<<
>>

ВВЕДЕНИЕ

В XIX в. в первобытных религиях видели две особенности, отделявшие всех их в целом от великих мировых религий. Первая состояла в том, что их вдохновителем был страх, другая — что они были неотделимы от представлений об осквернении и гигиене.
Практически все описания первобытных религий, оставленные миссионерами или путешественниками, полны рассказов о том, в каком постоянном ужасе и страхе живут их приверженцы. Их источник прослеживается до верований в ужасные напасти, обрушивающиеся на тех, кто случайно переходит некую запретную черту или создает что-то нечистое. И поскольку страх овладевает разумом, то можно принять страх для объяснения других особенностей 'первобытного мышления, в частности — представлений об осквернении. Ри- кёр подытоживает это так: La souillure е11е-тёше est & peine une representation et celle-ci est noyde dans une peur spdcifique qui bouche la rdflexion; avec la souillure nous entrons au regne de laTerreur (c. 31)1. Но антропологи, проникшие вглубь этих примитивных культур, не нашли там никаких следов страха. Эванс- Причард1 проводил исследование колдовства у племени азанда, которое произвело на него впечатление самого жизнерадостного и беззаботного во всем Судане. Чувство, которое испытывает азанда, обнаруживший, что на него напустили чары, — это вовсе не страх, но искреннее возмущение, вроде того, что почувствовали бы мы, обнаружив, что нас обокрали. Введение 23 Нуэры, глубоко религиозные люди, как следует из того же источника, к своему Богу относятся как к доброму другу. Одри Ричардс2, описывая обряды инициации девочек народа бемба, отмечает спокойное отношение участников. И эту историю можно продолжать. Антрополог ожидает увидеть, что ритуалы исполняются, по меньшей мере, с благоговением. И оказывается в роли агностика, осматривающего собор св. Петра, которого шокирует неуважительная болтовня взрослых и детей, скачущих по каменным плитам пола. Так что первобытный религиозный страх, так же^ как и идея о том, что~он сковывает сознание, представляется неверным путем к пониманию этих религий. Гигиена, напротив, оказывается очень прекрасным путем до тех пор, пока мы можем следовать этим путем, приглядываясь к себе самим. Как мы знаем, грязь — это по сути беспорядок. Абсолютной грязи не бывает: она видна ее носителю. Если мы сторонимся грязного, то это не из-за малодушия, страха или священного ужаса. Наши представления о болезнях также не объясняют всех особенностей нашего поведения, касающегося мытья или избегания грязи. Грязь восстает против порядка. Устранение ее — это не негативное действие, а позитивное стремление организовать окружающий мир. Лично я к беспорядку отношусь терпимо. Но я никогда не забуду как неуютно я почувствовала себя в одной ванной комнате, безупречно чистой, если говорить об отсутствии грязи или пятен. Она была устроена в старом доме, в пространстве, образованном простой установкой дверей на концах коридора между двумя лестничными площадками. Обстановка была оставлена нетронутой: гравюра с портрета Виноградова, книги, садовые инструменты, ряды резиновых сапог. Все это неплохо смотрелось в качестве коридора, но в качестве ванной производило довольно неприятное впечатление. И я, уделявшая так мало внимания внешней реальности, начала наконец-то понимать действия своих более чувствительных друзей.
Борясь с грязью, оклеивая комнаты обоями, украшая и обустраивая их, мы руководствуемся не желанием избежать болезни, мы позитивно перестраиваем свою среду, приводя ее в со гласие с представлением о ней. В нашем избегании грязного нет ничего от страха, ничего неразумного: это созидательное движение, попытка увязать форму и функцию, обеспечить единство опыта. Если таким образом обстоят дела с тем, как мы разделяем, приводим в порядок, чистим, то и очищение, и профилактику в первобытных обществах мы должны интерпретировать в том же ключе. В этой книге я пыталась показать, что ритуалы, связанные с чистым и нечистым, создают единство опыта. Они являются позитивной составляющей процесса религиозного примирения, и нет никаких оснований усматривать в них отклонения от центрального пути развития религии. Посредством их вырабатываю^сЯуИ публично демонстрируются символические образцы. Внутри этих образцов увязываются несвязанные элементы и бессвязный опыт приобретает значение. Идеи осквернения в общественной жизни работают на двух уровнях, один из которых преимущественно инструментальный, другой — экспрессивный.с другими реакциями на неоднозначность или на аномалию, я вовсе не пытаюсь возродить в измененном виде гипотезу XIX в. о страхе. Представления о заразном явно восходят к реакции на отклонение. Но это гораздо больше, чем беспокойство лабораторной крысы, внезапно обнаружившей, что привычный путь из лабиринта перекрыт. И больше, чем растерянность аквариумной рыбки, оказавшейся рядом с мутантом своего собственного вида. Исходное распознавание аномалии ведет к беспокойству и, затем, к подавлению или избеганию; это все правильно. Но мы должны найти более сильный организующий принцип, чтобы отдать должное сложным космологическим системам, которые стоят за символами осквернения. Человек, с рождения принадлежащий какой угодно культуре, склонен считать, что он только пассивно воспринимает представления своего мира о действующих в нем силах и опасностях, не замечая тех небольших изменений, которые он может в них привнести. Точно так же мы считаем, что всего лишь пассивно воспринимаем свой родной язык, и не замечаем своей сопричастности сдвигам, происходящим в нем за время нашей жизни. Антрополог рискует попасть в ту же ловушку, если видит в исследуемой им культуре давно устоявшуюся систему ценностей. В этой связи я определенно не считаю, что появление представлений о чистом и заразном предполагает наличие четких ментальных построений или жестких социальных институтов. Справедливо, возможно, обратное. Может показаться, что в культуре, особенно насыщенной организующими представлениями о заражении и очи щении, человек зажат в железных тисках категорий мышления, надежно защищенных правилами избегания и наказаниями. Может показаться, что для такого человека невозможно сбросить со своей мысли привычную рутину его культуры. Разве он в состоянии подняться над своим собственным мышлением и увидеть его ограниченность? И все же, если он этого сделать не в состоянии, то как можно сравнивать его религию с великими мировыми религиями? Чем больше мы узнаем о первобытных религиях, тем яснее становится, что в их символических структурах есть место для размышлений над великими тайнами религии и философии. Рассуждения о грязном включают и рассуждения о соотношении порядка и беспорядка, бытия и небытия, формы и бесформенности, жизни и смерти. Там, где представления о грязном высоко структурированы, их анализ выводит на темы такого уровня. Поэтому понимание правил чистоты, — это четкий выход на сравнительное религиоведение. Павлианские антитезы крови и воды, природы и благодати, свободы и необходимости, или ветхозаветный образ Божества, — все это может стать яснее, если использовать полинезийские или центрально-афри- канские интерпретации близких сюжетов.
<< | >>
Источник: МЕРИ ДУГЛАС. ЧИСТОТА И ОПАСНОСТЬ. АНАЛИЗ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ ОБ ОСКВЕРНЕНИИ И ТАБУ. 2000

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. Введение
  2. Введение в должность
  3. ВВЕДЕНИЕ
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. 2) Введение контрагента в заблуждение
  6. Эркки Калеви Асп. Введение в социологию., 1998
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. 12.1. Введение
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. ВВЕДЕНИЕ