<<
>>

§ 2. Историческая эволюция классического консерватизма

Консерватизм в качестве политической идеологии представляет собой более сложный объект для анализа, по сравнению с либерализмом. Наиболее очевидное отличие консерватизма от других великих идеологических традиций состоит в на­личии специфических психологических характеристик, свойственных многим сто­ронникам консерватизма.

В обыденном словоупотреблении консерваторами часто называют людей, склонных к стабильности, опасающихся всяких перемен, испытывающих но­стальгию по «старым добрым временам», и с пессимизмом глядящих в будущее. Очевидно, что в таком понимании консерватизм представляет собой не более чем свойство человеческого темперамента, усугубляющееся с возрастом.

Современные исследования психологических характеристик избирателей, придерживающихся консервативных политических взглядов, обнаруживают ста­тистически убедительную связь консервативных ценностей избирателей с такими психологическими установками, как страх смерти и повышенная чувствитель­ность к возможным угрозам, догматизм, боязнь неопределённости, нетерпимость к противоречиям, эмоциональная закрытость и желание твёрдого порядка[146]. Эти психологические характеристики можно переформулировать в позитивном клю­че, как осторожность, надёжность, твёрдость и т. д. Существенно важно, что речь идёт именно о психологических характеристиках людей, не являющихся предме­том их сознательного выбора и лишь отчасти связанных с социальным статусом человека.

Очевидно, что такого рода консерватизм не нуждается в развёрнутой логиче­ской аргументации в пользу определённого политического курса, или, по крайней мере, эта аргументация в любом случае будет основана, скорее на эмоциях, чем на рациональных аргументах. Присущий многим версиям консерватизма антирацио­нальный пафос, как раз и основан на том, что электоральная база консерватизма имеет не столько социальную, сколько психологическую природу.

Так один из наи­более известных теоретиков консерватизма XX века Р. Кирк утверждал, что консер­ватизм в принципе не является идеологией, а, напротив, противостоит идеологиям с их рационализмом и догматизмом[147].

Вторая, и притом более существенная проблема теории консерватизма была артикулирована С. Хантингтоном в его классической статье 1957 г. «Консерватизм как идеология». С. Хантингтон выделил три теоретические модели консерватизма: аристократическую, автономную и ситуационную. Согласно его трактовке, в ари­стократической модели консерватизм ассоциируется с «феодализмом, иерархией, старым режимом, интересами землевладельцев, средневековьем и благородством, при этом он противостоит среднему классу, труду, коммерции, индустрии, демокра­тии, либерализму и индивидуализму»[148]. В рамках автономной модели консерватизм определяется как система идей, опирающиеся на универсальные ценности справед­ливости, порядка, гармонии и умеренности. Наконец, ситуационная модель рассма­тривает консерватизм как идеологию, востребованную в особой исторической си­туации, когда она объединяет защитников существующих социально-политических институтов в их стремлении справиться с угрозой сложившейся системе[149].

В принципе, речь идёт о вполне очевидном факте, который признавался ис­следователями консерватизма и до С. Хантингтона. Так, К. Манхейм отмечал, что «движение оппозиционных слоев и их стремление взорвать существующий поря­док как бы извне воздействует на консервативное сознание, заставляя его осмыс­лить свою историческую роль»[150].

Но С. Хантингтон последовательно отстаивает ситуационную модель, дока­зывая, что «сущность консерватизма — обоснование необходимости существую­щих институтов в терминах истории, Бога и человеческой природы»[151]. Поэтому, по мнению С. Хантингтона, консерватизм противостоит не социализму или либе-

рализму, а радикализму. «Консерватизм и радикализм, — пишет он, — характери­зуют ориентации, скорее, по отношению к самому процессу изменений, чем к их цели или направлению»[152].

Понимаемый подобным образом консерватизм лишён единого социального идеала, а также не привязан к конкретной социальной группе. «Консерватизм, защищающий традицию, — утверждает С. Хантингтон, — сам ли­шён традиции. Консерватизм, взывающий к истории, не имеет истории»[153].

Если признать правоту С. Хантингтона, то анализ консервативной идеологи­ческой парадигмы лишается смысла, ввиду отсутствия предмета. Согласно мнению С. Хантингтона «проявления консерватизма в одну эпоху и в одном месте имеют мало общего с его проявлениями в другую эпоху и в другом месте»161. Казалось бы, эта точка зрения подкрепляется историческим опытом. В самом деле, консерваторы, защищающие институты традиционной монархии во Франции начала XIX в., со­всем не похожи на защитников ценностей рыночной экономики в Великобритании начала XXI в., а последние мало напоминают сторонников сохранения основ со­ветской социальной системы в России 80-х гг. XX в. Консерваторы зачастую реши­тельно отстаивают незыблемость институтов, которые лишь пару поколений назад воспринимались в качестве разрушительной радикальной утопии.

Тем не менее, целиком принять ситуационную модель консерватизма в интер­претации С. Хантингтона не представляется возможным. Его аргументы убедительно работают только на очень длинной исторической дистанции. Если между кризисами социальной системы проходит большой промежуток времени, то аргументы консер­ваторов прошлого устаревают. Но если кризисы следуют один за другим с промежут­ком в несколько десятилетий, то консервативная традиция вполне может сложиться.

Речь не всегда идёт о полноценной идейной традиции, но существование дис­курсивной консервативной традиции не подлежит сомнению. Именно такая тради-

ция сложилась в Европе в первой половине XIX века в условиях начала процес­сов политической модернизации. Собственно, наличие консервативного идейного ядра в этом временном и культурном ареале не отрицал в одной из более поздних работ и сам С. Хантингтон: «В Европе консерватор — это защитник традицион­ных институтов и ценностей, преимущественно общественных, а не государствен­ных. Консерватизм ассоциируется с церковью, с аристократией, общественными нравами и установленным общественным порядком»[154]. От Великой французской революции до Русской революции 1917 года мы наблюдаем существование единой консервативной традиции, в которой аристократические мотивы защиты неизмен­ного средневекового порядка постепенно трансформируются в концепцию защиты порядка как такового. Изменения, которые претерпел европейский консерватизм XIX века, вполне сопоставимы с аналогичной трансформацией европейского либе­рализма, рассмотренной нами в предыдущем параграфе.

Таким образом, к эволюции европейского консерватизма XIX в., по нашему мнению, более применима автономная модель в терминологии С. Хантингтона.

Сам термин «консерватизм» (от лат. «conservare») буквально означает «сохра­нять, беречь, оставлять невредимым, хранить»[155]. Он стал применяться во Франции после реставрации Бурбонов, а в других странах Европы приобрёл популярность в 30-х гг. XIX в. Однако, как и в случае с либерализмом, основные идейные концеп­ции этого направления появились до возникновения общего термина.

Показательно, что очень много внимания в статье С. Хантингтона уделено анали­зу взглядов Эдмунда Берка, чья работа 1790 г. «Рассуждения о революции во Франции» обычно рассматривается в качестве краеугольного камня, заложенного в основание идеологии европейского консерватизма. Дело в том, что идеи Э. Бёрка заметно выде­ляются на общем фоне консервативных и контрреволюционных памфлетов этой эпохи.

Прежде всего, необходимо отметить, что одним из важнейших мотивов книги Э. Бёрка является защита идеи свободы. «Я льщу себя надеждой, — писал Э. Берк, — что люблю подлинную, мужественную и нравственную свободу не меньше, чем любой член Революционного общества ...; я думаю, что доказал свою приверженность делу свободы всем своим общественным поведением»[156]. Более того, «наша высшая мудрость и первейший долг состоит в том, чтобы ревниво и неусыпно охранять сокровище нашей свободы от любых поползновений»[157]. Мы видим, что Э. Берк критикует французских революционеров не за то, что они по­сягнули на сложившийся порядок вещей, а за то, что в результате поставлена под угрозу подлинная свобода. Но в представлении Э. Бёрка подлинная свобода не мо­жет быть разрушительной и безответственной: «Что такое свобода без мудрости и добродетели? Это величайшее из всех возможных зол; это безрассудство, порок и безумие, не поддающиеся обузданию»[158].

Одним из центральных положений, обоснованных Э. Берком, было скепти­ческое отношение к разуму и абстрактным проектам общественного устройства, создаваемым на их основе. Не отрицая роли разума в принципе, Берк лишь под­черкивал, что разум воплощается не в индивидуальном сознании, а в историческом опыте столетий. «Мы боимся предоставить людям жить и действовать только сво­им умом, — писал он, — потому что подозреваем, что ум отдельного человека слаб и индивидууму лучше черпать из общего фонда, хранящего веками приобретённую мудрость нации. Многие из наших мыслителей вместо того, чтобы избавляться от общих предрассудков, употребляют все свои способности на обнаружение скрытой в них мудрости»167.

Умозрительно-рационалистическому пониманию общества, свойственному просветителям, противопоставлялась идея органичности и сложности социума,

превосходившей пределы понимания отдельного человека. Общественный поря­док, по его мнению, представлял собой не произвольную импровизацию, а резуль­тат постепенного исторического развития. Исходя из этих соображений Э. Берк, не отвергая в принципе идею общественного договора в качестве основания госу­дарственной власти, настаивал, что «общественный договор заключается не толь­ко между ныне живущими, но между нынешним, прошлым и будущим поколения- ми»[159]. Консервативная политическая стратегия, согласно Э. Берку, заключалась в возможности «сохранять и одновременно реформировать», но без нарушения тра­диционных устоев общества[160].

Идеи Э. Берка быстро завоевали популярность, не только благодаря их рито­рической убедительности, но и в результате продемонстрированной им способно­сти к построению точного политического прогноза на основании анализа динамики революционных процессов во Франции. В своей книге 1790 г. Э. Берк сумел пред­сказать не только многочисленные бедствия, ожидающие эту страну в результате разрушения традиционного права, но даже грядущее установление военной дикта­туры. «Слабость власти и всеобщая неустойчивость приведут к тому, что армейские офицеры будут организовывать мятежи и раздоры до тех пор, пока какой-нибудь популярный генерал, умеющий сплотить солдат и обладающий полководческим талантом, не привлечёт к себе внимания. Армии станут повиноваться лично ему. Иного пути сохранить подчинённость военных при нынешнем состоянии вещей я не вижу»170. Здесь проявился один из важнейших элементов консервативного мето­да Э. Берка — его подчёркнутый эмпиризм и внимание к фактам, а не декларациям и манифестам.

«Наука о государстве, его обновлении и реформировании, — писал Э. Берк, — ничем не отличается от любой экспериментальной науки, ей нельзя научиться a priori. И познаётся она не за один день. То, что вначале казалось никуда не годным,

через длительное время может дать великолепные плоды. И напротив, прекрасный план, удачно начатый, может привести к плачевным и постыдным результатам»[161]. В отличие от многих постулатов разработанной им консервативной доктрины, эм­пиризм не устаревал с течением времени и позволил консерватизму претендовать на статус «теории здравого смысла», в противовес легковесным фантазиям и догма­тическим принципам основных идеологических соперников.

«Линия Э. Берка» в консервативном мышлении XIX-XX веков оставалась доминирующим элементом в обосновании политического курса «консервативного реформизма», приспосабливающегося к требованиям обстановки, но сохраняюще­го важнейшие социальные ценности и институты. В интерпретации Р. Кирка основ­ные принципы этой версии консерватизма включали в себя:

1) веру в трансцендентный порядок — естественное право, регулирующее и жизнь общества, и человеческую совесть; осознание того, что политические про­блемы в своей основе суть проблемы религиозные и нравственные;

2) любовь к многосторонности и тайне человеческой жизни, неприятие единоо­бразия, эгалитаризма и утилитаризма, свойственных большинству радикальных систем;

3) уверенность в том, что без слоев и классов цивилизованного общества быть не может. Признавая конечное равенство перед Богом и равенство перед зако­ном, консерваторы полагают, что равенство положения означает скуку и рабство;

4) убежденность в тесной взаимосвязи между собственностью и свободой;

5) приверженность давним установлениям и недоверие к софистам, готовым перекраивать общество в соответствии с абстрактными схемами;

6) понимание, что поспешные новации могут обернуться гибельным пожа­ром, а не факелом прогресса. Общество должно меняться, здравые перемены — за­лог его сохранения, но государственный деятель должен помнить о Провидении, и главная его добродетель — благоразумие[162].

Параллельно с формированием «линии Э. Берка» или традиции «автоном­ного консерватизма» в терминологии С. Хантингтона в первой половине XIX века развивалась альтернативная традиция феодально-аристократического консерватиз­ма, которую также можно интерпретировать как «линию де Местра».

Де Местр совершенно открыто выступил в роли последовательного защит­ника интересов аристократии. «Что есть нация? — риторически вопрошал он в од­ном из писем. — Это, любезный друг, монарх и аристократия. Голоса надобно взве­шивать, а не считать. ... Именно высшие сословия поддерживают охранительные принципы и здравые государственные идеи»[163].

Даже дореволюционный старый порядок не выглядел в глазах де Местра идеальным общественным устройством. С его точки зрения в Европе эпохи Просвещения было слишком много свободы и слишком мало твёрдых моральных и политических устоев. В отличие от Э. Берка де Местр не включал свободу в спи­сок консервативных ценностей. «Человек, — утверждал он, — слишком зол, чтобы быть свободным»[164]. Спасение от угрозы революции де Местр обнаруживал в уси­лении роли религии, что в его интерпретации означало фактически установление в Европе теократии, во главе с Папой Римским. В трактате «О папе», вышедшем в 1819 г. де Местр писал, что «европейская монархия не может быть утверждена иначе как посредством религии», а «универсальным монархом может быть только папа»[165].

Если духовного авторитета папы будет недостаточно, на помощь придёт светская власть, в предельном выражении осуществляемая палачом. Для де Местра палач, — одна из центральных фигур упорядоченного общества. «Все величие, все могущество, все подчинение возложены на него: в нем воплощены ужас и нить связи между людьми. Лишите мир этой непостижимой силы — в одно мгновение порядок обратится в хаос, троны рухнут и общество исчезнет»[166].

После крушения наполеоновской империи, консервативные идеи стали по­луофициальным выражением политического курса ведущих европейских абсолют­ных монархий. Полномасштабную попытку их практической реализации предпри­нял австрийский министр иностранных дел К. фон Меттерних, ставший идеологом «Священного союза». К. Меттерних последовательно развивал и осуществлял на практике идеи «консервативного легитимизма». В рамках этой политики войска го­сударств «Священного союза» были обязаны подавлять любые революционные дви­жения в странах Европы, поскольку они ставили под угрозу общеевропейское спо­койствие. Так, например, в 1820 г. по мандату, выданному конгрессом «Священного Союза» австрийские войска были введены в Неаполитанское королевство с тем, чтобы отменить конституцию, введённую в результате волнений в армии. В резуль­тате там была восстановлена абсолютная монархия. С 1815 по 1848 гг. Меттерниху удавалось удерживать ситуацию в целом под контролем. Он считал необходимым жёстко контролировать также и духовную сферу общественной жизни, признавая абсолютно недопустимым любую критику религии и распространение концепции «общественного договора». «Начните втаптывать в грязь имя Божие и власти, уста­новленной волей Божьей, — писал он в 1848 г., — и революция будет подготовле­на; заговорите об общественном соглашении, — и революция вспыхнет»[167]. Всего, через несколько месяцев революция докатилась до Вены, К. Меттерних бежал из Австрии, и его карьера на этом была завершена. «Заморозить Европу» и вернуть её в 1788 г. не удалось.

В середине XIX в. концепция феодально-аристократического консерватизма (линия де Местра) стала стремительно утрачивать популярность в Западной Европе, хотя в России и других странах европейской периферии у неё оставалось немало приверженцев. На смену аристократическому консерватизму пришёл реформистский консерватизм, продолжающий линию Э. Берка. Наиболее успешными вариантами его практической реализации во второй половине XIX столетия стали националь­но-консервативная политика О. Бисмарка и социальный консерватизм Б. Дизраэли.

Для консервативной политики в изменившихся условиях необходима была новая социальная база. В поисках этой базы и Бисмарк и Дизраэли обратили свои взоры в сторону народных низов. Для обоих консервативная риторика была преи­мущественно средством борьбы за власть в условиях постепенно расширяющегося избирательного права.

В условиях Германии, заметно отстававшей от передовых стран Европы в уровне индустриального развития, это были преимущественно крестьяне и ремес­ленники. Стратегия Отто фон Бисмарка в формировании массовой социальной базы была простой и эффективной.

В одном из своих первых выступлений в прусском парламенте О. Бисмарк призывал к восстановлению средневековой системы гильдий ремесленников и их защиты от конкуренции со стороны капиталистической индустрии. «Фабрики обо­гащают единицы, — говорил он, — но воспитывают... массы пролетариев, из-за не­защищенности их существования опасных для государства работников, в то время как ремесленное сословие образует ядро средних слоев»[168].

Довольно быстро Бисмарк осознал, что технический прогресс не остановить, и стал искать иные способы приобретения популярности в среде простых работ­ников. С 1862 по 1890 гг. он стоял во главе прусского, а затем и общегерманского правительства, имея возможность на практике осуществлять различные варианты нового консервативного подхода. Бисмарк ввёл в Германии основы социального законодательства, в том числе организовал государственную систему пенсионного обеспечения.

Другой важной составляющей его политического курса стал протекционизм, в особенности по отношению к сельскому хозяйству. Это привело «железного кан­цлера» к разрыву с последовательными либералами, выступавшими за свободу тор­говли. При этом Бисмарк обосновывал свои шаги необходимостью объединения нации ради решения задачи возвращения Германии достойного места на мировой арене. В его терминологии этот курс назывался «политикой сплочения».

Он начал свою политическую карьеру в качестве пламенного монархиста и последовательного контрреволюционера, однако совершенно не интересовался принципами легитимизма и с лёгкостью ликвидировал целый ряд мелких немецких государств, включённых им в состав Германской империи. Успешная имперская по­литика Бисмарка надолго обеспечила ему поддержку аристократии, осознавшей, что либеральная и социалистическая альтернативы для неё заведомо менее пред­почтительны. Значительная часть немецкой буржуазии также поддерживала курс О. Бисмарка. Несколько менее удачными для создания общенационального спло­чения оказались патерналистские меры. Набиравшее силу социалистическое дви­жение выигрывало у консерваторов борьбу за поддержку промышленных рабочих. Бисмарку удалось на время решить эту проблему с помощью «исключительного закона против социалистов», который в 1878-1890 годах ставил германскую соци­ал-демократическую партию в полулегальное положение и максимально затруднил её деятельность.

Тем самым система «национального консерватизма» О. Бисмарка сложи­лась в завершённом виде. Наряду с национализмом и империализмом она включа­ла в себя протекционизм в экономике, сохранение привилегированного положения крупных землевладельцев, патерналистские меры по отношению к рабочему классу и крестьянству, а также элементы авторитаризма, включая реальную независимость исполнительной власти от парламента и возможность выборочных ограничений де­ятельности оппозиционных политических партий.

Но прививка авторитаризма к консервативной идее, при всей своей орга­ничности и практическом смысле, в долгосрочной перспективе, скорее, создава­ла проблемы, чем решала их. Авторитарный политический лидер не нуждается в постоянной партийной поддержке, и поэтому не склонен связывать себе руки. Авторитарный лидер, как это продемонстрировал во Франции Наполеон III, может позволить себе возвышаться над схваткой и смотреть свысока на партийные дряз­ги, и газетную полемику. Такую политику авторитарного лидерства без опоры на идеологическую традицию стали называть «бонапартизмом». Бисмарк преодолел соблазн бонапартизма и стал открыто позиционировать себя в качестве консервато­ра только к концу своей карьеры, но сформировать в Германии полноценную пра­вящую консервативную партию ему не удалось.

В Великобритании, где процесс политической модернизации к середине XIX века зашёл гораздо дальше, и смена партий у власти по результатам конкурент­ных выборов стала обычным делом, новый консервативный синтез приобрёл иные очертания. Трансформация британского консерватизма имела ряд общих черт с гер­манским сценарием. Решающую роль в этом процессе сыграл лидер консерваторов Бенджамин Дизраэли. Став уже в молодые годы довольно популярным писателем, он развивал в своих «социальных» романах доктрину «романтического консерватиз­ма». По мнению Б. Дизраэли, только отеческое попечение правящего класса во главе с монархом о нуждах простых тружеников способно преодолеть раскол страны на «две нации», провоцируемый ускоренным капиталистическим развитием. Он актив­но выступал против одобряемого либералами «Нового закона о бедных», согласно которому в 1834 г. была отменена система поддержки малоимущих на приходском уровне, а для нищих созданы работные дома, мало отличающиеся от тюрем. «Я по­лагаю, — заявил Б. Дизраэли, — что этот акт принес неприятностей стране больше, чем любой другой из известных. Это и нравственное преступление и политическая ошибка; он как бы сообщает всему миру, что в Англии нищета — преступление»[169].

Став членом парламента, Дизраэли решительно выступил на защиту протек­ционистских «хлебных законов» от атаки со стороны манчестерских либералов.

Оказавшись во главе кабинета министров, он отказался от протекционизма, в дей­ствительности не выгодного для преуспевающей британской индустрии, но после­довательно отстаивал синтез социального патернализма внутри страны и активной империалистической политики на международной арене. Всё это сопровождалось постоянными декларациями о необходимости сохранения традиционных британ­ских институтов и ценностей. Принципиально важным отличием британской вер­сии консерватизма от её континентальных аналогов стал акцент на необходимости широкой демократии. В этот период была радикально трансформирована внутрен­няя структура консервативной партии, усилена роль низовых партийных организа­ций, куда был открыт свободный доступ выходцам из социальных низов[170].

На этой основе консервативной партии удалось создать стабильную массовую базу и впоследствии превратиться в выразителя интересов британского среднего класса, сохранив аристократическую эстетику и традиционный лоск. Не удивитель­но, что именно в Великобритании, являющейся родиной консервативной идеоло­гии, получила наиболее эффективное практическое применение «линия Э. Берка». Британским консерватором удалось «сохранять и одновременно реформировать».

В целом европейский консерватизм в XIX столетии выдержал испытание усиливающейся политической конкуренцией и сформировал устойчивую идеологи­ческую парадигму. Ядро этой парадигмы составили ценности традиции и порядка, но на её дискурсивной периферии находилось место целому ряду других важных элементов, таких как социальная иерархия, религия, патернализм и национализм. Тем самым, были созданы необходимые предпосылки для сохранения места консер­вативной идеологии в числе важнейших идеологических традиций при завершении политической модернизации и переходе к конкурентной демократической политике.

Таким образом, на основании изучения формирования и эволюции консер­вативной идеологической парадигмы в XIX столетии мы приходим к следующим выводам:

— В результате реакции на события эпохи Великой французской революции в Европе сформировались предпосылки для трансформации системы традициона­листских политических воззрений в полноценную консервативную политическую идеологию.

— Консервативная идеология в конце XVIII — начале XIX века сформирова­лась в двух основных версиях: реформистского консерватизма Э. Берка и феодаль­но-аристократического консерватизма Ж. де Местра.

— В практической политике в Европе первой половины XIX века доминиро­вала феодально-аристократическая версия консервативной идеологии в виде «кон­сервативного легитимизма» К. фон Меттерниха, проявившегося в деятельности «Священного союза».

— Во второй половине XIX века аристократический консерватизм в Западной Европе пришёл в упадок, и был востребован реформистский консерватизм в вари­антах «национального консерватизма» О. фон Бисмарка в Германии и «социального консерватизма» Б. Дизраэли в Великобритании.

— В течение XIX столетия европейский консерватизм существовал в форме «автономной идеологии» в терминологии С. Хантингтона, сохраняя идейную пре­емственность и собственный дискурсивный аппарат, однако успешно адаптируясь к условиям различных стран и культур, а также сообразуясь с тенденциями социаль­но-экономического развития.

<< | >>
Источник: КАРИПОВ Балташ Нурмухамбетович. МОДЕЛИ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ В РОССИЙСКОМ ИДЕОЛОГИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ (вторая половина XIX — начало XX вв.). Диссертация, московский государственный университет ИМЕНИ М. В. ЛОМОНОСОВА.. 2016

Еще по теме § 2. Историческая эволюция классического консерватизма:

  1. 1.1 Историческая эволюция концепций маркетинга
  2. § 2. Неолиберализм и консерватизм
  3. Новый семейный консерватизм
  4. Политическая и правовая мысль русского консерватизма
  5. Политическая мобилизация сельского населения через состязание партий: консерватизм демократии
  6. Горохов А.А.. КОНСЕРВАТИЗМ В РОССИИ И ФОРМИРОВАНИЕ СИСТЕМЫ КОНСЕРВАТИВНЫХ ЦЕННОСТЕЙ В РУССКОЙ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА, 2015
  7. Батакова Алиса Андреевна. Проблемы исторического прошлого в отношениях Японии с государствами Восточной Азии (конец XX - начало XXI вв.). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук, 2017
  8. 2. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ И ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ
  9. ( 1. Историческое развитие, понятие, сущность и процессуальное значение обвинения. Исторический генезис обвинения и его связь с формой процесса
  10. Эволюция компаний Три этапа эволюции компаний
  11. 3.7. Классическая школа
  12. Классическая геополитика
  13. 1.3.Классическое направление менеджмента
  14. § 4. Классическое международное право
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -