<<
>>

4. Типы практицизма

Общественные науки переживают наряду с моральным "научный", политический и интеллектуальный кризисы. Попытки игнорировать этот факт являются одной из причин затяжного кризиса. Чтобы судить о проблематике и методах различных школ в социальной науке, мы должны разобраться в огромном многообразии окружающих нас политических ценностей и интеллектуальных задач, ибо мы не можем как следует поставить ни одну проблему, пока не установим чья это проблема.
То, что представляется проблемой одному, вовсе не является таковой для другого; это зависит от личного интереса и от того, насколько он осознан. Более того, возникает неразрешимая проблема: люди не всегда проявляют любопытство к тому, что составляет их интересы. Люди не столь рациональны, как иногда думают обществоведы. Все сказанное означает, что в своей работе исследователи человека и общества явно или неявно делают нравственный и политический выбор. 1. Работе в области общественных наук всегда сопутствуют оценки. История этих наук знает длинную вереницу доктринерских решений, многие из которых представляют собой попытку уйти от острых вопросов, но есть и хорошо аргументированные, затрагивающие самую суть дела воззрения на мир. Часто иерархию ценностей вообще не учитывают, а суммируют разрозненные или заимствуют готовые ответы, как это делается в прикладной социологии при использовании наемных технических исполнителей. Прикрываясь ценностной нейтральностью своих методик, социолог-прикладник не обходит проблему, а фактически перекладывает ее Решение на других. Несомненно, настоящий мастер интеллектуального труда будет стараться делать свою работу с полным сознанием содержащихся в ней допущений и скрытых установок, не Последнее место среди которых занимают соображения относительноее Моральной и политической значимости и для общества, в котором он работает, и для самой роли, которую он исполняет в этом обществе.
В настоящее время едва ли не общепринятым стало убеждение в том, что нельзя вывести оценочные суждения из фактических утверждений и определений основных понятий. Но это не значит, что такие утверждения и определения совершенно лишены оценочности. Легко заметить, что в большинстве исследований социальных проблем переплетены фактические ошибки, нечеткие определения понятий и предвзятость оценок. Только после логического анализа можно установить, присутствуетли в постановке конкретной проблемы какой-нибудь конфликт ценностей. Констатация наличия или отсутствия такого конфликта, а если он существует, то разграничение факта и ценности, является одной из первостепенных задач, решение которой часто берут на себя обществоведы. Логический анализ может вскрыть несовместимость ценностей при постановке какой-то одной цели, что быстро приведет к новой разработке проблемы, открывающей путь для ее решения. Например, если нельзя достичь новых ценностей, не принося в жертву старых, то, чтобы действовать, заинтересованная сторона должна определить, какие ценности представляют для нее наибольший интерес. Но, когда конфликтующие стороны отстаивают свои ценности стольжестко и последовательно, что конфликт нельзя решить ни путем логических доказательств, ни при обращении к фактам, тогда, по- видимому, разумный выход в этом деле невозможен. Мы должны определить значение и последствия достижения определенных ценностей, мы можем согласовать их друг с другом и уточнять их действительную приоритетность, мы можем подкрепить свои доводы фактами, но в конце концов все придется свести к суждениям и контрсуждениям, а затем нам останется только умолять или убеждать оппонентов. В конечном счете, моральные проблемы превращаются в проблемы власти, а окончательным средством, к которому прибегает власть, если до этого доходит дело, является насилие. Мы не можем выводить, — гласит знаменитое юмовское правило, - как нам должно поступать, из того, во что мы верим. Равным образом, нельзя делать выводы о том, какдолжны поступатьдругие, исходя из собственных убеждений о том, как бы поступили мы сами.
Но, если такой итог действительно приходится подводить, нам остается лишь бить по головам тех, кто с нами не согласен; можно надеяться, что такие исходы бывают редко. Однако, будучи настолько рассудительными, насколько это возможно, мы должны полагаться на здравый смысл. При выборе проблемы исследования ценности фигурируют в определенных ключевых понятиях, которые влияют и на определение пути их решения. Что касается основных понятий, то наша задача заключается в том, чтобы использовать как можно больше "ценностно-нейтральных" терминов, ивтоже время понимать и эксплицировать сохраняющееся в них ценностное содержание. Что касается выбора проблемы исследования, то при этом необходимо ясно осознатьте ценности, под влиянием которых сделан этот выбор, а затем всячески стараться избежать влияния на выработку решения собственных ценностных предпочтений, независимо от того, какую ценностную позицию занимает исследователь и к каким моральным и политическим последствиям может привести реализация этого решения. Между прочим, некоторые критики судят о работе обществоведов по тому, дают ли они мрачные прогнозы или вселяют радужные надежды, отрицательные или позитивно-конструктивные. Такие жизнерадостные моралисты жаждут ощутить душевный подъем, их переполняет счастьем малая толика горячего несгибаемого оптимизма, в котором они черпают силы, чтобы опять радостно двинуться вперед. Но мир, который мы стараемся понять, не всегда и не всем позволяет испытывать политический оптимизм и моральное удовлетворение, иначе говоря, обществоведу бываеттрудно разыгрывать из себя радостного идиота. Лично я отношусь к числу оптимистов, но должен признаться, что никогда не был способен признавать или отрицать существование чего-либо в зависимости от того, хорошо это или плохо. В то же время стенания по "конструктивной программе" и "обнадеживающим выводам" часто являются признаком неспособности воспринимать факты такими, какие они есть, сколь бы неприятны они ни были, - безотносительно к истинности или ложности научных утверждений и к оценке самой деятельности обществоведов.
Обществовед, который тратит свои силы на детальное исследование мельчайших сфер индивидуальной жизнедеятельности, не уходит в своей работе от политических конфликтов и столкновений. По крайней мере косвенно и в конечном счете он "принимает" рамки общества, в котором живет. Но никто из тех, кто полностью признает интеллектуальные задачи общественной науки не может принять структуру общества как данность. На самом деле его работа в том и состоит, чтобы выявить эту структуру и изучить ее как целое. Начало этой работы и есть результат оценочного суждения. А поскольку имеется так много фальсификаций американского общества, то простое нейтральное его описание часто воспринимается как "дикий натурализм". Конечно же, обществоведу не составит труда скрыть те ценности, которые он отстаивает, признает или подразумевает. Хорошо известно, что под рукой у него для этого всегда находится необъятный арсенал средств, поскольку значительная часть общественнонаучного жаргона, и в особенности социологического, возникла как результат странного манерного стремления кдемонстративной неангажированности. Каждый, кто посвящает свою жизнь изучению общества и публикации результатов этой работы, хочет он того или нет, сознает или не сознает, уже действует морально, а часто и политически значимым образом. Вопрос заключается в том, ясно ли он представляет себе это обстоятельство и готов ли к нему морально, или, скрывая его от себя и других, остается нравственно пассивным. Многие, и я бы сказал большинство обществоведов в Америке, волей или неволей оказались сегодня либералами. Как и следует ожидать, они больше всего боятся какой бы то ни было страстной убежденности. Именно этого, а не "научной объективности", на самом деле добиваются те, кто пеняет на "оценочные суждения". Преподавательскую деятельность, между прочим, я вовсе не приравниваю к сочинительству. Опубликованная книга становится общественным достоянием; если автор и несет какую-то ответственность перед читающей публикой, то она заключается лишь в том, чтобы сделать книгу как можно лучше, и в этом вопросе сам автор является высшим судьей.
На преподавателе лежит более серьезная ответственность. В некотором смысле студенты — подневольные люди и зависят от преподавателя, который, опять-таки в определенном смысле, является образцом для них. Его сверхзадача состоит в том, чтобы как можно полнее показать им самодисциплину умственного труда. Искусство обучать есть в значительной степени искусство думать вслух и при этом ясно выражать свои мысли. В книге писатель часто пытается убедить других в результатах своих размышлений; в аудитории преподаватель должен стараться показать другим, как человек мыслит, ивто же время продемонстрировать, какое замечательное чувство он испытывает, когда делает это хорошо. Далее, преподаватель должен, как мне кажется, ясно излагать допущения, факты, методы и выводы. Он должен ничего не утаивать, а прорабатывать материал медленно, шаг за шагом, и каждый раз давать весь набор моральных альтернатив и только после того делать собственный выбор. Писать так было бы жуткой глупостью и неслыханным самомнением. Вот почему самые яркие лекторы обычно не публикуются. Очень трудно быть оптимистом подобно Кеннету Боуддингу, который пишет: "Несмотря на все попытки наших позитивистов деидеологизировать науки о человеке, остается моральная наука". Но еще труднее не согласиться с высказыванием Лайонела Роббинса: "Не будет преувеличением сказать, что сейчас одна из главных опасностей цивилизации коренится в неспособности воспитанных на естественных науках умов увидеть разницу между экономикой и техникой "1. 1 Эти два высказывания цитируются по книге: Barzun J., GraffH. The modern researcher. New York: Harcourt, Brace, 1957. P. 217. 2. Само по себе такое положение не является поводом для огорчений и считается общепризнанным. Сегодня социальные исследования часто непосредственно используются армейскими генералами и социальными работниками, управляющими корпораций и тюремными надзирателями. Результаты исследований получают все более широкое бюрократическое применение, которое, несомненно, будет расширяться.
Кроме того, эти результаты и у обществоведов, и представителей других профессий находят идеологическое применение. На самом деле идеологический потенциал социальной науки неотделим от самого ее существования как социального факта. Каждое общество имеет представления о своей собственной природе, и, в частности, представления и лозунги, оправдывающее систему власти и способы ее отправления. Обществоведы заняты производством идей и представлений; последние то согласуются с преобладающими в обществе представлениями, то противоречат им, но всегда на них ориентируются. Разрабатываемые идеи обычно выполняют определенные функции. Когда ими оправдывают существующий порядок или приход новой влиятельной силы, то реальной власти придается авторитет. Когда в идеях содержится критика и разоблачения, общественное устройство и правительство теряют свой авторитет. Если разрабатываемые представления совершенно не касаются проблем власти и авторитета, они отвлекают внимание людей от структурных реалий общества. Такого рода использование науки вовсе не обязательно входит в намерения обществоведов. Я говорю об этом как о возможности, хотя, как правило, обществоведы приходят к осознанию политического значения своей работы. Если одни действительно не осознают этого, другие — в наш век идеологии - скорее всего, осознают. Спрос на идеологические обоснования существенно возрос хотя бы потому, что сформировались новые институты, имеющие огромную власть, но не обладающие легитимностью, потому что старые институты по-прежнему применяютустаревшие санкции. Властьсовременной корпорации, например, не получает автоматически своего оправдания в рамках унаследованных от восемнадцатого векалиберальных доктрин, которые образуют главную линию легитимации власти в Соединенных Штатах. Каждый интерес и каждая власть, каждая страсть и каждый предрассудок, ненависть и надежда находят идеологический аппарат, посредством которого они конкурируют с лозунгами и символами, доктринами и призывами, сформированными на основе других интересов. По мере расширения и ускорения массовых коммуникаций, их содержание становится все более банальным вследствие постоянного повторения одних и тех же сюжетов. Таким образом возникает постоянный спрос на новые лозунги, верования и идеологии. Было бы странно, если бы с расширением массовых коммуникаций и усилением интенсивности контактов между людьми, социологи сохраняли бы безразличие к запросам со стороны идеологического аппарата, а исследования не соответствовали им. Но независимо оттого, сознает или нет обществовед реальное положение дел, занимаясь своей работой, он в определенной мере выполняет некоторую бюрократическую и идеологическую роль. Более того, выполнение одной из этих ролей немедленно ведет к выполнению другой. Использование самых формализованных методик по заказу бюрократической организации легко приводит к оправданию решений, которые якобы принимались на основании результатов исследования. В свою очередь идеологическое использование результатов социологического исследования быстро вошло в арсенал бюрократических методов управления: сегодня легитимация власти, попытки подсластить горькие пилюли проводимого политического курса часто составляют сущность "управления персоналом" и "связей с общественностью". История показывает, что применение результатов обществоведения имело больше идеологический, чем бюрократический характер; такое положение сохраняется, пожалуй, и сейчас, хотя часто кажется, что это соотношение меняется. В значительной степени современные общественные науки обязаны своей идеологичностью тому, что сами они развивались как негласный спор с наследием Маркса, а также как осмысление вызова, брошенного социалистическими движениями и коммунистическими партиями. Классическая политическая экономия составляет главную идеологию капитализма как системы власти. Это обстоятельство часто "блистательно не понимают", даже когда современные советские публицисты ссылаются на наследие Маркса. То, что экономисты всегда упорно цеплялись за метафизику естественного права и моральную философию утилитаризма, ясно показала критика классической и неоклассической доктрин, осуществленная исторической и институциональной школами политической экономии. Но сами эти школы можно понятьтолько в соотнесении с консервативной, либеральной или радикальной "социальными философиями". Особенно начиная с 30-х годов, экономисты, став советниками правительств и корпораций, начали активно разрабатывать отчетливо ориентированные на политику методы управления и установили стандарты детальной экономической отчетности. Хотя не всегда явно, но весьма энергично экономическому анализу находили Идеологическое, равно как и бюрократическое применение. Неразбериху в экономической науке сегодня создают и разногласия по политическим вопросам, и по научным методам. В равной степени выдающиеся экономисты придерживаются диаметрально противоположных взглядов. Гардинер Мине, например, обвиняет своих коллег в том, что они находятся в плену у характерных для восемнадцатого века представлений о мелких разрозненных предприятиях, и ратует за новую модель экономики, в которой гигантские корпорации устанавливают и контролируют цены. С другой стороны, Василий Леонтьев обвиняет своих коллег в расколе на чистых теоретиков и собирателей фактов и развивает замысловатую схему "затраты-выпуск". В то же время Колин Кларк считает подробные схемы "бессмысленной тратой времени" и призывает экономистов задуматься над тем, какулучшитъ "материальное благосостояние человечества", требуя снижения налогов, тогда как Джон Гэлбрейт утверждает, что экономистам следует перестать интересоваться повышением материального благосостояния, что Америка уже достаточно богата и что дальнейшее наращивание производства — просто глупость. Он призывает своих коллег потребовать расширения сферы услуг и повышения налогов (имеется в виду налогообложение торговли)'. ' Сравните обзор взглядов экономистов в: Business Week. 1958. 2 August. P. 48. Даже демография, будучи статистической дисциплиной, оказалась втянутой в политический спор о фактах, начатый Томасом Мальтусом. Многие из этих проблем сейчас остро стоят в бывших колониальных странах, на примере которых мы обнаруживаем, что культурная антропология была глубоко пропитана практикой и духом колониализма. С либеральной или радикальной точек зрения экономические и политические проблемы этих стран в общем определяются как потребность в быстром экономическом развитии, в частности, в индустриализации и всем, что с ней связано. Антропологи в ходе этой дискуссии в общем выступают, как и прежние колониальные власти, с предостережениями о необходимости избежать потрясений и напряженности, которые в наши дни якобы едва ли не неизбежно сопровождают развитие слаборазвитых стран. Содержание и развитие культурной антропологии, конечно же, не следует "объяснять" фактами колониализма, хотя подобные факты в данном случае важны. Кроме того, эта дисциплина служащая либеральным и даже радикальным целям, когда подчеркивала самобытность народов примитивных обществ, социальную обусловленность человеческой психологии и вела пропаганду универсализма в самом западном обществе. Некоторые историки обнаруживают крайнее усердие в переписывании истории, чему едва ли можно найти иное объяснение, кроме служения идеологическим целям настоящего. Одним из недавних примеров является "переоценка" деловой жизни крупного и среднего бизнеса в эпоху, последовавшую за Гражданской войной. После тщательного изучения многих трудов по американской истории нескольких последнихдесятилетий мы вынуждены признать, что независимо от практики и идеалов исторической науки ее легко превратить в нудное переписывание национального или классового мифов. С тех пор как общественные науки стали предметом бюрократического использования, предпринимаются попытки, особенно после второй мировой войны, прославить "историческое значение Америки" и в этом прославлении некоторые ученые сумели поставить историю на службу консервативным умонастроениям и их духовным и финансовым покровителям. Политологов, особенно тех, кто занимается международными отношениями после второй мировой войны, никак нельзя обвинить в том, что в своем анализе политики Соединенных Штатов они решительно придерживаются оппозиционных взглядов. Наверно, профессор Нил Хьютон заходит слишком далеко, когда утверждает что "многое из того, что выдавалось за политическую науку, не шло дальше подстрочных примечаний с рационализаци-ями и дешевой апологетикой этой политики"1. Этот тезис нельзя оставить без самого тщательного рассмотрения. Также и на вопрос профессора Арнольда Рогоу "Что произошло с великими проблемами?"2 нельзя ответить, не осознав, что большая часть политологии последнего времени хотя и ничего не сделала для понимания важных политических реальностей, но зато вносила вклад в научные рукоплескания официальному политическому курсу и его провалам. 1 Речь на конференции Западной ассоциации политической науки. 1958.12 апреля. 2Rogow A. Whatever happened to the Great Issues? // American Political science Review. September. 1957. Все это я пишу не ради критики и не для того, чтобы доказать необъективность общественных наук. Я лишь хочу напомнить читателю, что общественные науки неизбежно связаны с бюрократической рутиной и идеологическими целями, что эта связь проявляется в разнообразии и неупорядоченности нынешних общественных наук и что их политическую подоплеку лучше обсуждать открыто, чем умалчивать о ней. 3. Во второй половине XIX века общественные науки в США были непосредственно связаны с реформистским движением и совершенствованием социальной жизни. "Движение за социальную науку", оформившееся в 1885 г. в "Американскую ассоциацию общественной науки" представляло собой характерную для конца XIX века попытку "применить науку" к решению социальных проблем, не прибегая к явным тактическим средствам политической деятельности. Короче говоря, это была попытка превратить жизненные проблемы и трудности людей низшего класса в предмет забот общественности из средних классов. К началу XX века это движение изжило себя. Оно утратило всякий радикализм реформистских идеологий среднего класса; его стремление к общему благополучию превратилось в узкоспециализированные виды социальной работы в рамках благотворительных, детских организаций, поддержки тюремной реформы. Но "Американская ассоциация общественной науки" породила ряд профессиональных ассоциаций, а впоследствии и академических общественно-научных дисциплин. Таким образом, от реформистской социологии среднего класса отпочковались, с одной стороны, учебные дисциплины, а с другой — более специфические и организованные виды деятельности, целью которых было общественное благополучие. Этот раскол, однако, не привел академические дисциплины к моральной нейтральности и научной стерильности. В Соединенных Штатах либерализм был и остается общим политическим знаменателем практически всего обществоведения, равно как и источником всей публичной риторики и идеологии. Этот широко признанный факт объясняют известными историческими условиями и, наверно, прежде всего отсутствием феодализма, то есть аристократического базиса для антикапиталистической элиты и интеллектуалов. Либерализм классической политической экономии, который до сих пор оказывает формирующее воздействие на взгляды влиятельных отрядов деловой элиты, не выходит из политического обихода; даже авторы наиболее изощренных экономических опусов сохраняют глубокую приверженность идее баланса или равновесия. Особое влияние либерализм оказал на социологию и политологию. В отличие от своих европейских предшественников, американские социологи более склонны браться за изучение какой-то одной эмпирической детали, одной проблемы жизнедеятельности людей в рамках определенного промежутка времени. Одним словом, они рассеивают свое внимание. В соответствии с "демократической теорией знания" они предполагали, что все факты созданы равными. Более того, они настаивали на том, что любое социальное явление обязательно должно иметь большое количество мельчайших причин. Эта, так сказать, "плюралистическая каузация" весьма удобна для либеральной политики "постепенных" реформ. Фактически идея о том, что причины социальных событий неизбежно многочисленны, фрагментарны и по отдельности ничтожны, легко укладывается в то, что можно назвать либеральным практицизмом1. 1 Ср. Mills Ch. The Professional Ideology of Social Pathologists // Ame-"can Journal of Sociology. September. 1943. Если истории американской социологии и присуща какая-то одна ориентация, то это, безусловно, склонность к разрозненным исследованиям, накоплению отдельных фактов и следованию догме о плюралистичности причин социальных явлений. В этом заключаются сущностные черты либерального практицизма как стиля социального исследования. Ибо, если каждая вещь обусловлена неисчислимыми "факторами", то нам лучше проявлять крайнюю осторожность в любом предпринимаемом нами практическом действии. Мы Должны учитывать множество деталей, а потому нам советуют довести начатую в одном маленьком ареале реформу и посмотреть, что получится, прежде чем браться за дальнейшее реформирование. И, конечно же, нам не следует бытьдогматиками и намечать слишком широкий план действий: в реку, где все взаимодействует со всем, мы должны входить, терпеливо осознавая, что нам еще не известно и, может быть, никогда не будет известно все многообразие действующих в ней причин. Исследуя непосредственную жизнедеятельность людей, мы должны учитывать множество маленьких причин; чтобы действовать разумно, каклюди практические, мы должны быть неторопливыми реформаторами, производя улучшения сначала в одной сфере жизнедеятельности, затем — в другой. Следует помнить афоризм: продвигайся осторожно — все не так просто. Если мы разобьем общество на мельчайшие "факторы", то для того, чтобы составить представление о чем-то конкретном, нам, естественно, потребуются всего лишь некоторые из них и мы никогда не сможем быть уверенными, что учли все. Подчеркивать лишь "органичность целого", упускать адекватные, обычно структурные по своему характеру, причины, и неисправимая манера ограничиваться синхронным изучением лишь одной ситуации — все это серьезно затрудняет понимание структуры status quo. Для сохранения равновесия нам, пожалуй, следует вспомнить, что существуют и другие подходы. Во-первых, разве не очевидно, что "принципиальный плюрализм", может быть, столь же догматичен, как и "принципиальный монизм"? Во-вторых, неужели изучая причины явлений, обязательно впадать в дурную бесконечность? Ведь при изучении социальной структуры мы пытаемся отыскать причины явлений, а отыскав их, установить те факторы, на которые политическое и административное воздействие даст шанс более разумно организовать жизнь людей. Однако "органической" метафизике либерального практицизма свойственно подчеркивать все, что стремится к гармонии и равновесию. Когда исследователь во всем видит "непрерывность", резкие изменения в плавном ходе событий и революционные потрясения, столь характерные для нашего времени, упускаются из виду, или рассматриваются как признак "патологии" и "плохой адаптивности". Формализм и априорное признание целостности скрываются за такими невинными терминами, как "нравы" или "общество", которые мешают разглядеть социальную структуру современного общества. Каковы причины фрагментарности либерального практицизма? К чему эта социология отдельных сфер жизнедеятельности? Быть может, деление на факультеты помогает обществоведам находить проблемы для исследований. Похоже, социологи весьма озабоченны тем, что представители старых социальных наук с неохотой уступают им место под солнцем. Наверно, подобно Огюсту Конту и таким "Высоким" теоретикам, как Толкотт Парсонс, социологи хотят иметь свое собственное поле деятельности, совершенно отличное от экономики и политологии. Но я не думаю, что стремлением укрыться за междисциплинарными барьерами во внутриакадемической борьбе или недостатком способностей можно адекватно и исчерпывающе объяснить ползучий эмпиризм либерального практицизма с его отказом рассматривать проблемы социальной структуры. Посмотрите, для кого издано так много книг по социологии. Большинство "систематических" и "теоретических" работ по этой дисциплине написано преподавателями в виде учебников для учебных же целей. То, что социология во многих учебных заведениях в академической среде завоевывала себе право на существование в борьбе с другими дисциплинами, вероятно, увеличило потребность в по- добныхучебниках. Но существующие учебники организуютфакты, чтобы студенты их усваивали, а не для того, чтобы ученые, отталкиваясь от них, проводили исследования и делали новые открытия. Поэтому написание учебников быстро превратилось в механическое собирание фактов для иллюстрирования более или менее устоявшихся концепций. Эвристическим возможностям новых идей, взаимодействию идей и фактов, как правило, придают не слишком большое значение в процессе компоновки собранных фактиков в особый, принятый в учебниках порядок. Старые идеи, подкрапленные новыми фактами, зачастую оказываются важнее новых идей, от которых как раз и исходит угроза, что книжка не будет "допущена" в качестве учебного пособия в том или ином учебном заведении. Решая вопрос о Допуске, преподаватели выносят приговор тексту и, тем самым, задают себе критерии успеха. Да и кому охота на разработку принципиально новых лекций тратить уйму своего времени. Но кто те студенты, для которых пишутся книги? Это, главным образом, молодые люди из среднего класса, многие из них, особенно в учебных заведениях Среднего Запада, происходят из семей фермеров и мелких бизнесменов, они собираются статьлюдьми свободных профессий и менеджерами. Писать для них значит: работать для особой публики, для нового поколения среднего класса. Авторы и читатели, преподаватели и учащиеся имеют сходный социальный опыт. Корни, жизненные цели и преграды, которые могут встать у них на пути - все общее. Раньше практической социологией, изучавшей конкретную жизнедеятельность людей, проблемы политики редко ставились радикально. Либеральный практицизм склонен к аполитичности или своего рода демократическому оппортунизму. Когда его приверженцы касаются политики, ее "патологичность" закрепляется в таких терминах, как "антисоциальная направленность" или "коррупция". В других контекстах "политика" идентифицируется с нормальным функционированием политического status quo и легко смешивается с юриспруденцией и государственным управлением. Политический порядок редко оказывается предметом рассмотрения, а принимается в качестве абсолютно застывшей и отдаленной от жизни структуры. Либеральный практицизм полностью отвечает психологии людей, которые в силу своего положения в обществе обычно имеют официальный статус и работают с потоком отдельных индивидуальных случаев. Судьям, социальным работникам, психиатрам, учителям, реформаторам местного масштаба легче мыслить в рамках конкретной ситуации. Их кругозор не идет дальше установленных стандартов. У них формируется профессиональная неспособность абстрагироваться от конкретики. Их опыт и точки зрения на общество весьма схожи и слишком гомогенны, чтобы допустить противоборство идей и мнений, необходимое для построения целостной картины действительности. Либеральный практицизм - это морализирующая социология повседневности. Понятие "культурного отставания" целиком относится к этому "утопически"-прогрессивному стилю мышления. Подобные идеи предполагают потребность что-то изменить с тем, чтобы изучаемый объект "привести в соответствие" с уровнем прогрессивной технологии. Все, в чем видится "отставание", существует в настоящем, но причины помешаются в прошлое. Таким образом, суждения о несоответствии оказываются на поверку суждениями о временной последовательности событий. В оценочных суждениях о неравномерности "прогресса" понятие "культурного отставания особенно в ходу у тех, кто пребываете оптимистически-либеральном наклонении; оно сообщает им, какие изменения "назрели": то естьдолжны были произойти, но не произошли. Оно сообщает, где прогресс свершился, а где дело обстоит не столь успешно, распознать патологическое "отставание", конечно, затруднительно из-за особенностей его исторического облика, а также из-за узости программ, топорно сформулированных псевдообъективными фразами о "назревшей необходимости". Обозначить проблему в терминах "культурного отставания" -значит маскировать оценочное суждение. При этом важно ответить на вопрос, какого рода оценки склонен делать деятельный либерал? Идея об общем отставании "институтов" от "технологий" и "науки" весьма популярна. В ней содержится позитивная оценка "Науки" и признается необходимостьупорядоченных прогрессивных изменений. Иными словами, это либеральное продолжение Просвещения с его всеобъемлющим рационализмом, мессианством и очевидной политической наивностью в своем общем восхищении естественными науками как образцом мышления и действия, с отождествлением времени и прогресса. Понятие прогресса в американские колледжи было внесено во времена господства шотландской моральной философии. Со времен Гражданской войны вплотьдо того времени, которое еще помнит нынешнее поколение, городской средний класс в Америке частично состоял из людей, чей бизнес расширялся, кто завоевывал средства производства вместе с политической властью и социальным престижем. Многие работающие в системе образования социологи старшего поколения либо вышли из этого переживающего подъем социального слоя, либо активно примкнули к нему. Их студенты и ученики — их аудитория — стали продуктом этого слоя. Понятие прогресса, как неоднократно отмечалось, обычно созвучно мыслям тех, кто поднимается по шкале дохода и социального положения. Те, кто употребляет понятие "культурного отставания", обычно не изучают позиции заинтересованных групп и принимающих решения лиц, которые в различных сферахжизнедеятельности общества могут "отставать" в силу неодинаковой "изменчивости". Но сравнениюсдругими сферами часто "отстает" именно технология. Таким было положение в тридцатые годы, и во многом аналогичное состояние дел сохраняется до сих пор, например, в ведении домашнего хозяйства и в пользовании индивидуальным транспортом. В отличие от принятого многими социологами употребления понятия "отставание", Торстейн Веблен интерпретировал его в контексте структурного противоречия между промышленностью и бизнесом. Он задался вопросом: где с наибольшей остротой дает о себе знать "отставание"? Веблен попытался понять, как профессиональная ограниченность бизнесменов, действующих в соответствии с предпринимательскими канонами, приводит к существенному снижению производства и производительности труда. Кроме того, он в определенной степени понял роль прибыли в системе частной собственности, но почти не касался проблем некачественного производства. Его самое большое достижение заключается в обнаружении структурной механики "отставания". Междутем, многие социологи совершенно не учитывают политический смысл термина "культурное отставание", так что он теряет всякую специфику и связь с социальной структурой — они обобщили определенную идею для того, чтобы применять ее ко всему, чему угодно. 4. Чтобы определить практические проблемы, необходимо производить оценки. Как правило, либеральные практицисты считают "проблемой": 1) все, что отклоняется от мелкобуржуазного образа жизни небольших городов; 2) все, что расходится с сельскими принципами стабильности и порядка; 3) все, что противоречит оптимистическим прогрессисте ким лозунгам "культурного отставания", и 4) все, что не соответствует принятому пониманию "социального прогресса". Но во многих отношениях суть либерального практицизма заключается в понятии "приспособления" и его противоположности — "неприспособления". За этим понятием обычно не кроется какой-то конкретный смысл, но довольно часто его содержание на самом деле оказывается пропагандой конформности тех норм и черт, которые отвечают идеалам среднего класса малых городов. Хотя определенные социальные и моральные элементы маскируются якобы нейтральным биологическим термином "адаптация", на деле этот термин тесно связан с такими откровенно социальными понятиями, как "существование" и "выживание". Биологическая метафора превратила "приспособление" в лишенное оценочного компонента универсальное Понятие. Но часто обнаруживается, что автор, употребляя его, исходит из тех целей и средств, которые приняты в малых территориальных сообществах. Многие авторы, которые предлагают наименее болезненные способы достижения привлекательных для среднего класса жизненных целей, обычно не задумываются, смогут ли конкретные неимущие группы и индивиды постичь этих целей без изменений институциональной структуры в целом. Идея приспособления сразу помещает нас, в частности, в такую социальную ситуацию, где, с одной стороны, имеется "общество", ас другой — "иммигрант-одиночка", который должен "приспособиться" к обществу. "Проблема иммигрантов" давно находится в центре социологической проблематики, а соответствующие понятия могут прекрасно стать частью общей модели для формулирования всех "проблем". На основе подробного изучения специфических иллюстраций неприспособляемости легко вывести тип личности, которую считают идеально "приспособившейся". Идеальный человек, который фигурирует в работах раннего поколения социологов и вообще в работах сторонников либерального практицизма, это "социализированный" человек. Часто это означает этическую противоположность "себялюбцу". Социализированный индивид думает о других и ведет себя дружелюбно; он не грустит и не хандрит, напротив, он в некотором роде экстраверт, активно участвует в повседневной жизни местного сообщества, способствует его умеренному "прогрессу". Он является членом определенных местных организаций, в работе которых участвует, посещает их собрания. Даже если он не является "душой общества", в округе его знают достаточно хорошо. К счастью, он разделяет принятые моральные нормы и вносит посильную лепту в поддержание пользующихся уважением институтов. Его отец и мать никогда не были в разводе; в его семье не было серьезных потрясений. Он достиг "успеха", пусть скромного, но у него небольшие амбиции. Такой человек не ломает голову над тем, что выходит за пределы прямой досягаемости, ибо он не "мечтатель". Как настоящий маленький человек, он не гонится за большими деньгами. Некоторые его добродетели столь абстрактны, что мы даже не можем толком сказать, что они значат. Но некоторые весьма конкретны, и тогда мы обнаруживаем, что Добродетели этого приспособившегося к своей ячейке человека соответствуют нормативным ожиданиям незаметного, независимого среднего класса, буквально воплощающего своей жизнью протестантские идеалы в малых городах Америки. Я готов согласиться, что этот славный мирок либерального практицизма должен где-то существовать, в противном случае его обязательно нужно было выдумать. Для такой выдумки, кажется нет лучшей категории людей, чем рядовые американские социологи последнего поколения, и нетдля нее более подходящей концепции, чем либеральный практицизм. 5. В течение последних нескольких десятилетий рядом со старым практицизмом возникла его новая разновидность, вернее, даже несколько разновидностей. Либерализм стал не столько реформистским движением, сколько участником управления социальной сферой в государстве благоденствия; социология утратила свой реформистский заряд; ее склонность к мелкотемью и плюралистической каузации обернулась охранительной направленностью в интересах корпораций, армии и государства. По мере возрастания роли бюрократического аппарата в экономических, политических и военных институтах изменился и смысл "практичности": теперь то, что признается отвечающим интересам этих господствующих институтов, считается "практичным"1. Пожалуй, школа "человеческих отношений в промышленности" послужит явным примером нового антилиберального практицизма2. 1 Даже на самой трактовке "социальных проблем" (которые являются, так сказать, академическим коньком либерального практицизма) отразился сдвиг от старого практицизма к новому. Учебные курсы по социальной дезорганизации сильно изменились по сравнению с теми, что читались ранее. Практицисты образца 1958 г. далеко продвинулись в понимании ценностей, с которыми они имеют дело. В политическом отношении данная область стала в значительной степени частью обшей идеологии и используется критически настроенными группами давления и административными пешками государства всеобщего благосостояния. 2 Подробный анализ "Школы Мэйо" содержится в статье: Mills Ch-The contribution of sociology to studies of industrial relations // Proceedings of First Annual Meeting of Industrial Relations Reasearch Association. Cleveland, Ohio, 1948. Если мы изучим все термины, которые употребляются "в литературе" данного направления по отношению к менеджерам и рабочим, то обнаружим, что о менеджерах чаще говорят в категориях "умный — неумный", "рациональный — нерациональный", «знающий - незнающий", в то время как о рабочих говорят в категориях "счастливый - несчастный", "эффективный - неэффективный", "высокоморальный - аморальный". Основное содержание рекомендаций этих ученых — эксплицитно выраженное и подразумеваемое — исчерпывается следующей формулой: чтобы сделать работника счастливым, эффективным и готовым к сотрудничеству, нам нужны умные, рациональные и знающие дело менеджеры. Разве не такова политическая формула человеческих отношений в промышленности? Если нет, то что еще в нее входит? Если она такова, то не свидетельствует ли она, говоря практически, о "психологизации" проблем производственных отношений? Не основывается ли она на классических формулах естественной гармонии интересов, которая сейчас, к несчастью, оказалась нарушенной из-за несовершенства человеческих взаимоотношений, происходящих от недальновидности менеджеров и достойной сожаления иррациональности рабочих? В какой степени рекомендации, полученные на основе анализа этих исследований, советуют менеджерам по персоналу сменить авторитарный стиль руководства и манипулирование подчиненными на лучшее их понимание и учет неформальной солидарности против аппарата управления и, таким образом, обеспечить эффективность руководства в более спокойной и менее конфликтной манере? Все эти вопросы оказываются в самом центре внимания благодаря Понятию "морального". Работа на современном промышленном предприятии - это работа в иерархической системе, где есть начальники, а следовательно, есть и подчиненные. Значительная часть работы стандартизована. Это значит, что для увеличения выпуска продукции труд каждого рабочего разбивается на отдельные однотипные операции. Если мы совместим обе черты — иерархичность производственной структуры и стандартизованность труда, - то станет очевидно, что Работа на современном промышленном предприятии требует дисциплины: быстрого и стереотипного подчинения начальству. Фактор власти, которого столь робко касаются эксперты в области человеческих отношений, таким образом, оказывается центральным для адекватного понимания проблем морали. Поскольку завод, это место, где выполняется работа и формируются социальные отношения, при определении морального климата мы должны учитывать как объективный, так и субъективный критерий. Субъективно благоприятный моральный климат означаетдобровольную готовность работников выполнять необходимую работу добросовестно и даже с удовольствием. Объективное значение, видимо, будет заключаться в том, чтобы работа была эффективной, осуществлялась в кратчайшие сроки, с наименьшими трудностями и при этом достигалась наименьшая себестоимость изделия. Соответственно, благоприятный моральный климат на современном американском заводе понимается как добровольное подчинение со стороны рабочего, результатом чего является такое выполнение текущей работы, которое получает высокую оценку руководителя. Сколь-нибудь четкая концептуализация морали в этом случае предполагает установление определенных ценностей в качестве критерия. Две ценности мы можем назвать: удовлетворенность рабочего и его самостоятельность в работе. Если посмотреть шире, мы вспомним о "морали" самоуправляющегося работника, который участвует в принятии решений относительно своего труда и счастлив делать это. Это неотчужденный человек Адама Смита и Джефферсона. Однако нужно помнить, что все необходимые предпосылки для того, чтобы можно было вообразить такого человека, превратились в совершенный абсурд с появлением крупных предприятий, на которых устанавливается иерархическая организация труда. Фактически классический социализм явился строго логическим продолжением классического либерализма применительно к условиям крупного машинного производства. Из либерализма логически выводился и другой тип "морали", фактически реализовавшийся в классических концепциях "рабочего контроля", в которых оформился образ неотчужденного человека в объективных условиях крупных производственных коллективов. В противоположность этим двум типам "морали" экспертами по человеческим отношениям рассматривается мораль такого работника, который, не имея никакой власти, все-таки остается довольным. Конечно, значительная часть людей подпадает под эту категорию, но дело состоит в том, что без изменения структуры власти никакое истинно коллективное производство или самоуправление невозможны. Планируемая экспертами по "человеческим отношениям" мораль — это мораль людей, которые будучи отчужденными, тем не менее подчиняются установленным сверху и конвенциональным ожиданиям. Исходя из того, что существующая структура промышленности не будет меняться, и что цели менеджеров совпадают сцелями всех и каждого, эксперты по "человеческим отношениям" не исследуют авторитарность структуры современной промышленности и роль рабочего в ней. Они определяют проблему морали в очень узких рамках и своими методиками стараются показать заказчикам- менеджерам, как они могут улучшить моральное состояние наемных работников внутри существующей структуры власти. Их задача - манипулирование. Они позволяют наемному работнику "спустить пар", не меняя структуру, в которой тому предстоит прожить всю свою трудовую жизнь. То, что открыли эти социологи, заключается в следующем: 1) внутри официальной властной структуры современного производства (формальной организации) существуют "статусные образования" ("неформальные организации"); 2) последние часто противостоят официальным властям и их действия направлены на защиту рабочих от произвола власти; 3) тем не менее, для поддержания эффективности работы и предотвращения "несоглашательских" тенденций (профсоюзы и рабочая солидарность), менеджерам не следует ломать эти образования, а, напротив, использовать их в своих собственных целях ("в интересах коллектива всей организации"); и 4) это можно делать, если признать подобные организации и изучать их деятельность для манипулирования входящими в них рабочими вместо того, чтобы авторитарно помыкать ими. Одним словом, эксперты в области человеческих отношений движутся в русле общей тенденции современного общества к рационализации и в интересах управленческой элиты1. 1 Конечно, не следует думать, будто в этой области исследований обществоведы не сделали ничего лучшего по сравнению со школой человеческих отношений в промышленности. Напротив, было выполнено много превосходных работ и еще больше выполняется сейчас. Среди них можно упомянуть, например, работы Чарлза Линдблома, Джона Дэнлэпа, Уильяма Форма, Делберта Миллера, Уилберта Мура, В. Л. Аллена, Сеймура Липсета, Росса Стагнера, Артура Корнхаузера, Уильяма Уайта, Роберта Дьюбина, Артура Росса. Одна из выдающихся идей общественной науки девятнадцатого века заключается в том, что в ходе эволюции современного капитализма происходят такие структурные изменения, при которых, с одной стороны, массы людей теряют всякую самостоятельность в определении своей жизни, а с другой, ими овладевают мятяжные настроения и завышенные требования. Соответственно прорисована и основная линия исторического развития: с распространением рационального сознания и расширением кругозора рабочий возвысится, в новом коллективном синтезе, от отчужденности к сознательности триумфально шествующего пролетариата. Карл Маркс совершенно правильно предсказал многие структурные изменения, но он ошибался относительно их психологических последствий. Теоретическая проблематика промышленной социологии, поскольку она подошла к политическому и интеллектуальному климаксу в концепции морали, заключается в исследовании различных типов отчуждения и нравов, с точки зрения структуры власти и ее значения для жизни отдельного рабочего. Для этого требуется рассмотреть, в какой степени психологические сдвиги отвечают произошедшим структурным изменениям, в каких случаях и почему это происходит. Эти направления весьма перспективны для научного исследования трудовой жизни современного человека. 6. Новый практицизм рождает новые представления об общественной науке и обществоведах. Появляются новые институции, в которых утверждается ограниченный практицизм: центры изучения социальных отношений в промышленности, исследовательские бюро университетов, соответствующие исследовательские отделы в корпорациях, в авиации и правительстве. Они не интересуются обездоленными, живущими на дне общества: трудными подростками, падшими женщинами, мигрирующими рабочими, не принявшими американский образ жизни иммигрантами. Напротив, эти учреждения делами и помыслами связаны с высшими слоями общества, в особенности, с просвещенными кругами управляющих компаниями и генералами, распоряжающимися солидным бюджетом. Впервые за всю историю социальных наук ученые вступают в профессиональные отношения с частными и официальными властями более высокого уровня, чем благотворительная организация или ответственный за социальное обеспечение муниципальный чиновник. Их позиция изменилась - с академической на бюрократическую, а публика — с участников реформаторскихдвижений на кружки принимающих решения лиц; поменялась и проблематика: раньше тему исследования выбирал ученый, теперь — его новый заказчик. Сами обществоведы становятся интеллектуально все менее мятежными и все более административно практичными. В целом принимая status quo, они склонны планировать свою работу, исходя из тех трудностей и злободневных проблем, какие перед собой ставят администраторы. Они изучают, как мы видели, неспокойных рабочих с низкими моральными качествами, менеджеров, которые "не понимают" искусства управления человеческими отношениями. Кроме того, они усердно служат коммерческим и корпоративным целям в информационной и рекламной индустрии. Этот новый практицизм является реакцией научно-педагогических кругов на резко возросший спрос в сфере управления на специалистов в области "человеческих отношений", и на новое идеологическое оправдание корпоративного бизнеса как системы власти. Спрос на работников и новую идеологию возник в результате таких изменений в американском обществе как рост влияния профсоюзов — конкурирующих центров лояльности граждан и общественной вражды к бизнесу - в периоды экономических спадов; как громадная концентрация власти в современных корпорациях; как разрастание государства благоденствия, общественное одобрение его деятельности и возросшее вмешательство в экономику. Подобные тенденции являются частью общего сдвига внутри мира большого бизнеса от, так сказать, экономического практицизма к политически изощренному консерватизму. Практические консерваторы с их утопическим представлением о капитализме laissez-faire, по существу, никогда не принимали профсоюзы как необходимую и полезную часть политической экономии. Они использовали любую возможность, чтобы расколоть или ограничить профсоюзы, публично прикрываясь лозунгом свободы частного присвоения здесь и сейчас. Эта незатейливая идея все еще остается доминирующей в сфере малого бизнеса, особенно среди розничных торговцев, а также порой в большом бизнесе. "Дженерал Моторе" и "Ю. С. Стил" чаще других крупных компаний выделяются своей "практичностью" твердого консерватизма. Исторически практический консерватизм основывается на том, что бизнесмены не чувствуют потребности в создании какой-то новой или более изощренной идеологии: содержание их идеологии всегда очень близко совпадает с широко распространенными и неоспариваемыми идеями. Когда появляются новые центры власти, еще не легитимные, еще не способные облачиться в символы законной власти, тогда возникает потребность в новых идеологиях, оправдывающих их действия. Появление изощренных консерваторов, которых отличает использование либеральных символов с консервативными целями, можно проследить по крайней мере с рубежа веков, когда исследователи и журналисты, объявив настоящий крестовый поход против бизнеса, раскапывали целые горы грязи. В атмосфере общего экономического кризиса и с принятием "закона Вагнера" они опять появились на сцене, а со времен второй мировой войны вновь стали набирать силу. В отличие от рядовых практиков правого толка изощренные консерваторы очень чутко улавливают политическую конъюнктуру для извлечения прибылей в экономике, где могущественные профсоюзы сталкиваются с комбинациями деловых интересов в рамках административной структуры разросшегося либерального государства. Они чутко улавливают потребность в новых символах оправдания своей власти в период, когда профсоюзы и государство соревнуются в борьбе за лояльность граждан, и в частности рабочих. Заинтересованность бизнесменов в новом типе практицизма кажется довольно ясной. Но каковы интересы профессоров? В отличие от бизнесменов их заботит не собственно денежное, управленческое или политическое выражение этого практицизма, которое для них может служить прежде всего другим целям, концентрирующимся, как я думаю, вокруг их "карьеры". Верно, что профессора благосклонно относятся к небольшим прибавкам кжалованью от исследовательской деятельности и консультирования. Они могут испытывать, а могут и не испытывать удовлетворение, помогая менеджерам получать от своих предприятий больше прибыли с меньшими усилиями; они могут испытывать, а могут и не испытывать мощный душевный подъем при возведении новой более приемлемой идеологии для могучего делового истеблишмента. Но в той степени, в какой они остаются представителями академической сферы, их интеллектуальные цели не обязательно ограничатся такого рода удовлетворением. Их участие в этих исследованиях является реакцией на новые возможности применить себя, появление которых связано с общим укрупнением и бюрократизацией бизнеса и правительства, с изменением в институциональных отношениях между корпорациями, правительством и профсоюзами. Эти изменения привели к повышению спроса на экспертов и, соответственно, к появлению новых возможностей для карьеры как вне, так и внутри университета. В ответ на запросы внешней среды высшие учебные заведения стали поставлять все больше якобы аполитичных специалистов. Для тех, кто остался в стенах университетов, стала доступна карьера нового типа, отличная от карьеры старомодного профессора. Ее можно назвать карьерой "предпринимателя нового типа". Люди типа такого "амбициозного консультанта" получили возможность делать свою карьеру в университете в результате престижа, который возникает даже за счет того, что они занимают невысокие посты за пределами университета. Кроме того, такой профессор получает возможность организовать в кампусе солидно финансируемый исследовательский институт, который обеспечивает сообщество преподавателей живыми контактами с деловыми людьми. На фоне более склонных к келейной жизни коллег такой предприниматель становится лидером в делах университета. Думаю, мы должны признать, что преподавательская деятельность в Америке редко приносила амбициозным людям полное Удовлетворение исключительно продвижением в академической сфере. Престиж этой профессии часто непропорционален связанным с ним материальным жертвам; оплата, а вместе с ней и стиль жизни, как правило, ничтожны, и неудовлетворенность многих преподавателей возрастает из-за осознания того, что они порой Намного превосходят тех людей, которым в других областях стал Доступен больший престиж и большая власть. Для таких обиженных судьбой профессоров новые направления в применении общественных наукдают хорошие возможности удовлетворить свое Желание поуправлять, не будучи, так сказать, деканом. Однако уже известно по опыту, что даже молодые и очень нетерпеливые, увлеченные новыми карьерными возможностями профессора, вырвавшись из академической колеи, могут угодить мягко говоря, в малоприятное место. Во всяком случае, есть основания выражать по этому поводу обеспокоенность, и новые академические предприниматели часто, похоже, просто не осознают, чего они хотят достичь. Складывается впечатление, что у них нет четких критериев, по которым можно было бы определить успех в достижении своих неясных целей. Не в этом ли кроется причина их возбужденной рассеянности? В целом академическое сообщество в Америке морально готово для того нового практицизма, в который оно вовлекается. И в самом университете, и за его пределами преподаватели становятся экспертами в административных машинах. Это несомненно сужает их внимание и диапазон политического мышления, которого можно было от них ожидать. Американские обществоведы в своей массе крайне редко шли, если вообще шли на явный политический ангажемент; склонность к исполнению технических ролей всегда усиливала аполитичность их взглядов, ограничивала (насколько возможно) их политическую активность и часто, от отсутствия упражнений, саму способность хотя бы в общих чертах уяснить политические проблемы. Это одна из причин, почему журнал исты гораздо более политически чутки и осведомлены, чем социологи, экономисты и, страшно сказать, политологи. Американская университетская система практически не дает политического образования; она не учит, как распознать, что происходит в общей борьбе за власть в современном обществе. Большинство обществоведов имеют мало контактов с оппозиционными секторами общества или не имеют их вовсе; нет левой прессы, с которой средний преподаватель мог бы вступать на протяжении своей карьеры в интеллектуально взаимообогащающие отношения. Нет такого движения, которое бы давало если не работу, то поддерживало бы престиж политических интеллектуалов; и академическое сообщество почти не имеет корней в рабочих кругах. Все это означает, что в ситуации, в которой находятся преподаватель и ученый в Америке, принятие нового практицизма не потребует от них идеологических сдвигов или измены политическим идеалам. Поэтому было бы наивно и неправильно говорить о том, что кто-то "продался", ибо, безусловно, такая резкая фраза быть уместной только в том случае, когда есть что продавать.
<< | >>
Источник: Миллс Чарльз Райт. Социологическое воображение// Пер. с англ. О. А. Оберемко. Под общей редакцией и с предисловием Г. С. Батыгина. - М.: Издательский Дом NOTA BENE. - 264 с.. 2001

Еще по теме 4. Типы практицизма:

  1. 4.4. О МЕТОДАХ УПРАВЛЕНИЯ ЧАСТНЫМ ХОЗЯЙСТВОМ В «ДОМОСТРОЕ»
  2. 7.1. СТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТСКОЙ УПРАВЛЕНЧЕСКОЙ МЫСЛИ в 20-е годы XX в.
  3. Проблемы социалистической партии компромисса
  4. 1. НАЧАЛЬНОЕ И СРЕДНЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ
  5. 1. ЛИТЕРАТУРА
  6. 3. НАУКА И ТЕХНИКА
  7. § 2. Партийно-политическое лидерство
  8. 3. Типология политических культур и субкультур
  9. Политическая культура - индикатор политической субъектности
  10. ИЗ ЛЕНИНСКОГО НАСЛЕДИЯ
  11. § 3. Классификация психологических методов (тестов) исследования личности
  12. 15.1.2. Развитие содержательной стороны курса криминалистики
  13. Гаэтано Моска
  14. 4. Типы практицизма
  15. 5. Бюрократический дух
  16. Социологический метод и проблема эволюции политических институтов у основоположников позитивизма