной, и за её рамки можно выйти) отношение индивидов к тому или иному явлению, в том числе - и к власти. Создавая определённое символическое пространство, власть "закладывает" в индивидов лояльность к себе. Таким образом, легитимность власти базируется не на рациональном, осознанном выборе индивида, но определяется уже ставшим бессознательным его отношением. И борьба за это отношение, за формирование этой символической матрицы оказывается важнее, нежели прямая борьба, прямое принуждение, поскольку на этих мифологемах, на символических структурах, укореняющихся в бессознательном индивида и социума, базируются представления индивида (и социума) о власти и его отношение к ней.В этом отношении символические властные представления, мифологемы индивидуального и коллективного бессознательного оказываются на поверку более реальные, нежели реальные властные отношения, поскольку последние зачастую вырастают из первых, определяются ими, хотя изначально [91]

могут сформироваться именно под влиянием неких реальных властных отношений. "Символическая борьба... имеет специфическую логику...

Символические властные отношения стремятся воспроизвести и укрепить реальные властные отношения, составляющие структуру социального

до

пространства" .

Что касается атрибутивно-субстанциального направления, оно объединяет в себе значительную часть классиков политологической и социологической мысли и разделяемо, в свою очередь, на ряд концептуальных подходов - потенциально­волевой, инструментально-силовой и структурно-функциональный (системный) подходы.

Потенциально-волевой подход, делающий упор именно на субъекте действия, становящимся носителем, выразителем собственной власти, объединяет классиков немецкой мысли, и характерен для таких мыслителей как К. Маркс и М. Вебер. Воззрения представителей данного подхода, в частности, К. Маркса, интересны для нашего исследования помимо прочего ещё и потому, что, в противоположность рассмотренной нами позиции, в частности, П. Бурдье, являют собой принципиально иное направление исследовательской мысли. Так, исследователь отмечает противоположные направления в эпистемологии социальных наук, таких как "объективизм и субъективизм или физикализм и психологизм (в различных его интерпретациях - феноменологический, семиологический и т.д.). С одной стороны, согласно известной максиме Э. Дюркгейма, можно "рассматривать социальные факты в качестве вещей", но тогда не учитывается, что сами социальные факты являются объектами познания - истинного или ложного. С другой стороны, можно редуцировать социальную реальность до представлений о ней... Именно Дюркгейм, а также Маркс наиболее последовательно изложил объективистскую позицию"[92] [93].

В отличие от Хабермаса, Бурдье, Лассуэлла и ряда других исследователей, позиция марксизма и сопряжённых с ним концепций концентрирует внимание лишь на внешней стороне, на проявлении власти, фактически - на результате, не стремясь вникнуть в причину, кроющуюся в ментальности носителей власти. В исследовании же власти марксизм основное внимание уделяет именно политической власти, оценивая её как правило в негативном смысле в качестве средства для классового насилия и подавления: "Политическая власть в собственном смысле слова - это организованное насилие одного класса для подавления другого"[94].

Значительно больше внимания власти уделил другой представитель потенциально-волевого подхода, Макс Вебер. Проблематику власти он затрагивал во многих своих трудах, таких как "Хозяйство и общество", "Политика как призвание и профессия", "Национальное государство и народнохозяйственная политика", "Парламент и правительство в новой Германии", "Протестантская этика и дух капитализма".

Власть как таковую Вебер понимал как отношение, а не как атрибут, не как принадлежность индивидов, власть, по его словам, это "вероятность того, что актор будет в состоянии реализвать свою волю в социальном отношении вопреки сопротивлению, независимо от того, на чём эта вероятность основывается"[95].

Поскольку же жизнедеятельность общества не однородна, то, согласно Веберу, существуют различные виды власти, проникающие в различные виды отношений и в различные сферы жизнедеятельности общества: социальная власть, политическая власть, экономическая власть. Интересен подход Вебера к представлению о легитимизации власти (политической). Так, в соответствии с теорией Вебера, выделяется три типа легитимизации власти:

1) рациональный тип, который характеризуется на убеждённости индивидов в законность и разумность существующего порядка и на законном праве власти отдавать приказания и распоряжения;

2) традиционный тип, который основывается на вере в освящённость традиций и убеждённости в непреложность складывающихся веками устоев, в связи с этим получающий власть должен обязательно найти основание своим притязаниям на власть в традиции;

3) харизматический тип, который зиждется на вере в некую сверхъестественную наделённость носителя власти высшими качествами, в силу которых вождь получает право на власть над другими[96] [97].

Таким образом, вопрос легитимности власти, столь важный в рассмотренной нами выше концепции Бурдье, получает иную, нежели у

французского социолога и философа, интерпретацию, особенно резко заметно противоречие в отношении первого, рационального типа.

Инструментально-силовой подход, представленный такими мыслителями как Т. Г оббс и Г. Моргентау, в отличие от потенциально-волевого, делает упор в изучении не на субъекте властных отношений, но на средствах и ресурсах, с помощью которых субъект реализовывает свою власть. Впрочем, концепция Гоббса по праву занимает несколько обособленное место в длинном перечне попыток исследовать феномен власти, поскольку именно Томас Гоббс был первым, кто попытался дать специальное определение власти и исследовать как феномен, определив его свойства. Можно сказать, что именно Гоббс попытался снять с понятия власти вуаль таинственности и объяснить её с позиций рациональной науки. Согласно Гоббсу, власть - это "наличные средства

103

достигнуть в будущем некоего блага"

Согласно Моргентау, власть является отношением, что отчасти сближает этот подход к проблематике власти с системным (структурно-функциональными подходом). Кроме того, внимание е психологической стороне вопроса власти сближает инструментально-силовой подход с позициями ряда рассмотренных нами выше исследователей, таких как Ласуэлл и Бурдье. Власть (политическая), по Моргентау, это" психологическое отношение между теми, кто её осуществляет и теми, над кем она осуществляется... Это влияние проистекает из трёх источников: ожидание выгоды, боязнь проигрыша, уважение или любовь к людям и институтам. Оно может осуществляться приказами, угрозами, убеждением, харизмой человека или института либо сочетанием любых этих факторов"[98].

Системный (структурно-функциональный) подход ещё более абстрагируется от субъекта, полагая власть не атрибутом субъектов, акторов отношений, но свойством системы в целом. К представителям данного подхода можно отнести таких исследователей как Т. Парсонс, Г. Алмонд и, помимо прочих, М. Крозье (стоящего, по нашему мнению, несколько в стороне в силу некоторых особенностей его концепции, о которых мы подробно будем говорить ниже). Настоящий подход, во многом нивелирующий личные качества, индивидуальность акторов, характеризуется помимо прочего и тем, что в нём снимается напряжённость морально-нравственного аспекта, характерного для потенциально-волевого и инструментально-силового подходов. В структурно­функциональном подходе телеологический фактор смещается с субъекта на безличную систему. И уже не индивид, не актор совершает какое-то целенаправленное действие для достижения своих собственных целей, но сама система регламентирует отношения элементов таким образом, чтобы достигать целей системы в целом.

Т. Парсонс уделял вопросу власти значительное внимание, но, подобно тому как исследователь, всё более углубляясь в суть вопроса, находит всё новые и новые проблемы, зачастую подходит к определению власти метафорически (как, впрочем, и Крозье). Так, в одном месте он говорит: "Власть понимается здесь как посредник, тождественный деньгам, циркулирующий внутри того, что мы называем политической системой, но выходящий далеко за рамки последней и проникающий в три функциональные подсистемы общества ... экономическую подсистему, подсистему интеграции и подсистему поддержания культурных образцов. Прибегнув к очень краткому описанию свойств, присущих деньгам, мы сможем лучше понять и специфику свойств власти"[99]. Подобная метафоричность, конечно, может быть характерна для описания сложного и многофункционального явления, и подобные определения может себе позволить исследователь, однако мы видим в этом недостатке ясности при определении власти именно то, что видели в ней те, кто на протяжении тысячелетий пытались вникнуть в природу власти - некий символический, даже мифический (выражаясь языком Бурдье) конструкт, который весьма сложно поддаётся десакрализации и рационализации. Парсонс стремился привязать власть к системе, стараясь этим очерчиванием границ определить границы, а тем самым и сущность самой власти. Однако в этой погоне за целым, за системой, Парсонс, как, впрочем, многие исследователи, работающие в рамках системного подхода, зачастую забывал об элементе, включённом в любую из исследуемых систем - об индивиде, о человеке как таковом.

Впрочем, некоторые представители структурно-функционального подхода понимали однобокость и ограниченность подобного рассмотрения системы с упором лишь на структуры без компенсирующего внимания к отдельному элементу, к актору. Так, Мишель Крозье пытался исправить этот недостаток системного подхода, подчёркивая важность изучения актора как отдельного элемента системы. Можно сказать, что концепция Крозье стоит несколько особняком от структурно-функционального подхода в его классическом виде и, соответственно, от ряда присущих вообще атрибутивно-субстанциальному направлению косностей.

Крозье переосмысливает властные отношения, понимая, что для целостного понимания данного рода отношений внутри общества необходимо учитывать не только свойства системы в целом, не только её подсистем, но также и отдельных элементов, особенно - элементов микроуровня, индивидов. Таким образом, внимание Крозье направлено как на микро- так и на макро- уровни системы. В целом подобный подход призван дать целостную картину властных отношений внутри определённого (именно - французского) общества. Последнее ограничение важно, поскольку Крозье также понимает, что существуют уникальные условия, характерные лишь для формирования определённой социальной общности, поэтому в процессе исторического развития определённые нация или народ являют собой уникальную систему с собственным типом (архетипом) властных отношений.

Крозье, стремясь к необходимости подчеркнуть значимость субъекта властных отношений, в противовес большинству иных представителей структурно-функционального подхода, постулирует данность актора социального действия, обладающего рациональным расчётом, который, однако же, ограничен, поскольку строит свои отношения с прочими субъектами в контексте навязываемых системой "правил игры"[100] [101]. Таким образом, в основных своих положениях Крозье учитывает и микро- и макро- уровни системы, и индивид, и различные социальные институты представлены в качестве равноправных субъектов, играющих на одном поле.

Однако основная заслуга Крозье относительно феномена власти не в том, что он разрешил вопрос власти (он открыто писал, что проблема эта ещё не решена), но в том, что он явственно очертил проблему. Стремление Крозье рационализировать, ввести в поле сознания феномен власти ещё более подчеркнуло ту непроявленность, с которой сталкивается эпистемология власти. Выражаясь категориями философии, можно сказать, что стремление ясно показать феномен власти, Крозье ещё более выявил её ноуменальность. Признавая иррациональный компонент во властных отношениях, Крозье говорит о том, что отношения эти должны быть осознаны, чего не происходит.

Напротив, и в настоящее время, как и на протяжении всего развития представлений человечества о власти, основополагающим является элемент иррациональности власти, что заставляет сакрализировать и саму власть. Множество теорий власти и подходов к исследованию феномена власти только подтверждают то, что и научная парадигма на сегодняшний день не в силах разоблачить таинственность этого феномена.

Крозье отмечал, что уровень сакрализации власти и её носителей в

107

настоящее врмя довольно высок . И здесь необходим расширенныйполитологический и культурологический анализ, к которому прибегал и сам Крозье, но, будучи ориентирован прежде всего на современные ему властные отношения в обществе, недостаточно глубоко проанализировал развитие данного представления, хотя его вскрытие характера архетипа управления предполагает углубленный культурологический анализ проблемы власти.в частности - представления о её сакральности. "Практически вся политика в примитивных и традиционных обществах являлась закрытой сферой для общества, сферой "скрытых энергий политики", сферой "тайного знания", циркулирующего внутри закрытых социальных сетей власти", - отмечают политологи Е. С. Алексеенкова и В. М. Сергеев .

Складывающееся веками представление о власти как о чём-то священном, равно как и о сакрализации её носителей до сих пор находит отражение в социальном бессознательном, поэтому мы считаем необходимым отметить основные факты, повлиявшие на современные представления.

Ещё в традиционных обществах власть почиталась священной. Её источником так или иначе считалась божественная сфера. "Божественность, окутывающая царя, была не пустой фразой, а выражением твёрдой веры. Во многих случаях царей почитали не просто как священнослужителей, посредников между человеком и богом, но и как богов, способных оделить своих подданных и поклонников благами, которые, как правило, считаются находящимися вне компетенции смертных и испрашиваются путём молитвы и жертвоприношения у сверхъестественных, невидимых существ[102] [103]. Поэтому в подавляющем

большинстве традиционных обществ вожди (цари, императоры и т.д.) являлись также и жрецами. "Древние цари обычно были и жрецами", - отмечает Дж. Фрэзер[104]. Древние Греция и Спарта, древний Китай, цивилизации Междуречья и Малой Азии - каждое из этих обществ подтверждает попытку слияния царской и жреческой функций. Подобные воззрения в ментальности европейских народов сохранялись и на протяжении всего Средневековья. Так, многие представители высшего нобилитета (короли, герцоги), венчаясь короной, принимали тот или иной духовный сан. Императоры Священной Римской империи (в особенности - Фридрих Барбаросса) мечтали о том, чтобы соединить светскую и духовную власти в лице императора. Правитель Византийской империи принимал участи в соборах священнослужителей, влияя на духовную жизнь империи. Что касается Франции, то ситуация здесь была и вовсе особенной. Так, считалось, что король Фрнции помазывается елеем, полученным непосредственно от высших сил, король Франции считался чудотворцем и целителем[105]. И даже до сегодняшнего дня мы можем наблюдать отголоски представлений того времени, когда президент Французской Республики возводится в сан "почётного каноника собора Святого Иоанна в Латеране". Это говорит о том, что представления о лицах, наделённых властью, значительно более иррациональны, что они подпитываются более социальным бессознательным, нежели конструируются осознанно.

Подтверждение этому мы находим и в табуировании власти и облечённых ею лиц[106]. По воззрениям носителей традиционной культуры цари, жрецы и прочие носители власти должны находиться на определённом расстоянии от прочих людей - разделение сакрального и профанного должно поддерживаться весьма строго. Подобные же воззрения сохраняются до сегодняшнего дня, и хотя зачастую они полагаются оправданными через какую-либо целесообразность, всё же их наличие - это в основном проявление всё того же древнего представления о сакральности власти. Так, неприкосновенность высших государственных служащих, их привилегированность относительно действующих для прочего населения юридических норм, подчёркнутая ограниченность доступа к высшим номенклатурным работникам, наличие чрезмерной охраны и т.д. являются доказательством того, что представление о сакральности власти продолжает бытовать в современном обществе.

Крозье писал, что власть неуловима, и это представление также берёт своё начало в традиционных обществах. Однако попытка сознания ассимилировать

иррациональное представление о власти, стремление ввести его в дискурс предпринималась на протяжении тысячелетий. Однако в отличие от стремлений современных исследователей решить вопрос с помощью нарратива, в традиционных и средневековых обществах зачастую действовал язык символов. Одновременно этим подчёркивалось, что власть является некоей данностью, а не атрибутом субъекта - последний полагался лишь носителем власти. Так, империй (imperium) в Древнем Риме передавался лично каком-либо его носителю, и вне зависимости от качеств и свойств его носителя он полагался неизменным[107]. При этом наглядное вручение каких-либо атрибутов, символизирующих власть, вручалась носителю с тем, чтобы, прежде всего, показать полномочия облечённого властью лица, но также и для того, чтобы показать, что данная власть не является неотъемлемой частью индивида, но отделима от него и даже может быть отнята. Показателен пример из истории Древней Греции, когда выступающий на ареопаге не мог говорить, пока ему не передан жезл, и пока этот жезл находился в руке выступающего, никто иной не имел власти говорить. Точно так же наглядными выразителями власти являлись в средневековой Европе (в частности - во Франции) скипетр, "рука правосудия", держава, епископский посох и перстень, рыцарские шпоры и меч и т.д. Эти внешние атрибуты власти являлись показателем того, насколько, в какой степени определённое лицо было облачено властью.

Причём существование и функционирование подобных атрибутов власти говорит о том, что власть понималась не только как некий дистанцированный от основной массы атрибут, принадлежащий лишь неким высшим лицам, но как нечто, что принадлежит каждому члену сообщества. Каждый член социума, каждый элемент социальной структуры являлся носителем власти, разница была лишь в степени приобщённости к сакральному, в степени наделённости властью. Любые мелочи в регламентации жизни власть имущих были подчинены выражению этой идеи - длина плащей нобилитета и шлейфов придворных дам, количество охраны нобиля, даже количество полок в сервантах было строго регламентировано в соответствии с тем уровнем владения властью, который характерен для того или иного члена сообщества. Настоящее представление можно выразить с помощью идеи, архетипа "золотой цепи", которому столько внимания посвятил А. Лавджой[108] - наблюдается своего рода эманация власти, в соответствии с которой выстраивается иерархическая лестница, и, как принято, интенсивность эманации ослабевает с понижением этой лестницы.

М. Крозье выразил эту идею в своей концепции французского архетипа управления, говоря о том, что существует два вида власти - иерархическая и параллельная: первая выражается в официальной, регламентированной структуре власти, вторая же стремится использовать те неучтённые регламентом ниши для того, чтобы использовать имеющиеся ресурсы, или, как называет их Крозье, "источники неопределённости" для укрепления своего положения[109].

Подобное дистанцирование основной массы от власти, прежде всего - власти политической, является одной из основных проблем современной социальной системы как во Французской Республике, так и в ряде других стран, в том числе и в России, и пока не будет достигнуто преодоление этого социального диссонанса, системный кризис современного общества не сможет быть преодолён. Сегодня в бюрократических структурах, как в "пуховике", о котором писал Крозье, тонут все идеи и начинания, призванные к тому, чтобы ликвидировать разрыв между обществом, параллельной властью, в одной стороны, и иерархической, официальной властью, с другой стороны. Подобная тенденция характерна для любой страны, где бюрократический аппарат являет собой замкнутую, закрытую систему - это касается как Франци, так и России. Вот что отмечает Т. А. Алексеева: "В середине 1990-х годов группа политологов, в которой состояла и я, написали проект проектно-интегративной идеологии. Ее смысл состоял в следующем: необходимо создать некие рамки или точнее некую структуру, в рамках которой постепенно может начаться диалог, со временем могущий привести в том числе и к общественному договору. Но тогда от реализации этого проекта отказались, поскольку он показался слишком сложным, и времени на его реализацию потребовалось бы достаточно много. Сегодня же наш проект становится как никогда актуальным. Это не просто создание третьего сословия, это, если угодно, создание определенных институциональных рамок для диалога общества и власти... Власти сегодня необходимо открыться для общества, а общество должно открыться для власти"[110] [111]. Именно проблема "переговоров", "диалога", коммуникации между иерархической, официальной властью и властью параллельной (выражаясь терминологией Крозье) является одной из центральных для того, чтобы преодолеть системный кризис современного общества.

Вместе с указанным процессомпри формировании общественной системы властных отношений наряду с одной тенденцией - дистанцированию от сакральности власти основной массы, на всём протяжении развития властных отношений можно наблюдать другую тенденцию - стремлению власть имущих (а таковыми, как мы уже показали, являются практически все члены социума) удержать имеющуюся власть любой ценой.

Причём зачастую в различных обществах наблюдается тенденция членов социума убедить других в том, что полученная власть навсегда останется с получившим её индивидом. Так, в ряде полинезийских и африканских народностей принято отмечать уровень владения властью (выражающейся, в частности, в понятии "мана" ) непосредственно на теле индивида - в виде татуировок, с помощью шрамирования и т.д., то есть, полученная власть должна остаться с человеком навсегда. В европейских обществах подобный подход тоже можно наблюдать, когда атрибуты власти хоронились или сжигались вместе с умершим носителем власти. Подобный подход к властным отношениям резко отличается от того, который постулирует возможность изъятия власти вместе с её атрибутами - когда дворянская шпага ломалась над головой провинившегося, звание и награды отбирались у опозоренного военного и т.д.

Указанные две тенденции - стремление общества контролировать источники власти через наделение властью определённых лиц лишь на короткое время и, противоположная ей, выражающаяся в том, чтобы лица, наделённые властными полномочиями сохраняли бы их надолго (как вариант - пожизненно), противоборствуют и сегодня. Так, даже в том случае, если государство придерживается демократических принципов, и члены правительства, парламентарии и другие должностные лица сменяют друг друга, после оставления должности они всё равно, как правило, не возвращаются к нормам предыдущей жизни (а у большинства из них нормы предыдущей жизни были такими же самыми, то есть, бюрократическая элита остаётся в большинстве своём неизменной). Таким образом можно наблюдать разбухание, разрастание бюрократического аппарата, и разрастание это негативно отражается на всей социально-политической жизни страны, поскольку эффективность управления не повышается, а понижается. Спускаемые центральной властью директивы тормозятся, искажаются, не исполняются либо исполняются не в полном объёме, и проследить в конечном итоге тех, кто ответственен за срыв плана, за срыв проводимой в жизнь директивы попросту не представляется возможным.

Крозье отмечал эту негативную тенденцию, этот "эффект пуховика" в

общественной жизни Франции, полагая её одной из основных бед французского

118

бюрократического аппарата .

Кроме того, подобное разрастание бюрократической структуры ведёт к тому, что каждое ведомство, каждый чиновник стремится закрыться, засекретить свою деятельность, чтобы не стала очевидной бессмысленность и бесполезность его работы. Атмосфера секретности, тайны стала нормой для властных отношений, и это - ещё один архетипический момент, который характерен для архетипа управления, сформировавшегося в менталитете французской нации.

Подобная тенденция коренится в давней традиции, характерной для властных отношений и сложившейся системы представлений о них. Речь идёт об архетипическом мотиве структурирования, приручения хаоса. Воззрения, согласно которым мир вокруг является неким хаосом, что он нестабилен и движется к саморазрушению характерны не только для мифологических представлений традиционных обществ, но и для современной мифологии, более того, они характерны и для многих научных гуманитарных теорий, наделяющих также и человека неким стремлением к смерти, инстинктом смерти[112] [113] [114], уделяющих слишком значительное внимание деструктивности человека в ущерб конструктивным его свойствам.

Представления о сакральности власти укреплялись теми представлениями о таинственной силе власти, с помощью которых облечённые властью (цари, жрецы и т.д.) были способны обуздать хаос, структурировать нестабильный мир и даровать подданным тот порядок, которого они так желали. Этого египтяне ожидали от фараона (даже от умершего), когда он должен был помогать солнцу в борьбе против сил мрака и хаоса, этого же ожидали майя от своих жрецов, которые с помощью жертвоприношений должны были укреплять силы света и порядка в их борьбе против сил мрака и хаоса, и т.д. Каждое традиционное общество можно привести в пример для иллюстрирования проявления подобного архетипического мотива, укоренившегося во властных отношениях и через коллективное бессознательное проявляющегося в действиях властных структур и по сегодняшний день. Важность подобных действий отмечал один из известнейших социологов, Й. Хёйзинга: " С каждой удачно проведённой торжественной церемонией или победой в игре или состязании, особенно когда это священные игры, связывается в архаическом обществе явственная убеждённость в достигнутом благе, распространяющемся на конкретную общность" .

Власти многих стран современного мира стараются вызвать у своих граждан ощущение нестабильности внешнего (лежащего за пределами страны) мира, и усилия эти тем более сильны, чем более нестабильна ситуация внутри самой страны.

Значительная часть новостных блоков (как на телевидении, так и в интернете, и в печатных периодических изданиях) посвящена новостям, отражающим в той или иной мере нестабильность окружающего мира: войны и угроза со стороны тех или иных стран; эпидемии; угрозы террористических актов; экономический кризисы или их угроза; погодная неустойчивость - стихийные бедствия, глобальное потепление, глобальное похолодание (иногда - одновременно), высыхание океанов; опасность разного рода технических разработок и внедрения их в ту или иную область производства и т.д. - список можно продолжать достаточно долго.

Таким образом, правящая элита, люди, облечённые полнотой власти, стремятся убедить граждан страны в том, что стабильности в окружающем их мире нет, что их страна является неким островком некоей упорядоченности и противостояния надвигающемуся со всех сторон хаосу. Все подобные уверения необходимы для того, чтобы убедить население в том, что верховная власть контролирует нестабильность окружающего мира, что она структурирует хаос, что она успешно овладела всеми угрожающими источниками неопределённости. Причём вовсе не обязательно, чтобы это убеждение формулировалось открыто, без вуалирования, но ощущения, вызываемые подобным информированием, подобны ощущениям, возникавшим у участников древних жертвоприношений и мистерий по структурированию хаоса. "Не следует, конечно, представлять эти чувства, - отмечал Й. Хёйзинга, - как результат ряда последовательных умозаключений. Это скорее некое жизненное ощущение". Это имплицитное знание является главным образом продуктом бессознательной деятельности, поэтому оно характерно главным образом для деятельности бессознательных конструктов, а именно, архетипа, который соотносится с конструктом, обозначенным Мишелем Крозье как архетип управления.

В теории Крозье архетипический мотив структурирования хаоса нашёл некоторое применение. Прежде всего, Крозье показывает, что, занимая определённую нишу во властных отношениях, ответственные лица создают ауру таинственности, лишая процесс управления прозрачности, замыкаясь от прочих

структур в виде некоего особого "буферного звена" . Располагая таким образом выделенной им властью, ответственные лица стремятся показать, что именно их работа является наиболее ответственной, и именно от ней зависит порядок в определённой сфере. Таким образом, они позиционируют себя как экспертов в структурировании определённого сегмента хаоса.

Мы видим, что указанный архетипический мотив, характерный для представлений о власти, находит своё отражение во взглядах Крозье на так называемую иерархическую власть. Однако тот же самый мотив действует и в другого рода властных отношениях, и в данном случае концепция Крозье снова же даёт нам возможность увидеть, что исследователь учёл указанный фактор и в том типе властных отношений, которые он называет "параллельной властью".

Согласно концепции Крозье, актор стремится захватить контроль над любым доступным ему "источником неопределённости", актор проявляетстремление удержать власть, показать, что никто иной не может лучше распорядиться имеющимся ресурсом, что никто другой не сможет структурировать хаос, не сможет контролировать неопределённость лучше данного актора: "власть игрока в конечном счете зависит от контроля, который он может осуществить над источником неопределенности, влияющим на преследование целей организации" .

Таким образом, каждый участник социальных отношений становится игроком, каждый вовлечён в эту масштабную игру, “следуя естественному желанию контролировать свое окружение” . Вообще в описании и анализе властных отношений Мишелем Крозье прослеживается постоянное упоминание игры. И в этом отношении концепция Крозье вписывается в то направление политологической, культурологической и психологической мысли, которое рассматрвает властные отношения и игру в непосредственной взаимозависимости. Так, сам Крозье отмечал, что организация бюрократической системы "представляет собой комплексную совокупность пересекающихся и независимых [115] [116] [117]

друг от друга игр, в ходе которых индивиды, имеющие на руках часто очень разные козыри, стараются максимально увеличить свой выигрыш, соблюдая навязанные окружением неписаные правила игры, извлекая систематическую выгоду из всех своих преимуществ и стремясь уменьшить преимущества других"[118].

Прежде всего отметим, что некоторые представители рассмотренных выше направлений теории власти были склонны рассматривать властные отношения как игру, которая определяется установленными правилами. Так, в данном контексте мы можем вспомнить уже упоминавшегося нами Поля Бурдье. Анализируя концепцию Бурдье, Е. Г. Морозова отмечает: "Необходимо отметить, что ... концепция “политического поля” Бурдье переносит исследования политики из экономического в то игровое пространство, где действуют не столько расчет и познанные математические закономерности, сколько “практическое чутье”, интуиция.Именно “чутье”, по мнению Бурдье, позволяет предвидеть позиционирование соперников, делает всех игроков предсказуемыми и надежными партнерами, играющими “без сюрпризов и шулерства ту роль, которая предписана структурой игрового пространства”[119] [120]. "Г абитус" - те правила игры, которые структурируют, детерминируют поведение игроков и не дают им возможности (хотя в принципе возможность изменения правил присутствует, и при определённой направленности усилий акторов или при определённых внешних обстоятельствах правила игры можно изменить) выйти за очерченные рамки - именно они элиминируют "сюрпризы и шулерство".

С "габитусом" Бурдье перекликается то определение "правил игры", которое дают исследователи П. Бэкрэк и М. Бэрэтц: правила игры - это "совокупность предопределяющих ценностей, убеждений, ритуалов и инстуциональных процедур, которыми систематически и стабильно обеспечивается выгода одних индивидов и групп за счёт других" .

Исходя из исследований социальных (в том числе - и властных) отношений как игры, можно выделить несколько основополагающих элементов, среди которых - уже упомянутые "правила игры", а также "состязание" и "выигрыш". Ещё один элемент игры, который выделяет Хейзинга, заслуживает особого внимания.

"Этот последний элемент, aardigheid [шуточность, забавность] игры, сопротивляетсялюбому анализу, любой логической интерпретации. Само слово aardigheid здесьмногозначно. Своим происхождением от ааЫ [природа, род, вид, характер] оно какбы признает, что далее упрощать уже нечего...Реальность, именуемая Игрой, ощутимая каждым, простирается нераздельно и наживотный мир, и на мир человеческий. Следовательно, она не может быть обосновананикакими рациональными связями"[121]. Здесь мы сталкиваемся с той же самой проблемой, с которой сталкиваются исследователи в различных областях культурологии, имеющие дело с основополагающими, системообразующими, "тотальными", по выражению Хёйзинги, феноменами человеческой культуры. Как правило, подобные феномены чересчур ёмки для того, чтобы быть выраженными в рамках дискурса. Характеристики подобных феноменов, когда их выражают в тех или иных понятиях, могут включать в себя оба определения бинарной оппозиции. Так, шуточность и забавность не означает, что игру не принимают всерьёз: "Серьёзность, с которой идёт состязание, никак не означает отрицание его игрового характера. Ибо оно обнаруживает все формальные, так же как и почти все функциональные признаки игры"[122]. Таким образом, для игроков, для акторов, принимающих правила игры, в то же самое время открыта возможность как азартного и лёгкого вхождения в игру, с позитивной стороны, так и чересчур "серьёзного", настороженного, вызывающего скованность и иной негативный настрой. Различное вхождение в игру и пребывание в ней влияет на распределение ролей в ходе "состязания" и "получения выигрыша".

"Выигрыш" ("вознаграждение") признаётся всеми исследователями игр как необходимый компонент игры. Подразумевается, что игроки настроены на получение вознаграждения за участие в игре, они вступают в игру именно для того, чтобы достичь кульминации, каковая выражается в выигрыше. "Существенная особенность игры - это её кульминация: выигрыш.

Предварительные ходы делаются именно для того, чтобы подготовить ситуацию, обеспечивающую выигрыш, однако ходы при этом пранируются с таким расчётом, чтобы каждый следующий шаг в качестве побочного продукта тоже приносил максимально возможное удовлетворение" . Подобного мнения придерживаются большинство исследователей игры. "Первичным здесь является страстное желание превзойти других, быть первым и в качестве такового удостоиться почестей... Главное- победить... Борются или играют ради чего-то. В первую и последнюю очередь это, конечно, сама победа, за которую борются и ради которой играют, но победе сопутствуют всевозможные способы наслаждаться ею" . Однако психологический подход к проблеме игры очень важен, поэтому мы обратились к одному из классиков исследования теории игр - Эрик Берн полагал, что "вознаграждение", выигрыш может быть вовсе не тем, что обычно ожидается при победе. Люди, играющие в определённые игры, могут быть заранее настроены на собственное поражение в том смысле, что выигрыш является лишь укреплением в индивиде каких-то патологических состояний психики , и, таким образом, человека не может действовать конструктивно. Заранее принимающий правила игры и вступающий в игру с заведомо "пораженческой" стратегией обречён на деструктивное поведение и деструктивную же социальную позицию. Таким образом, выступая в качестве актора во властных отношениях, такой индивид - будь то с гипертрофированной тягой к власти, или настроенный на унизительное подчинение - обречён на дисбаланс во взаимоотношениях, и его позиция (или позиция социальной [123] [124] [125] группы, если она является коллективным субъектом социального действия) будет лишь дестабилизировать состояние системы, дисфункция будет лишь увеличиваться.

Поэтому достаточно оптимистическое настроение ряда исследователей, которые полагают, что властные отношения являются результатом рациональных расчётов, что "выигрыш" обеспечивает действительную победу и укрепляет акторов, участников игры, что столкновение интересов ведёт к укреплению и стабильности системы - такие выводы, к сожалению, не учитывают психологической составляющей игры, сущность которой вскрывал, в частности, Эрик Берн. Психологический подход необходим для рассмотрения актора властных (как и любых социальных отношений), поскольку ожидаемый результат игры, предполагаемый и предопределяемый посредством правил игры, не в последнюю очередь зависит от того типа сценария, который принят на вооружение тем или иным игроком. Любая из сфер жизнедеятельности общества, будь то политическая, социальная, культурная или экономическая, пронизана взаимоотношениями, доступными для трансакционного анализа, и взаимоотношения эти могут содержать большую или меньшую долю дисбаланса, привносимую деструктивными сценариями определённого количества акторов.

"Игры являются неотъемлемой и динамичной частью неосознаваемого плана жизни или сценария каждого человека; они заполняют время ожидания развязки и в то же время приближают её. Сценарий должен закончиться чудом или катастрофой; это зависит от того, конструктивен он или деструктивен. Соответственно игры тоже подразделяются на конструктивные или деструктивные" .

Системный (структурно-функциональный) подход должен учитывать психологический фактор в игровой стратегии акторов - элементов системы. И в данном случае Крозье, хотя и не обращался непосредственно к психологическому анализу, всё же обнаружил достаточную прозорливость при [126] выявлении игрового момента в своей концепции властных отношений. Придавая игре, в которой акторы находятся постоянно, которая является основой всех властных отношений, Крозье отмечал, что игра - это "инфраструктура всех систем, в которых организуется наша деятельность, включая сюда самую сложную ее разновидность — общество в целом"[127] [128].

Психологическая концепция Эрика Берна с его глобальным трансакционным анализом игр, охватывающих широчайший спектр человеческих взаимоотношений, может стать существенным дополнением к игровой концепции Мишеля Крозье, который стремился создать классификацию стандартов взаимоотношений акторов, что, в принципе, коррелирует с задачей Берна. Крозье пытался выделить типы игровых отношений, которые можно было бы применять на производстве и во всех других формах отношений прежде всего в экономической и политической сферах. Эти "относительно стабильные модели" отношений должны были стать своего рода сценариями игры , по которым можно было бы сразу проанализировать дальнейшее развитие системы и, соответственно, подобрать стратегию развития для того, чтобы минимизировать дисбаланс и направить систему на путь дальнейшего положительного развития. Обращение к игровой модели позволило Крозье расширить рамки структурно-функционального подхода, равно как позволило более пристально взглянуть на актора как на равноправный объект исследования наряду с системой, что для системного подхода является существенным методологическим прорывом. Однако следует учитывать то, что фиксация внимания на психологической стороне взаимоотношений акторов, которую мы можем наблюдать у Крозье (поскольку отход от фиксации на сугубо экономических отношениях отторгается им) логически предполагает тот методологический ход, что исследователь прибегнет в рамках

междисциплинарности к психологическому подходу, тем более что в психологии существуют уже разраотанные концепции теории игр. И хотя сам Крозье отказался от подобного методологического хода, мы полагаем, что дальнейшее развитие и углубление его концепции должно вестись в связи с уже разработанными концепциями психологов, в частности - Э. Берна, Э. Эриксона, Г. Лассуэлла, К. Г. Юнга и других исследователей, которые значительное внимание уделяют психологии личности.

Тем не менее, Крозье, оставаясь в рамках политологической парадигмы, в рамках своей концепции не позволяет системе безусловно доминировать над актором, и никакой "габитус" (если применять терминологию П. Бурдье), никакие правила игры, несмотря на их колоссальное влияние на определение вектора развития системы, не способны окончательно и бесповоротно детерминировать поведение индивида. "Никто не запрограммирован. Системы, конечно, направляют действия людей, но не детерминируютбезусловно то, что они делают"[129] [130] [131]. Таким образом, властные отношения акторов являются своего рода силовыми линиями, очерчивающими структуру и задающими тон системы в целом.

Однако в то же время подобная фиксация на психологической стороне вопроса без обращения к соответствующей парадигме (в данном случае - психологическому дискурсу) может привести к искажённому пониманию взаимоотношений акторов и, соответственно, кфункционированию системы в целом. Такими искажениями страдали теории М. Фуко, Ж. Делёза и прочих исследователей, которые пытались привлечь психоаналитический дискурс для раскрытия собственных теорий, полностью не владея привлекаемым методологическим и понятийным аппаратом. Так, утверждение Крозье о том, что социальные системы являются "человеческими конструктами" , безусловно, имеют право на существование, однако чрезмерная рационализация мотивов акторов приводит к однобокому рассмотрению проблематики властных отношений в системе. Другую сторону, формирующую игру (в частности - её правила), мы будем рассматривать ниже, что позволит нам расширить и углубить подход Мишеля Крозье.

Исследуя концепцию властных отношений Крозье, мы можем увидеть немало параллелей с психологическим подходом к теории игры, в частности - концепции Эрика Берна. Так, когда Крозье отмечает, что во французском обществе господствует прежде всего ориентация на замкнутость акторов и подсистем, "игра в оборону", которая, как утверждает сам исследователь, должна быть трансформирована в "игру в доверие", политолог фактически приходит к тому же выводу, к какому пришёл Эрик Берн, констатировавший существование деструктивных и конструктивных сценариев игры. Очевидно, что "игра в оборону" может быть соотнесена вдеструктивным сценарием, в то время как "игра в доверие" является иным выражением конструктивного сценария игры. Таким образом, если объединить концепции Эрика Берна и Мишеля Крозье относительно игрового подхода в рассмотрении властных отношений, можно придти к выводу, что подобный междисциплинарный подход значительно приблизил бы исследователя к раскрытию проблемы дисбаланса социальной системы, поскольку игровая теория Берна проработана значительно более основательно, в то время как Крозье лишь намечал некоторые вехи, исходя из практических исследований, но без широкой теоретической базы, которая могла бы поспособствовать выработке сценария преодоления кризиса как властных отношений, так и кризиса общества в целом.

Однако в этом и заключается методологическая неполнота структурно - функционального метода, избранного Мишелем Крозье в качестве методологического инструментария для исследования властных отношений. Дело в том, что структурно-функциональный метод, неся в себе наследие позитивизма, не стремится искать причины явления, довольствуясь данностью изучаемого феномена. Крозье, прибегая к структурно-функциональному методу, заранее ставит рамки, ограничивающие поле его исследования властных отношений, в то время как расширение этих рамок за счёт, в первую очередь, большего разнообразия методологического инструментария, и, во-вторых, более широкого использования междисциплинарного подхода, могло бы дать значительно более значительный результат при исследовании проблематики властных отношений.

Крозье, рассматривавший, в соответствии с логикой структурно­функционального (системного) подхода, власть в основном как процесс и как

139

отношения , значительное внимание уделяет элементу переговоров, полагая, что индивиды в качестве "стратегических" акторов, то есть, руководствующихся определённой целью, определённым рациональным расчётом, стремится анализировать властные отношения исходя из указанных факторов. Мотив поведения акторов в рамках властных отношений, выявление которого необходимо в соответствии со стратегией структурно-функционального подхода, ограничивается лишь рациональным расчётом. И здесь также был бы полезен междисциплинарный подход, представляется более плодотворным обращение к тем научным дисциплинам, которые специализируются на поведении людей и мотивах человеческих поступков. В рамках подобного анализа представляется возможным учитывать опыт транзакционного анализа Э. Берна, учитывающий тот психологический факт, что рациональный расчёт зачастую скрывает за собой те скрытые даже от самого актора побуждения и транзакции, которые могут повернуть "игру" в совсем неожиданном направлении. Другими словами, рациональны мотивы акторов могут быть лишь прикрытием для других, скрытых мотивов, которые должны быть выявлены для того, чтобы уяснить степень конструктивности или деструктивности используемого актором сценария и, исходя из этого, определить реальные цели игры и ожидаемое "вознаграждение", которое может оказаться совершенно не таким, каким его представляет себе даже сам актор.И чем больше акторов вовлечено в "переговорные", то есть, властные отношения и чем дольше они остаются участниками этого процесса (ведь "власть существует тогда, когда стороны интегрируются в организованный ансамбль"[132] [133], тем больше вероятность реализации той игры, которая происходит по сценарию, который уже фактически управляет игроками в большей степени, нежели сами игроки управляют процессом.

Именно этот, организационный момент полагается Крозье одним из основополагающих во властных отношениях - Крозье напрямую связывает властные отношения с отношениями организации[134] [135]. Поэтому Крозье уделяет в своей концепции огромное внимание именно организациям, институтам, в том числе - бюрократическим. Вместе с тем в эти властные отношения вводятся те самые игровые сценарии, которые предопределяют отношения внутри этих организаций, равно как предопределяют и динамику, развитие этих организаций. "Ведь никакая организация никогда не могла и не может функционировать как машина. Её результативность зависит от способности составляющего её человеческого сообщества к координации своей деятельности рациональным образом. В свою очередь, эта способность зависит от технической развитости, но также и иногда особенно от того, как люди могут между собой вести эту игру в сотрудничество", - отмечает Крозье с неизменной уверенностью в рациональный элемент отношений, и, следовательно, власти. Таким образом, любому новому актору, оказывающемуся новичком в определённой организации, приходится сталкиваться с уже устоявшимися сценариями, с уже установившимися правилами игры, которые зачастую не осознаются самими участниками. И этому новому актору приходится принимать правила игры, либо пытаться их изменить. Так, если структура, в которую он входит, неустойчива, и если сам актор является носителем некоего устойчивого сценария, то существует вероятность, что один человек сможет изменить целую организацию. На этих вероятных сценариях мы остановимся подробнее ниже.

Особо отмечая игровой аспект своей концепции, Крозье, конечно, многое не доработал, однако это не говорит о том, что ему было необходимо отказаться от констатации этого аспекта и от попытки раскрыть игровой аспект пусть даже с позиции ограниченного структурно-функционального подхода. Поэтому мы не можем согласиться с мнением некоторых исследователей, полагающих, что "“Игровая” терминология не только не углубляет анализа общественных процессов, но заводит исследование в тупик и придает рассуждениям мистическую окраску"[136]. "Мистическую окраску" игра концепция Крозье приобретает лишь в силу нераскрытости определённых положений, которые исследователь высказывает в качестве априорных суждений или раскрывает недостаточно полно. Однако ниже мы попытаемся исправить это положение с тем, чтобы адаптировать концепцию Крозье к той среде, к которой приблизил её сам автор. Что же касается "тупика", то мы уверены, что игровой подход к концепции власти открывает множество возможностей для лучшего понимания исследуемого феномена.

Рассматривая концепцию власти Мишеля Крозье ещё необходимо отметить, что, поскольку, согласно исследованиям французского политолога, властные отношения стоят в теснейшей связи с отношениями социальными, то власть неискоренима, власть будет существовать всегда, пока существует само общество и пока существуют социальные отношения. Невозможность избавиться от власти делает бесполезной и бессмысленной любую борьбу против власти - такую борьбу Крозье уподобляет сражению с гидрой, единственным результатом чего будет лишь вырастание новых голов взамен уже срубленных[137].

Стоит отметить, что подобное убеждение в неискоренимости власти может серьёзно повлиять на взаимоотношение субъектов политических отношений, на программы политических партий и на всю социально-политическую жизнь в целом. Сам Крозье говорит об этом, имея в виду, в основном, последователей марксизма - отношение Маркса и его последователей к власти как к средству для достижения целей определённого класса, что, в условиях классовой борьбы борьба за власть подразумевает дальнейшее противостояние, кто бы ни победил, носит явно негативный характер для развития общества в целом.

Однако какие бы политические силы ни находились у власти в стране (в частности, во Франции), Крозье в соответствии со своей теорией вечности власти и с уверенностью в том, что от проблемы власти неотделим элемент организации, считает необходимым обращать внимание на изменение властных отношений внутри этих организаций, прежде всего - в бюрократическом аппарате.

<< | >>
Источник: Козлова Ирина Александровна. Институт бюрократии во Франции: теория и практика Становления. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. 2015

Еще по теме 1.2. Концепция властных отношений М. Крозье в контексте развития представлений о власти в современной политологии.:

  1. Концепции управления отношениями
  2. 14. ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ КОНЦЕПЦИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ
  3. Властные отношения в формальных организациях и правительственных структурах
  4. Властные отношения в формальных организациях и правительственных структурах
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ: АДМИНИСТРАТИВНЫЕ РЕФОРМЫ В КОНТЕКСТЕ ВЛАСТНЫХ ОТНОШЕНИЙ[1] А. Олейник
  6. ТАКСОНОМИЯ ВЛАСТНЫХ ОТНОШЕНИЙ[39] А. Олейник
  7. Часть I. Анализ властных отношений через призму различных типов социального действия
  8. НОВЫЕ СОЦИАЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ В РОССИИ: ВЫЗОВ ГОСПОДСТВУЮЩЕЙ МОДЕЛИ ВЛАСТНЫХ ОТНОШЕНИЙ?
  9. Нерешенный вопрос: возможности институционализации новой модели властных отношений
  10. Исследование властно-политических отношений в новое время
  11. 2.1. Основные признаки властных отношений
  12. Догосударственные формы властных отношений
  13. Три типа отношений между политическим автором, потенциальной аудиторией (обществом) и властью в современном политическом тексте
  14. Глава 12. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ И ВЛАСТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ
  15. § 2. Структура властных отношений
  16. ГЛАВА XVIII Теоретические концепции международных отношений
  17. § 1. Отдельные аспекты происхождения и генезиса ВЛАСТНЫХ ОТНОШЕНИЙ. Соотношение власти с государством
  18. 3. Концепция социального государства в современной политологии Швеции.
  19. 1.2. Концепция властных отношений М. Крозье в контексте развития представлений о власти в современной политологии.
  20. 2.1. Исторический аспект формирования бюрократии и развития властных отношений в рамках становления французского архетипа управления.
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -