<<
>>

§ 3. Конструктивный потенциал русской консервативной идеологии

Возникнув как движение за сохранение существующего порядка, россий­ский консерватизм, тем не менее, обладал серьезным потенциалом для осущест­вления политики позитивных преобразований.
Череда реформ и контрреформ, осу­ществлявшихся в российской истории, в том числе и в рассматриваемый период, вынуждала консерваторов определять свое отношение к возможностям перемен и изменений. Это привело к тому, что уже на рубеже двух веков поиски путей адап­тации самодержавной власти, к запросам динамично меняющейся страны «стали первоочередной задачей дальновидных консерваторов»[307]. Отсюда вытекает необ­ходимость ответа на вопрос, насколько основы консервативного мировоззрения в принципе могут быть связаны с реформистской политикой.

Одним из принципиальных положений консервативного сознания является, как известно, опора на «жизнь», на конкретно-историческую действительность. Придерживаясь этого принципа, российский консерватизм не мог не признавать изменчивости общественной политической жизни. Именно консерваторы первыми поставили проблему соотношения и взаимосвязи старого и нового. Государственная идея, основанная на самодержавии, была ключевым моментом консервативного мировоззрения в России. Полностью отрицать преобразования, вызванные нужда­ми упрочения могущества самодержавной монархии, российские консерваторы не могли. Принимая изменения как неизбежное зло, они продолжали настаивать на незыблемом характере самодержавной верховной власти.

Русские консерваторы требовали от своих политических оппонентов, чтобы инициируемые ими перемены не нарушали преемственность исторического разви­тия России. Призывы к разделению власти на законодательную, исполнительную, судебную они интерпретировали как раздельное исполнение функций единой цар­ской власти. М. О. Меньшиков писал по этому поводу: «...Верховная Власть должна почитаться не третьим только членом республиканской троицы, не „исполнитель­ной лишь дробью, а основной единицей, от которой должны идти непрерывные ступени власти»[308].

Под верховным держателем власти неизменно подразумевался царь и все различия между проектами, предлагаемыми консерваторами, выража­лись преимущественно в различной трактовке народного представительства и кри­тическом отношении к бюрократизму. Главную опасность М. О. Меньшиков видел в том, что «правящие классы потеряли свое родство с народом и насквозь перепол­нены чуждыми элементами»[309].

Критика бюрократии являлась весьма симптоматичной для консервативного сознания. По мнению Л. А. Тихомирова, именно она была виновна и несла ответ­ственность за «деформацию» самодержавия и искажение воли монарха. К господ­ству бюрократического слоя в жизни России привел упадок нравственных и рели­гиозных идеалов, служивших сдерживающими факторами. Это было одним из по­рождений абсолютизма, который опирался на господство учреждений и культиви­ровал власть не ради высшего идеократического идеала, а ради нее самой. Страницы работ консервативного мыслителя полны гневными филиппиками, направленными против чиновников: «правительство так мерзко... что ничего хуже не может быть»; «церковь разлагается»; бюрократия «съела царя» и т. д. Л. А. Тихомиров видел со­циально-политические последствия распространения бюрократии: растущая бюро­кратизация управления основана на системе монополии власти, когда монополист, уже захвативший определенное место, блокирует действия других людей как воз­можных конкурентов.

Бюрократия препятствует выдвижению способных людей, подменяет со­бой власть монарха и в определенном смысле разрушает сакральный ореол вла­сти, извращая все полезные начинания. Бюрократия необходима только там, где общественные учреждения уже не способны действовать без существования слож­ных передаточных органов. В качестве ограничителя бюрократического аппарата Л. А. Тихомиров предлагал «контроль нации», который понимался им как призна­ние права и даже обязанности лучших представителей народа высказываться перед лицом самодержавной власти, что в свою очередь вело к предоставлению поддан­ным той полноты прав, в какой они не подтачивают олицетворяемое самодержцем единство власти.

Национальный контроль мог выступать в роли заслона на пути бюрократической узурпации полномочий монарха.

Истоки бюрократического своеволия связывались с петровскими временами. Так, славянофил Д. А. Хомяков, сын А. С. Хомякова, считал, что изначально народ как бы делегировал свою власть монарху и царь брал на себя бремя царствования. Пока власть лишь направляла «живое тело» органически сложившегося живущего государства, она являлась выражением национального духа; но начиная с реформ Петра I, появляются различные «средостения», т. е. определенные слои или сосло­вия, которые «заменяют» в глазах монарха весь народ. Этими «средостениями», по его мнению, являлись сначала дворянство, затем бюрократия, которой жизненно важно было устранить дворянство от выполнения его прежней ведущей политиче­ской роли, а впоследствии интеллигенция. Об «историческом насилии» петровских преобразований писал другой идеолог неославянофильства — С. Ф. Шарапов, по мнению которого, возрождение национальной мысли, «ослепленной Западом» в эпоху Петровской реформы, начали славянофилы[310].

Новые грани критики бюрократического произвола появляются в трудах русского монархического публициста и теоретика К. Н. Пасхалова, который кон­кретизировал «лица» и центры российских бед. В этих бедах, по его мнению, ви­новна «петербургская бюрократия, громоздящая ошибку на ошибке, не желающая сознаваться в ложности новых оснований государственного правления, сфантази­рованных графом Витте»[311]. Критике подвергалась и столица империи: «Петербург, очевидно, захлебывается в такой нравственной грязи и в таких чудовищных пре­ступлениях против Родины, что достойно соперничает с Содомом, но, к сожале­нию, не разделяет его участи, а это единственный способ спасения для русского народа»[312]. План по искоренению изъянов публицист представил в программной записке «Погрешности обновленного 17 октября 1905 года Государственного строя и попытка их устранения»[313]. Выходом из сложившейся критической ситуации

К.

Н. Пасхалову виделось восстановление решающего законодательного голоса за «историческим Самодержавием», подчинение ему других, подобных, учрежде­ний — Государственной Думы и Государственного Совета, причем за последними закреплялись исключительно совещательные полномочия. Верховная власть долж­на была опираться, как прежде, — на мнение всего народа, а не только на мнение большинства. В выборе между народом и большинством она должна была руковод­ствоваться собственными убеждениями о пользе народа и государства.

Любопытно, что консерватор-монархист не отвергал наличие законосове­щательного органа, названного им «Государственным учреждением». В его состав должны были войти народные избранники «русских общественных светских и ду­ховных учреждений». Депутаты в состав такого органа должны были избираться посредством прямых выборов из числа гласных уездных земских собраний. От вы­боров отстранялись т. н. «инородцы». Планировалось, что избранники не будут по­лучать государственного денежного содержания — ни в каком виде: ни в натураль­ном, ни в форме казенных льгот, но должны находиться на содержании у избравших их общественных групп. В законосовещательном органе ликвидировались фрак­ции, председатель не избирался, а назначался самодержцем. Наказ для председате­ля составлял Сенат.

Народные избранники наделялись К. Н. Пасхаловым полной свободой для выражения собственных мнений. Ограничением выступали законы, а также обще­ственные приличия и те торжественные обещания (присяги), которые они давали в самом начале своего государственного служения. При этом они лишались, ка­кой бы то ни было особой, депутатской неприкосновенности. Все мнения народ­ных избранников «с обстоятельною их мотивировкою» поступали на заключение Государственного совета и далее вместе с мнениями Государственного совета — на рассмотрение государю. Самодержцу представлялось как мнение меньшинства, так и мнение большинства, высказанное при обсуждении законопроектов. Но, даже по­лучив всю информацию о различных мнениях по тому или иному вопросу, самодер­жец сохранял свободу воли.

Тем самым К. Н. Пасхалов приходил к выводу о том, что привлечение населения к законотворчеству поможет контролировать бюрокра­тию. Поэтому помимо прочной власти самодержца предполагалось, что ни один закон не может поступить на рассмотрение к царю, минуя законосовещательное учреждение.

Свои предложения по борьбе с бюрократией сформулировал также извест­ный консервативный публицист В. А. Грингмут. Он подчеркивал, что русские кон­серваторы борются против бюрократического «средостения, отделяющего царя от народа», поскольку именно «в Петербургской бюрократии» они видят «не только пагубное препятствие на пути народа к царю, и царя к народу, но и искажение цар­ского идеала в глазах народа». Бюрократическое правительство, отождествляя себя с самодержавной властью и государевой волей, тем самым сознательно или бессоз­нательно извращало высшую государственную волю. Результативный контроль над бюрократией оказывался возможным исключительно сверху. Бюрократическая ма­шина могла поразить и республику, и монархию, однако у монарха имелось гораздо больше возможностей ей противостоять: «он одним росчерком пера» мог «выгнать негодного чиновника и заставить суд применять законы по всей их строгости к каз­нокрадам, чего не может сделать какой-нибудь президент республики, который вы­бирается только на три, на четыре года и никакой власти не имеет, а только подпи­сывает подаваемые ему бумаги»[314].

Что же касается народного представительства, составлявшего, как мы ука­зывали выше, вторую грань консервативных представлений о политических изме­нениях в России, то В. А. Грингмут был ярым его противником. Согласно утверж­дению Л. А. Тихомирова, публицист ставил П. А. Столыпину «в непроницаемую вину, что он ограничился 3 июня лишь легким изменением выборного закона, а не поставил вопроса о полном упразднении Думы»[315]. Консервативный идеолог выстраивал на таком критическом отношении к народному волеизъявлению свое понимание роли монархической власти в изменении политической атмосферы в стране.

Монархическая форма правления, считал он, является наиболее рациональ­ной формой организации власти. Монарх естественным образом озабочен будущим своей страны (неразрывно связанным с будущим его семьи). Всегда сохраняя пре­емственность в управлении, он не зависит от партий, беспристрастен; народ же полон уважения к власти, которая не может попасть в руки авантюристов.

В этом случае Грингмут исходил из того, что каждое государство нуждается исключительно в двух элементах — верховной власти и народе, которые не могут существовать друг без друга, и третьего здесь не дано. Олицетворением верховной власти в стране выступал самодержец: «Ни выше Царя, ни рядом с Царем никакое лицо и никакое учреждение стоять не может. Вся Верховная Власть сосредоточи­вается в Его руках. Он — Верховный Правитель, Он — Верховный Законодатель, Он и Верховный Судья». Царь являлся и единственно возможным представителем народа: «Других народных „представителей^ кроме Государя Императора в России быть не может, ибо никто кроме Него не может сочетать в себе всю совокупность всех государственных, сословных и классовых интересов Русского народа во всей преемственной связи настоящего, прошедшего и будущего России»[316].

Отвергая либеральный принцип представительного правления, В. А. Грингмут на многочисленных примерах свидетельствовал о неподготовленности основной массы населения к участию в осуществлении государственных дел. Он полагал, что выборы народных представителей способствуют усилению политического конфликта и наносят колоссальный ущерб государству: «Там, где существуют по­литические выборы, там, по необходимости, возникают и политические партии; там, где существуют партии, всегда происходит партийная борьба из-за власти; а там, где существует эта борьба, интересы государства приносятся в жертву парти- ям»[317]. Не усматривая различий между социал-демократами, кадетами и октябри­стами, Грингмут заявлял о необходимости отстоять власть, которую вознамерились похитить у царя эти «политиканы»: «Мы тем именно и отличаемся от всех этих

Алексинских, Гучковых, Кизеветтеров и Абрамсонов, что мы хотим возвратить Государю ту Власть, которую они у Него похитили, или, вернее сказать, мы хотим сохранить за Царем ту Власть, которую они хотели у Него похитить»[318].

Консервативный мыслитель признавал необходимость обратной связи меж­ду субъектом и объектом управления, однако он не считал представительные уч­реждения главным инструментом такой связи. В. А. Грингмут полагал, что в этом качестве гораздо более полезными были бы специальные доклады чиновников, личные сношения монарха с населением и печать. Поскольку лиц, способных к го­сударственной деятельности, и разработке законопроектов, немного, следовательно «вырабатывать и обсуждать законы должны действительно только лучшие люди государства: 1) лучшие опытные чины правительства; 2) лучшие специалисты из общественных классов (ученые и практики) и 3) лучшие государственные люди, призванные государем проверять законопроекты, выработанные в министерствах правительственными и частными специалистами...»[319].

Помимо общетеоретических констатаций, В. А. Грингмут предлагал конкрет­ные меры по приспособлению монархической власти к новым веяниям. Основой этих мер должно было стать усиление реальной власти монарха. Его следовало «разгрузить» от мелких, сугубо локальных вопросов, передав их на усмотрение назначавшихся сверху администраторов территорий. Все жители страны получали бы право жаловаться на любого чиновника. Результатом разбора жалобы с неиз­бежностью должно было стать суровое наказание: либо должностного лица, либо недобросовестного жалобщика. Надежды на улучшение в схеме монархического устройства возлагались на консультативные мнения и организации. Содействие царю в законодательной деятельности призваны были оказать члены законосове­щательного Государственного совета. Министрам предстояло создать при своих ведомствах комитеты по выработке законопроектов, а администраторам террито­рий — специальные советы из числа самых авторитетных граждан. Таким образом, можно сказать, что автор данного консервативного проекта стремился укрепить са­модержавие за счет перераспределения некоторых функций внутри управленческой системы и ужесточения контроля над бюрократическим произволом. Фактически это означало продолжение курса на приспособление, а не реформирование монар­хизма в период обострения социально-политической ситуации в России.

Особую позицию по вопросу о практически-политических задачах властей предержащих занимал влиятельный консервативный публицист и консультант пра­вительства князь В. П. Мещерский. Ссылаясь на моральную деградацию россий­ской высшей бюрократии, он отвергал либеральный тезис о том, что Россия должна стремиться к созданию политических институтов, аналогичных западным: «Россия одна в Европе требует своего пути к развитию и к будущему, и этот путь обратный европейскому пути: он требует строгих рамок для представительства и для прави­тельства, ибо уже пахнет духовным растлением во всех высших слоях общества, и полной силы и полной свободы Верховной власти, ибо она одна осталось чистой и нетронутой ядом растления, и одна может, опираясь на чистых людей своего наро­да, быть защитой и опорой каждого русского...»[320].

В устремлении политической элиты к компромиссам В. П. Мещерский видел симптом «морального растления», тогда как политическая умеренность ассоцииро­валась с моральной нечистоплотностью. «...Партия умеренно-правых по отноше­нию к чести и нравственности политической партии правых все равно, что умерен­но-честные люди по отношению к общей честности»[321]. Бескомпромиссная позиция вела к тому, что важнейшие парламентские добродетели превращались под пером редактора «Гражданина» в тяжелейшие нравственные пороки. Консервативный идеолог не раз заявлял, что Россия не нуждается ни в каких партиях, поскольку те лишь отдаляют народ от трона. Подобного рода высказывания во многом объясня­лись отвращением к публичной политике, которое испытывал поднаторевший в ин­тригах редактор «Гражданина». Его эталоном оставалась дореформенная система, когда политика вершилась в тиши кабинетов, а обществу оставалось лишь с боль­шей или меньшей степенью энтузиазма соглашаться с принятыми решениями. Судя по всему, В. П. Мещерскому претили любые формы общественной самодеятельно­сти, даже на местном уровне. Он считал, что для успешного решения локальных проблем требуется усиление административного начала. Наиболее эффективным инструментом управления на местах признавался давно ставший объектом резкой критики институт земских начальников.

Можно указать на различия во взглядах на представительство у В. П. Мещерского и В. А. Грингмута: разногласия присутствовали у этих консерва­тивных публицистов, несмотря на одинаковую приверженность фундаментальным устоям монархизма. Редактор «Гражданина» при всем своем критическом настрое все же допускал возможность существования в России представительных институ­тов и даже мог высказываться против их роспуска. Ход его рассуждений основы­вался на постулате: если верховная власть не решается ликвидировать Думу, то ее следовало реформировать. Одно из конкретных предложений В. П. Мещерского со­стояло в том, чтобы Дума получила право высказывать свое мнение по поводу зако­нопроектов и делать запросы министрам, а Государственный совет был возвращен в дореформенное состояние. Рассматривая вопросы законодательства, Совет нико­им образом не должен быть связанным мнением Думы. В случае разногласий меж­ду Думой и Советом или внутри последнего императору представлялось бы мнение Думы, а также большинства и меньшинства Совета: «...Безопасность и порядок в России требуют, безусловно, чтобы за Государем, который Самодержавцем остался, как бы, оставалось право утверждать мнение меньшинства в представи­тельных учреждениях, если он признает оное более соответствующим нуждам сво­его народа»[322].

Соглашаясь с В. А. Грингмутом в том, что лучше бы никаких представитель­ных институтов вообще не было, В. П. Мещерский допускал, «на худой конец», воз­можность существования законосовещательного представительства. К признанию такого органа его вынуждала политическая реальность, заставлявшая принимать необходимость законосовещательного представительства, хотя он и стремился из­бегать использования терминов «представительство» и «представительный». В этих условиях В. П. Мещерский (как, впрочем, и В. А. Грингмут с К. Н. Пасхаловым) под­черкивал негативные стороны деятельности подобных организаций и ограничивал свои практические советы поиском эффективных способов свести зло к минимуму.

Консерваторы-неославянофилы, наоборот, вполне позитивно относились к посреднической роли законосовещательного института между монархом и народом. Князь А. Г. Щербатов видел идеальный образец такого рода учреждения в хорошо известном в истории России политическом институте, утверждая, что полное осу­ществление единения Царя с народом должно выразиться в учреждении Земского Собора[323]. А. А. Киреев — «последний могикан славянофильства» — признавал, что «теперь без Думы управлять уже нельзя»: «Не будет этой Думы, будет 4, 5, 6-я». Другое дело, что, по мысли Киреева, Дума должна была носить не законодательный, а законосовещательный характер. Только такой порядок соответствовал русской исто­рической традиции, «исконному самодержавно-совещательному строю». «...Думу настоящую, созданную на исконно русских началах, свободно и гласно контролиру­ющую действия администрации, русский народ признает совершенно необходимым дополнением Самодержавия», — писал он императору в день роспуска II Думы[324]. Лишь в этом случае можно было сохранить свободу воли самодержца и обеспечить искомую связь власти с народом. Не вполне ясно, как и какими способами следовало привести в соответствие данные взаимоотношения. Однако А. А. Киреев не отвер­гал «обновленный строй», но призывал консерваторов примириться с неизбежным. Более того, он спокойно воспринимал компромиссы и подчеркивал их историческую необходимость для достижения общестратегических целевых установок.

Еще один весьма оригинальный проект представлен публицистом и обще­ственным деятелем С. Ф. Шараповым. Исходным началом его построения являлся приоритет власти монарха. В новых исторических условиях незыблемость этого приоритета во многом должна была зависеть от того, насколько удавалось осво­бодить главу государства от решения незначительных вопросов, которые вполне успешно могли решаться на местах. В противном случае происходило распыление сил и внимания, самодержец отвлекался от главных государственных дел, невольно передавая их высшей бюрократии. Последняя, по мнению С. Ф. Шарапова, сни­жала результативность управления, препятствуя взаимодействию власти и народа: «Самодержавие государя на глазах у всех обращается в самодержавие министра, последнее обращается в самодержавие директора, начальника отделения, столона- чальника»338.

В проекте Шарапова не только постулировался принцип политического вер­ховенства самодержавной власти, в нем четко фиксировались политико-правовые полномочия монарха в сфере внутренней и внешней политики. Государственный проект С. Ф. Шарапова предполагал нормативную регламентацию действий цен­тральных и местных органов власти. Для властей в центре основную нагрузку предполагалось перенести на решения общефедеральных задач и вопросов, для местных — расширялись прерогативы приходских, уездных и областных властей. На областном уровне усиливались возможности местной Думы, подчеркивалась значимость принципа сословного представительства, в первую очередь дворянства. В проекте в связи с этим особо подчеркивалось, что главным критерием отбора представителей всех сословий в органы власти на местах и в центре окажутся не происхождение и заслуги, а неординарные способности и умения.

Еще более «радикальными» предложениям и реформаторским духом кон­сервативного обновления политических институтов страны отличался проект рус­ского ученого, общественного деятеля национально-патриотического направления

П. Е. Казанского. Он поддерживал саму идею создания представительных органов. Как и Л. А. Тихомиров он считал, что император должен обладать всей полнотой власти, в том числе и законодательной, а представительные институты — играть роль органов, обеспечивающих «присутствие» народа при императорской власти[325]. Многие предложения консервативных идеологов были обусловлены трактовкой Основных Законов 1906 года. Поскольку ряд статей давал возможность различных интерпретаций принципов организации властного механизма, П. Е. Казанский и Л. А. Тихомиров предлагали внести определенные изменения в законодательство о власти. Особое внимание в этом отношении привлекала 87-я статья Основных законов, которая позволяла Совету министров «во время прекращения занятий Государственной Думы» и при чрезвычайных обстоятельствах представлять зако­нодательные акты непосредственно на утверждение царю, превращая их тем самым в чрезвычайные указы Верховной власти. По мнению П. Е. Казанского, достаточно было расширить право императора принимать решения законодательного характе­ра, чтобы снять ограничения, которые налагала 87-я статья.

Л. А. Тихомиров призывал к более основательному пересмотру Основных Законов. Первоначально он предлагал закрепить за Государственным советом, пе­реименованным в Законодательный совет, приоритет в законотворческой деятель­ности. После рассмотрения законопроектов в Совете они поступали бы к импера­тору. В таком случае Государственная Дума, переименованная в Народную думу, стала бы, прежде всего средством связи между монархом и населением. Она сохра­нила бы право законодательной инициативы и запросов к администрации, одна­ко порядок ее формирования и работы надлежало основательно скорректировать. Депутаты должны были избираться от отдельных групп населения, а вместо дли­тельных ежегодных сессий предлагалось проводить всего одну — раз в три года, продолжительностью в три-четыре месяца. В чрезвычайных случаях мог созывать­ся Земский собор, в состав которого вошли бы Законодательный совет, Народная дума, министры, носители высшей церковной власти, представители сословий и частные лица с особыми заслугами[326].

Позже, делая ставку в своих предложениях на умеренность, Л. А. Тихомиров перенес акцент на уточнение полномочий верховной власти, а не на перестройку системы представительства. В законодательство предстояло внести положение о том, что законодательная власть может осуществляться двумя путями, обычным и чрезвычайным. Первый предполагал участие в законодательстве Государственной Думы и Государственного совета, второй — принятие законов высочайшими по­велениями. Таким способом Л. А. Тихомиров рекомендовал наделить императо­ра правом принимать любое законодательное предположение, сняв ограничения, предусмотренные 87-й статьей[327].

Мы видим, что большинство авторов консервативных проектов и предло­жений предлагали путь мирного, эволюционного, ненасильственного приспосо­бления, а если требовалось, то и тактического реформирования монархической формы правления, в условиях меняющейся социально-исторической ситуации. Незыблемым при этом оставался один императив — абсолютное верховенство вла­сти самодержца. Изменявшиеся обстоятельства требовали изменить механизм вза­имоотношений монарха и народа. Для этого в первую очередь надо было очистить этот механизм от бюрократических наслоений. Главное же в том, что оценивая са­модержавие как наилучшую форму верховной власти, консерваторы считали, что в новых условиях единовластию более чем любой иной форме правления требуется понимание и поддержка народа. Они рассматривали самодержца как представителя всей нации и главного защитника ее «идеала». В их понимании народное предста­вительство выполняло функции механизма, связующего государство с различными сословиями. Это давало реальную возможность сближения нации и верховной вла­сти, предотвращения порабощения царя и народа бюрократией, не позволяя в то же время выборным представителям узурпировать полноту власти. В конечном итоге российские консерваторы, как и либералы, делали ставку на использование неис­черпанного потенциала государственно-властного ресурса.

Таким образом, на основании анализа структурных характеристик эволюции модели консервативной политики в русской общественной мысли во второй поло­вины XIX — начала XX вв. мы приходим к следующим выводам:

— Русский консерватизм характеризуется как особый способ понимания жизни, в нем находят выражение специфические характеристики российского тра­диционного сознания, его особые черты, социокультурные особенности, характе­ризующие уклад жизни и мыслей людей. В текстах консервативных мыслителей это выражается в совокупности мировоззренческих констант, нередко отображен­ных в своеобразной, метафорической форме.

— Для понимания архитектоники консервативной модели как специфическо­го способа мышления и действия особое значение имеет исследования темы тра­диции. Традиция понималась идеологами русского консерватизма как сила, опреде­ляющая основные характеристики русского общества, народа, государства на всех этапах его существования. Она выступала главным инструментом сохранения пре­емственности поколений людей и институтов власти.

— Среди общетеоретических принципов консервативного мировоззрения особо выделяются такие требования, как укрепление православной веры и монар­хической власти, развитие эффективности государственного управления в центре и на местах, противодействие враждебным идеологиям, разрушающим традицион­ный уклад российского общества. Другим стержневым принципом в системе кон­сервативного мышления выступает принцип общественной иерархии.

— Формирование морфологии идеи русской монархической государственно­сти представлено в русле двух основных направлений — религиозно-нравственно­го и политико-правового. Особо подчеркивается то обстоятельство, что, согласно адептам монархической государственности, власть императора является богодан­ной и не может быть ограничена ничем, кроме сознания своего высокого предна­значения. Не случайно русские консерваторы уподобляли взаимоотношения власти и общества семейным отношениям, где добровольное подчинение отцу как главе семейства составляет традиционное правило.

— Этот архетип консервативные мыслители переносят и на властные отно­шения, уподобляя самодержца заботливому пастырю, помогающему своей пастве избежать разрушительных бед и напастей посредством распространения высших нравственных качеств. Другой опорой идеи монархической государственности является вывод о том, что именно данная политическая форма, выстраиваемая на фундаменте религиозно-нравственных отношений, наиболее полно соответствует психологическим и социальным основам русского самосознания.

— В политической сфере консерватизм призывал укреплять православную веру и монархическую власть, развивать эффективность государственного управле­ния в центре и на местах, противодействовать враждебным идеологиям. Российские защитники традиций считали либерально-революционное мировоззрение исключи­тельно западноевропейским явлением, органически чуждым для России. Главным мотивом их полемики с либералами и революционерами было не только стремле­ние показать искусственность и априорность рационально-критического мышле­ния, но и доказать его чуждость русской действительности.

— Принимая изменения как неизбежное зло, они настаивали на незыблемо­сти основ верховной власти. От своих политических оппонентов они требовали, чтобы инициируемые ими перемены не нарушили преемственность исторического развития России. Призывы к разделению власти на законодательную, исполнитель­ную, судебную интерпретировались ими как раздельное исполнение функций еди­ной царской власти.

— Весьма симптоматичной для консервативного сознания являлась критика бюрократии, которая объявлялась виновной в «деформации» самодержавия и иска­жениях воли монарха. Господство бюрократического слоя в жизни России связы­валось русскими консерваторами с упадком нравственных и религиозных идеалов. Различные авторы консервативных проектов предлагали варианты эволюционного, ненасильственного приспособления и даже тактического реформирования монар­хической формы правления. Незыблемым оставалось при этом главное требова­ние — сохранение абсолютного верховенства власти самодержца как представите­ля всей нации и главного защитника традиционных устоев.

— Идеология российского консерватизма обладала значительным потенци­алом для осуществления политики конструктивных преобразований. Российские консерваторы не могли полностью отрицать необходимости политических измене­ний, вызванных необходимостью упрочения могущества самодержавной монархии. Принимая преобразования как неизбежное зло, они настаивали на незыблемости основ верховной власти.

<< | >>
Источник: КАРИПОВ Балташ Нурмухамбетович. МОДЕЛИ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ В РОССИЙСКОМ ИДЕОЛОГИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ (вторая половина XIX — начало XX вв.). Диссертация, московский государственный университет ИМЕНИ М. В. ЛОМОНОСОВА.. 2016

Еще по теме § 3. Конструктивный потенциал русской консервативной идеологии:

  1. Социально-политическая идеология фашизма и национал-социализма.
  2. §3. Взгляды политических партий и общественно-политических движений на проблемы власти
  3. Т.В. Андреева Теоретический аспект проблемы общества и общественного мнения в России во второй половине XIX — начале XX в.
  4. Ю. С. Пивоваров РУССКАЯ ВЛАСТЬ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ТИПЫ ЕЕ ОСМЫСЛЕНИЯ, или ДВА ВЕКА РУССКОЙ МЫСЛИ
  5. ИЗУЧЕНИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОГО УТОПИЧЕСКОГО СОЦИАЛИЗМА В СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ (1917—1963)
  6. § 3. Государственность и революция
  7. Раздел I. ГОСУДАРСТВО В РОССИИ: МЕЖДУ ДЕЗОРГАНИЗАЦИЕЙ И ПОРЯДКОМ
  8. Особенности партогенеза в Беларуси
  9. 19.2.2.2. Консервативная идеология
  10. Лекции по общей теории права
  11. ГЛАВА XII. РЕГИОНАЛЬНЫЙ ПАРТОГЕНЕЗ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ.
  12. Политические перспективы «либерального» и консервативного» в современной России.
  13. § 1. Ценностные основания и содержания охранительной деятельности г о судар ства
  14. §1.3. Демократия в XX веке: концепция социалистической демократии против либеральной демократии
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -