Задать вопрос юристу

§ 4. История как объективный процесс и как результат человеческой деятельности

Заголовок уже представляет собой явную антиномию, в которой следует разобраться. Но обо всем по порядку... Всякий, кто попытается теоретически осмыслить действительность, определить место и задачи человека (и, следовательно, свои собственные, личные задачи) в ней, непременно, как показывает исторический опыт, столкнется с одним нелег ким вопросом: возможна ли такая теоретическая позиция, которая позволяет органически сочетать научность и революционность? Ревизионисты особенно любят эти вопросы, им кажется, что именно здесь марксисты никогда не смогут свести концы с концами. Бернштейну, например, представлялась совершенно очевидной нелепость попыток сочетать признание объективности исторического процесса и признание необходимости человеческой активности, социального насилия. Он пытался убедить читателя, что именно здесь главный порок и тайная болезнь марксизма: марксистское «учение», исходящее из экономии как основания общественного развития, пасует перед теорией, доводящей культ насилия до крайних пределов 187, т. е. до призывов к решительному, революционному ниспровержению капитализма. А спасается марксизм от этой «нелепости» с помощью-де гегельянских (что в терминологии Бернштейна означает «мошеннических») ссылок на законность противоречий. Как и во всех других случаях, Бернштейн пытался «освободить» теорию от «ловушек диалектики». Он пытался устранить противоречие путем отбрасывания одной из его сторон. Но итоги этой операции оказались весьма печальными. Вот он делает упор на объективности экономического развития (пожалуйста, он готов признать значимость экономических изменений в деле поступательного развития человечества!), и вот уже Бернштейн утверждает, что «только когда пользование средств производства будет обобществлено во всех областях производства, тогда можно будет направить развитие собственности к социализму»188. И даже Каутский вынужден был отметить, что Бернштейн приводит социализм «в самую рабскую и непосредственную зависимость от экономических условий»189. Бернштейн, упрекавший К. Маркса (впрочем, им непонятого) за преувеличение значения «экономического фактора», вдруг сам становится «экономистом» больше, чем даже выдуманный им «экономический материалист Маркс». И это характерно для Бернштейна, для его буржуазно-апологетической позиции: он готов становиться на почву любого принципа, если этот принцип может, по его мнению, служить аргументом ненужности революционно-преобразовательной деятельности. Так, Бернштейн пытается экономическое развитие, его неостановимый и постепенный характер сделать аргументом против революции. Его постоянный рефрен: экономически социализм еще не вызрел (рефрен, подхваченный впоследствии меньшевиками), и поэтому главное — постепенное экономическое продвижение к социалистическому строю. Отсюда вывод, к которому подводит Бернштейн: «Если он (рабочий класс. — Г. В.) только энергично преследует ближайшие цели, то совершенно второстепенный вопрос, ставит ли он себе определенную конечную цель»190. Так, аргументируя «от экономики», Бернштейну удалось «доказать» второстепенность вопроса о смене капитализма социализмом. Но любопытно, что когда марксисты, отнюдь не уповающие только на экономическое развитие, показывают — с цифрами и фактами в руках — достаточную зрелость экономики для социалистического переустройства, бернштейнианцы поворачивают на 180 градусов. Так, когда Бернштейну доказали, что его тезис об уменьшении числа пролетариев и увеличении числа собственников неверен — что послужило для него одним из аргументов против пролетарской революции, — он в одной из статей вдруг заявил, что «не придает» «таким вопросам, как например, уменьшение или увеличение числа собственников, той важности, какую придают им (и вынуждены придавать) те, которые придерживаются положения об «имманентной экономической необходимости», и что-де «он признает силу правового сознания людей движущим фактором общественного развития»191..
Так все-таки, — подступали к Бернштейну люди, требующие соблюдения элементарной последовательности в теории, — экономика или правосознание является, на ваш взгляд, определяющим фактором? И тогда появляется третья статья Бернштейна, с третьей точкой зрения, пытающейся. совместить две предыдущие. Социализм, пишет там Бернштейн, становится необходимым лишь тогда, когда и поскольку к этой (экономической. — Г. В.) концепции, в число других элементов, прибавляется сознательное стремление неимущих классов к тому, чтобы изъять из частных рук руководство сконцентрированными средствами производства и принять самим участие в руководстве производством на правах полноправных членов»192. Итак, соединение двух факторов — экономической концентрации и правосознания. Но «социалистическое» правосознание, по Бернштейну, никак не связано с развитием экономики, это сугубо самостоятельный фактор. Как ом должен возникнуть — непонятно, почему он не возник раньше — веков пять-десять тому назад — необъяснимо, почему, наконец, он должен соединиться с фактором концентрации — неясно. В общем, получается, что социализм зависит от не вызванного никакой необходимостью, случайного соединения двух самостоятельных, изолированных факторов (которые ведь могут возникнуть в одно историческое время, а может и нет, и, возникнув, могут соединиться, а может и нет) — шаткие основания для социализма! И кроме того, у неимущих возникает сознание необходимости взять в свои руки власть — так пишет Бернштейн. Но ведь он же пишет о том, что число имущих, собственников, растет. Нелегко будет таящей горстке «неимущих» навязать свою волю большинству, состоящему из собственников, нелегко будет «изъять из частных рук руководство производством». Сплошная абракадабра получается. Вот чем кончается попытка избавиться от «противоречия» путем отбрасывания одной из противоречащих сторон, попытка заменить диалектику более «простым» и «ясным» методом «здравого смысла» — растет масса нелепости, а противоречия, выгнанные в дверь, возвращаются через окна, но уже не как «умные» диалектические (научно разрешаемые) противоречия, а как спутанные клубки там и сям понахватанных и нелепо соединенных мыслей... Но где же подлинная основа, необходимость соединения научности и революционности. Как соединяются в теории и практике признание объективности исторического процесса и требование человеческой активности, как решается противо- речение между необходимостью и свободой в истории? Допустим, мы установили, что капиталист присваивает себе часть стоимости, создаваемой рабочим, что целью капиталистического производства является получение максимальной прибыли, установили другие законы функционирования буржуазного общества. Короче — установили все, как «оно есть». Но где, но откуда вычитать, что так «не должно быть»? Где найти такую теоретическую точку обзора, с которой мы могли бы не апологетически, но революционно-критически отнестись к существующему? Некоторым оппозиционерам и революционерам прошлого (да и нынешнего времени) казалось ('и кажется), что тут нет никакой проблемы. «Я выступаю против буржуазного общества, — рассуждали они, — потому что присваивать чужой труд «несправедливо». «Но почему «несправедливо»? Каким критерием руководствуетесь вы при определении, что справедливо, а что нет?»193. И как бы длинно они ни отвечали на этот вопрос, суть сводится к следующему: «Я руководствуюсь голосом внутреннего нравственного чувства. Нет, нет, не голосом науки, не голосом объективного анализа — то и другое годно для того, чтобы установить, «что есть», — а именно зовом нравственности, совести — который из тайного моего «я» подсказывает, что принимать, а чего не принимать». Приблизительно так думал Кант; к этому склонялись Прудон, германские истинные социалисты; на том стояли наши народники, «этические социалисты»; эти мотивы звучат в современном экзистенциализме. Маркс и Энгельс давно доказали бессильность моральной критики там, где кипит классовая борьба, бессильность ре- волюционаризма, исходящего из рода моральных «должно» и «нужно»194. И об этом мы еще будем говорить подробно. И хотя критика существующего с морально-этических позиций имеет и ныне немало сторонников, с которыми марксисты ведут успешную полемику, все же сейчас несравненно опаснее кажется нам другая точка зрения, представители которой выступают в качестве полномочных послов Науки, сторонников строгой Научной Объективности. Представители этой точки зрения нередко называют себя материалистами. Они высокомерно третируют «моралистов». Они чуть ли не через каждое слово говорят об «объективных законах», исторической необходимости, неизбежности; для большей внушительности и непреклонности с суровостью схимников добавляют часто эпитет «железный»: «железная необходимость». Сама наука говорит их устами. При этом «человек» для них выступает как объект их исследования, как алгебраическая буковка в решении строгого исторического уравнения, как «элемент», подчиняющийся «железной» логике развития объективного мира. Некоторые из этих людей всерьез считают себя марксистами (как же, они, — за объективную необходимость, против всякого иррационального морализаторства!). На деле же это — гегельянцы чистой воды, которые стоят на гегелевской точке зрения, не имея, впрочем, того гениального чутья, которое было присуще ее основателю и которое спасало его от крайних, нелепых выводов. Гегель, как известно, остро (и справедливо!) критиковал этику, «категорическийимператив» Канта, подчеркивая его иррационализм и противопоставляя ему рационалистическое, научное знание. И это было бы хорошо, если бы в лице абсолютной идеи Гегель не обожествил это научное знание. Как верно заметил Э. В. Ильенков в книге «Об идолах и идеалах», то, что Гегель обожествил научное знание — это хорошо, это шаг вперед от кантовского морализма, но плохо то, что он обожествил его, рассматривал научное знание не как инструмент Человека, а — человека в качестве инструмента Научного Знания. Требования Науки, логика Науки, ее следствия — это все. Они осуществляются с железной необходимостью, и задача человека — в интересах ускорения реализации этой необходимости возможно точнее подчиняться ей. Отсюда легко выводится та (к сожалению, весьма распространенная в наше время среди «кибернетически» рассуждающих теоретиков) мысль, что если развитие Науки приведет к выводу, что человек в этом мире не является совершенным созданием и что с точки зрения Науки, с точки зрения более успешного осуществления открытых ею объективных закономерностей более совершенным, чем человек, является железный робот, то—долой человека. Не все прямо договариваются до этого, но в скрытом виде эти выводы присутствуют в каждом рассуждении представителей этого типа Логики. Поскольку «человек» в этих «железных», «объективных» построениях присутствует в качестве не очень значащей детали сложных, «объективных» механизмов, детали, которую можно (в интересах скорости работы этого механизма) прикрутить туда или сюда, погнуть, согнуть, удлинить или укоротить, а то и вовсе выбросить по той причине, что не слишком плотно заходит в «железные» и «объективные» пазы или что прокручивается в этом механизме с некоторым скрипом и писком. И это закономерный итог логики, обожествляющей научное знание, логики, где есть законы, объекты, но нет субъекта, нет Человека. Логика бессубъектности — это не марксистская логика. Такая логика, если строго ее держаться, не привнося в нее вненаучные моралистские критерии, что часто и, как правило, незаметно делают ее сторонники, такая логика не сможет быть судьей в социальных вопросах, в частности, в споре между принцйпом частной собственности и коммунизмом, ибо этой логикой выброшен за борт субъект исторического действия, автор и актер разыгрываемой в истории драмы — Человек (в котором основа и критерий выбора). Это первым (в самом начале 40-х годов XIX в.) почувствовал Маркс, когда он попытался с помощью гелелевской логики разрешить спор между частной собственностью и коммунизмом. История этой попытки наиболее интересно исследована в работах Н. И. Лапина, Г. Н. Волкова, в статьях Э. В. Ильенкова и др. Общий вывод исследователей состоит в том, что Маркс строил свою логику, сознательно положив в ее основу в качестве исходного принципа интересы Человека, Трудящегося Человека. Человек, практически действующий, Трудящийся Человек, обобществленное человечество — здесь все начала и концы марксистской философии. Именно поэтому метод научного познания Маркса есть органическое единство логики и этики. Как верно и точно подмечают авторы книги «Капитал» Маркса. Философия и современность», «Маркс ни на йоту не ущемляет суверенных прав научного постигающего разума и с неукоснительной последовательностью следует строжайшей научности. И в этом смысле в «Капитале», и правда, «нет ни грана этики». Однако он одновременно столь же чужд также и объективизму, безответственно отвернувшемуся от всех проблем,' лежащих «по ту сторону» профессионального ремесла... «Капитал» в этом, идущем от Спинозы, смысле есть также и Этика, но только Этика не помимо Логики, а имманентная самой же Логике конкретного исследования конкретной деятельности»195. Марксизм признает объективные исторические законы, но это не логика движения и взаимодействия объектов, вещей, это объективная логика человеческой деятельности, объективная логика субъекта. Ленин писал: «Там, где буржуазные экономисты видели отношение вещей.., — там Маркс вскрыл отношение между людьми»196. Отсюда понятен тот вывод, который делается авторами книги «Капитал» Маркса. Философия и современность»: «...революционно-критический дух «Капитала»—это не нечто извне привносимое в исследование, не бессильные филантропические пожелания и обещания, не велеречивые фразы, воспаряющие над неумолимой логикой «этого» мира, а, напротив, понимание самой этой логики настолько глубокое, что оно ухватывает также и необходимость активного преодоления, деятельного снятия каждой определенной формы социальной действительности. Тем самым исследование воспроизводит в качестве своей собственной логики не что иное, как логику революционно-критического отношения к действительности»197. Образец такой логики — «Капитал» Маркса. «...В позитивное понимание существующего,—писал Маркс,— она (диалектика.— Г. В.) включает в то же время понимание его отрицания, его необходимой гибели, каждую осуществленную форму она рассматривает в движении, следовательно, также и с ее преходящей стороны...»198. Итак, как только Логика перестает быть нейтральной по отношению к творящему историю Человеку, она перестает быть логикой фатального «хода вещей» и становится логикой исторического творчества. Здесь и проходит граница между диалектическим материализмом и различными фаталистическими концепциями (в том числе и фаталистическими подделками под него). Но дело не ограничивается только этим различием. Исторический фатализм многолик. Конечно, старый фатализм с его представлением о господстве божественного провидения над судьбами людей, с его глубокомысленными сентенциями типа «чему быть, того не миновать», «все мы под богом ходим»—этот старый, примитивный фатализм ныне почти исчез из научного обращения. Но фатализм не исчез. Он принял современные, утонченные формы. Ныне он закамуфлирован под строгую научность, объективность и подчас имеет склонность к употреблению (и злоупотреблению) марксистской фразеологией. И потому непросто различить его. Вот типичный ход рассуждений старого, примитивного фатализма. Исходным для него является совершившееся событие. С высоты случившегося факта (даже самого пустякового— например, что встали сегодня с левой ноги, а не с правой) легко можно увидеть цепь причин (в том числе и пустяковых), его породивших. И вот, рассматривая эту связь цепи причин с происшедшим событием, фаталист никогда не скажет «так случилось...», он скажет другое—«так должно было случиться», «только так и никак иначе». А если мы попытаемся возражать, что могло быть иначе, что с таким же успехом можно было бы встать и с правой ноги, фаталист все-таки скажет, что «иначе быть не могло». И доказательство у него налицо — происшедший факт. А у нас — лишь туманное рассуждение о других равноценных возможностях. Попробуй тут опровергнуть фаталиста. Правда, мы можем попытаться подловить его на предсказании будущего. Не случись предсказанное им — вот вам и крах предопределенности. Но умного фаталиста на этом не подловишь, ибо, хотя он заявляет, что все предопределено, но при этом добавляет, что пути провидения неисповедимы, и потому предсказывать их он не берется. Однако оппоненты такого рода фаталистов «утешались» тем, что фаталисты, взяв себе «на откуп» прошлое (объявив его единственно возможным — таким, как оно и произошло), «отдавали» своим оппонентам будущее. И оппоненты фаталистов, ориентированные своей теорией на активное отношение к миру, на поиск и изучение различных возможностей и альтернатив, борясь за реализацию той или другой (отнюдь не предопределенной) возможности, своими действиями «предопределяли» реализацию одной из них. И когда после боев рассеивался пороховой дым, приходили фаталисты, уныло изрекая теоретическую мертвечину: «так п должно было быть...». Одни смотрели в будущее, другие—в прошлое. Одни были деятелями, творцами, другие — запоздалыми комментаторами. Кому что нравится... Разновидностью и более тонкой фермой фаталистического мышления являются концепции гегельянского толка— когда все предшествующее развитие, вся предшествующая история рассматриваются только как подготовка настоящего. Само по себе это прошлое не имеет какого-нибудь значения. Мистификаторский характер этих представлений состоит в том, что настоящее рассматривается здесь как цель, к которой будто бы стремилось, влеклось прошлое развитие. Но если рассматривать настоящее как достигнутую цель, то совершенно невозможно понять и представить «мотивы» дальнейшего развития. Отсюда идет, в частности, наивная апологетика раннебуржуазных идеологов (Смита и Рикардо — в Англии, просветителей— во Франции и т. п.), рассматривавших буржуазный строй как итог прошлого человеческого развития, как, следовательно, конечную станцию его движения. Марксизм создал логику, преодолевшую эти представления,— до конца доведенную диалектику. Это, с одной стороны, рассмотрение исторических периодов во всей их собственной значимости: ни один не является только подготовкой другого, ни один не является средством для чего-то. Каждый— сам по себе «цель». Уже такое понимание наносит сильный удар по фундаменту фаталистических концепций. Но к этому необходимо добавить, что, будучи важным сам по себе, ни один период не может воплощать в себе «цель» всего развития. Он может быть понят только тогда, когда он рассматривается не только «сам по себе» (в себе), не только как итог прошлого, но и как момент связи прошлого с будущим. Он должен рассматриваться не как «завершенное» прошлое, но скорее как «незавершенное прошлое». Точка зрения будущего и помогает понять «незавершенность», преходящий характер настоящего. При этом следует только заметить, что это будущее диалектический материалист понимает не как утопический идеал, а как возможности настоящего, его тенденции, как проблемность настоящего, т. е., по существу, оценка настоящего с точки зрения будущего есть оценка настоящего с точки зрения заключающихся в нем возможностей превращения в будущее, с точки зрения имеющихся в нем противоречий. Здесь существенное отличие марксизма от гегельянства. Однако и гегельянство не последнее убежище фатализма. Существуют фаталистические концепции, которые готовы признать (и признают) необходимость анализа настоящего с точки зрения перспектив его развития, с точки зрения его возможностей превращения в будущее. Но при этом «вдруг» забывается, что речь идет лишь о возможностях настоящего, и возможности настоящего начинают рассматриваться «вдруг» как действительный, строго необходимый, неизбежный облик будущего. Тенденции настоящего, таким образом, догматически экстраполируются в будущее, т. е. будущее начинает представляться как строго и однозначно определяемое настоящим. Такому фаталисту-догматику предсказать будущее не стоит, разумеется, никакого труда: продолжи твердой рукой прямые линии настоящего в будущее, сошлись при этом на объективные, железные законы истории, которых «нельзя отменить» и проч.,— и дело сделано. Такую операцию проделывал, как известно, Каутский, когда строил свою теорию ультраимпериализма. Этим грешили французские и немецкие вульгаризаторы марксизма в 70-х годах XIX в., те самые, по поводу теорий которых Маркс говорил, что если это марксизм, то он — не марксист. Такова методология и современных маоистов. Все это — по существу, разновидности своеобразного исторического преформизма. Но будущее не определяется простым и прямым продолжением тенденций настоящего, ибо в формировании будущего принимает участие один компонент, который заранее, предварительно высчитать невозможно, который просто отсутствует в настоящем. Этот компонент — деятельность людей, созидающих будущее. Характер этой деятельности, ее объем поистине непредсказуемы, ибо это постоянно изменяющаяся величина. Дело в том, что человек, изменяя «обстоятельства», изменяет тем самым сам себя, ибо это обстоятельства его деятельности — и изменения обстоятельств (предпосылок) деятельности ведет к изменению характера деятельности и самого человека. Мало толку из настоящего лишь созерцать будущее: не узнаешь ни его, ни настоящего. Лишь максимально научная, революционно-практическая деятельность может дать действительное представление о возможностях развития и его скорости. Мы не можем заранее установить степень активности народных масс, скорость изменения их сознания, их энергии: «Только борьба воспитывает эксплуатируемый класс,—писал В. И. Ленин,—только борьба открывает ему меру его сил...»51. Медленное или, наоборот, быстрое изменение человека и его деятельности определяет во многом особенности и своебра- зие дальнейшего исторического пути. Упущенные возможности (в результате медленного развития) и их необратимость— разве это не меняет тип дальнейшего исторического развития? А новые, дополнительные возможности, создаваемые быстрым изменением массового сознания и массовых форм борьбы, — разве это не создает новых возможностей? Рассматриваемая нами последняя разновидность фаталистического взгляда на исторический процесс есть отражение и догматическое закрепление той реальной иллюзии, которая создается ходом развития антагонистического общества, об щества, находящегося на низкой ступени развития производительных сил, общества, где физические и духовные силы человека приобретают самостоятельный, отчужденный от человека характер, выступают не как формы развития коллективной силы человека, а как форма развития вещей, «факторов» самих по себе. В условиях такого стихийного развития, действительно, человек мало что значит, он есть определяемая величина, лишь функция от развития вещей. Здесь довольно жесткая связь различных периодов, здесь мала степень свободы выбора, ибо здесь не люди выбирают, а людей выбирают, не люди сознательно используют и потребляют средства производства, а средства производства потребляют людей. И хотя и в этих условиях развитие совершается отнюдь не «механически» и в его превращенной, искаженной форме можно разглядеть деятельного человека в качестве субъекта исторического процесса, но все же «механические» формулы общественного развития могли дать более или менее истинное предсказание, лишь незначительно отличающееся от действительного хода истории. Но такой подход становится абсолютной ошибкой, когда в силу развития и совершенствования производительных сил, науки, социальных отношений увеличивается роль и значение сознательной деятельности людей в истории. Теперь такие «механические» предсказания все более расходятся с действительным историческим ходом. И потому борьба с подобной фаталистической концепцией очень важна сегодня. Она тем более важна, что ее базисными*идеями являются идеи так называемого «экономического материализма», учения, которое нередко отождествляется (по невежеству или злому умыслу) с марксизмом, но с которым марксизм не имеет ничего общего. Развернутая критика различных вариантов «экономического материализма» — долг и насущная задача марксистов. Экономический материализм рассматривает все общественные явления как простую, функцию экономического процесса. Его символ веры, его девиз: «экономика — творец, субъект истории»52. Но помилуйте, скажет иной читатель, это же марксизм, а не какой-то там экономический материализм. Да, некоторые так и представляют дело (иногда сознательно, а иногда бессознательно извращая тем самым суть марксизма). Вот, например, с какими подробностями, создающими впечатление правдоподобности, бернштейнианец Вольтман приписы- вает марксизму мысль о том, что субъектом, творцом исто- 62 Подробно о сущности экономического материализма см.: Г. С. Батищев. Экономический материализм. Философская энциклопедия, т. 5, стр. 545. рпческого процесса является техника, экономика сама по себе. Марксизм, убеждает Вольтмаи читателя, сводится к воззрению, что «развитие производительных сил примет столь колоссальные размеры, что вследствие присущей им механической силы они разобьют основы данного способа производства и этим вызовут всеобщий кризис. Но под производительными силами Энгельс понимал только технико-экономические силы, главным образом механическую силу машин в промышленности. Когда эти, неудержимо и безгранично развивающие свою мощь экономические силы восстанут против существующего способа производства, т. е. против отношений собственности, тогда во время кризиса пролетариат захватит (вынужден будет производительными силами захватить.— Г. В.) государственную власть»199. Вот как! Техника, производительные силы — прямо как живые существа, наделенные творческими способностями: они двигаются, проявляют недовольство, восстают, разбивают, свергают и т. д., а человек лишь тащится за ними, и даже не тащится (здесь хоть какой-то намек на активность — сам тащится), а они его тащут. Одна из центральных стратегических линий в «Капитале»— борьба К. Маркса против товарного фетишизма, раскрытие того, что не движение, не отношение вещей, товаров составляет содержание социального процесса, а отношения людей. А ему приписывают как раз фетишистский взгляд. Бернштейн уверяет, что К. Маркс рассматривает людей как простые автоматы, управляемые экономическими силами200. И этот образ человека, неумолимо увлекаемого силой технического развития и беспомощного перед этой силой, человека—придатка машины, этот образ человека вот уже многие десятилетия ревизионисты, догматики, буржуазные идеологи пытаются выдать за марксистский портрет. С легкой руки первых ревизионистов это нелепое искажение марксистского видения дошло без особых изменений до сегодняшних дней. Вот один из примеров. Довольно известный современный западногерманский марксовед П. Демец утверждает, что человек в марксизме оказывается homo оесопо- micus, т. е. элементом, винтиком объективного экономического движения. «На место творческого человека J1. Фейербаха, созидающего бога, государство и искусство, — пишет он,— лишь ставится бессильный homo oeconomicus, который сам зависит от производственных отношений и формирует мировоззрение, копирующее наличные экономические порядки»201. Действительно, такого рода примитивно-экономические концепции, выдаваемые их простодушными авторами за марксизм, существуют. Но к подлинному марксизму они относятся так же, как карикатура к оригиналу. Эту карикатуру п называют экономическим материализмом в отличие от марксистского диалектико-исторического материализма. Да, одним из важнейших тезисов марксизма является тезис о базисном характере экономических отношений, об определяющей роли экономики в общественной жизни. Но, с одной стороны, механизм этого «определения» весьма сложный, включающий в себя и активное обратное воздействие надстройки на базис. С другой стороны, в процессе исторического развития общества характер и формы зависимости различных звеньев деятельности людей от экономики изменяются, эволюционируют, проходят разные стадии и этапы. И если первая сторона проблемы, связанная с относительной самостоятельностью надстройки и ее активным воздействием на базис, разрабатывается в нашей литературе достаточно полно202, то вторая, и нам думается более важная сторона, еще ждет развернутого и всестороннего исследования. Исследования, в котором- была бы прокомментирована теоретически и проиллюстрирована исторически намеченная в «Капитале» важная месль К. Маркса об этапах движения человечества из царства необходимости в царство свободы. Поначалу природа и обмен веществ между человеком и природой господствуют над людьми «как слепая сила». Затем, с развитием производительных сил, «коллективный человек, ассоциированные производители рационально регулп- лируют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, ...совершают его с наименьшей затратой сил и при условиях, наиболее достойных их человеческой природы и адекватных ей». «Но тем не менее, — подчеркивает К. Маркс,— это все же остается царством необходимости» (хотя, напоминаем, и познанной!). И вот, наконец, высший этап: «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства... По ту сторону его начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью, истинное царство свободы, которое, однако, может расцвести лишь на этом царстве необходимости, как на своем базисе»203. Экономический материализм одинаково успешно служил и служит как «левому», так и правому ревизионизму. «Ле- вые» — волюнтаристы и субъективисты, отдавая на «откуп» технике творческую силу истории, мало заботятся о выработке сознательного отношения масс к социальной борьбе, о развитии духа инициативы и самодеятельности народа. Развитие техники, вожди как абсолютные выразители и интерпретаторы этого процесса и народные массы в качестве пьедестала для вождей и средства реализации потребностей «технического прогресса» — таковы опорные пункты в позиции «левого» оппортунизма. Экономический материализм нередко служил и правому ревизионизму. Относительно постоянный характер развития «всеопределяющей» техники служил часто повторяемым аргументом в пользу «плавного», эволюционного движения, использовался для высокомерного третирования всякой революционной инициативы масс. Это целая линия в истории социальной мысли — экономисты, эти русские бернштейниан- цы с их центральной идеей добавления к рублю (заработку рабочего) копейки, меньшевики с их «не надо было браться за оружие» в 1905 г. и «Россия не созрела экономически для социализма» в 1917 г., это теория ультраимпериализма Каутского и др. Для В. И. Ленина в отличие от волюнтаристов объективные условия — важная и необходимая предпосылка деятельности. Но тип деятельности не запрограммирован однозначно этими условиями; возможны варианты, различные альтернативы— они обусловливаются сложностью и богатством самой объективной среды, степенью человеческой активности по отношению к ней и рядом других факторов. И марксизм- ленинизм видит задачу отнюдь не в том, чтобы «перескочить», «обойти» объективные условия, не в том, чтобы игнорировать их, а в том, чтобы максимально использовать эти объективные условия для движения по пути историческо- • го прогресса с тем, чтобы реализовать наиболее глубокие, наиболее прогрессивные возможности, заключенные в данной социальной среде. В связи с этим ревизионисты правореформистского толка пытались сравнивать В. И. Ленина с гоголевским помещиком Костанжогло, который-де всякую дрянь, всякую валявшуюся ниточку да веревочку умел в дело употребить. И не понижали, не ведали эти покушавшиеся на иронию люди, что умения максимально использовать любую историческую нитку для выделки вольной и просторной одежды будущего стыдиться нечего. Только Костанжогло тут ни при чем: гоголевский герой все эти «ниточки» и «веревочки» использовал для увеличения своего вещного богатства, позволяющего усилить свою власть (и власть своего класса) над трудящимся человеком, В. И. Ленин —для усиления власти человека над природой и над своей собст- венной историей — как видим, принципы деятельности диаметрально противоположны. Диалектико-исторический материализм утверждает, что не «среда», не «природа» сами по себе лепят человека, но и не человек «лепит» сам себя, в отрыве от «среды», извлекая из глубины своего «я» все богатство культуры. Неверна и эклектическая позиция, склонная представлять процесс развития так, что немного здесь «берется» от. человека и немного — от среды. Человек «делает» сам себя в той мере, в какой осваивает и преобразует внешнюю среду. Пробуждение и развитие этой активности — одна из важнейших задач в деле развития человека. А что значит проповедь активности в условиях антагонистического общества? Это означает проповедь классовой борьбы, этой высшей формы человеческой активности в данных условиях. Эволюционизму реформистского варианта и вспышкопу- скательству волюнтаристского варианта экономического материализма марксизм противопоставляет освещенную ясным светом сознания классовую борьбу, в ходе которой прогрессивные классы, опираясь на объективные условия (но не фетишизируя их), и творят историю.
<< | >>
Источник: Г. Г. Водолазов. ДИАЛЕКТИКА И РЕВОЛЮЦИЯ (МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ). 1975

Еще по теме § 4. История как объективный процесс и как результат человеческой деятельности:

  1. 7.1. Гносеологические основы установления объективной истины как цели уголовного процесса
  2. 2.1. Менеджмент как вид человеческой деятельности
  3. Институты как результат и средство политической деятельности
  4. ЧТО ОЗНАЧАЕТ ТЕРМИН «УПРАВЛЕНЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ» КАК ЯВЛЕНИЕ И КАК ПРОЦЕСС?
  5. 1ЧТО ОЗНАЧАЕТ ТЕРМИН «РЕШЕНИЕ» КАК ЯВЛЕНИЕ И КАК ПРОЦЕСС?
  6. Интерес как единство объективного и субъективного
  7. Как происходило построение стратегии как переговорного процесса?
  8. 1.1. История статистики Статистика как практическая деятельность людей
  9. 3.2. Управленческое решение как явление и как процесс
  10. ОБЩЕСТВЕННОЕ БЛАГО КАК СУБСТАНЦИЯ И КАК ПРОЦЕСС
  11. ЭКСТРЕМАЛЬНОСТЬ СИТУАЦИЙ КАК ОБЪЕКТИВНО-СУБЪЕКТИВНЫЙ ФЕНОМЕН.
  12. 8.1. МОТИВАЦИЯ — КАК СОДЕРЖАНИЕ И КАК ПРОЦЕСС
  13. § 3. Субъективное и объективное право как непосредственное проявление глубинной сущности права
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социология политики - Сравнительная политология -