<<
>>

Глава 6 СИЛЫ И ОПАСНОСТИ

Известно, что беспорядок портит образец, но он также дает для него материал. Порядок предполагает ограничения: из всех возможных материалов производится некоторая ограниченная выборка и из всех возможных взаимосвязей используется только некоторый ограниченный набор.
Этим подразумевается, что беспорядок неограничен, в нем не реализован ни один образец, но его потенциал выработки образцов неопределенно велик. Поэтому, хотя мы и стремимся к порядку, мы не можем просто осудить беспорядок. Мы понимаем, что он разрушителен для существующих образцов, но мы также признаем его потенциал. Он символизирует одновременно и опасность, и силу. В ритуалах признаются потенциальные возможности беспорядка. В беспорядочных состояниях сознания, в снах;, в обмороках и в безумии, ритуалы пытаются найти те смлы и истины, которые не могут быть пблучены в результате осознанных действий. Силу, необходимую, для управления другими, и особую способность исцелять получают те, кто может на время выйти из-под контроля своего разума. Иногда какой-нибудь житель Андаманских островов покидает своих сородичей и блуждает в лесу как безумный. Когда он приходит в себя и возвращается к людям, он уже владеет тайным даром целительства (Radcliffe-Brown, 1933, с. 139). Такие представления встречаются повсеместно и неоднократно фиксировались исследователями. Вебстер в главе под названием Как стать магом (The Sociological Study of Magic) приводит множество примеров. Я сошлюсь также на пример эханзу, племени в центральной части Танза нии, которые одним из общепризнанных способов обретения необходимых для знахаря умений считают доведение себя до сумасшествия в лесу. Виржиния Эдам, занимавшаяся исследованием этого племени, рассказывала мне, что кульминационный момент их ритуального цикла приходится на ежегодные ритуалы, посвященные дождю. Если в ожидаемое время дождь не случается, эханзу подозревают в этом колдовское вмешательство.
Чтобы нейтрализовать колдовство, они берут дурачка и посылают его бродить в лесных зарослях. В процессе своих скитаний по лесу он бессознательно разрушает действие колдовских чар. В подобных представлениях содержится двойное обыгрывание неартикулированности._Во^первьіх, это проникновение в неупорядоченные области сознания. Во-вторых, это выход за рамки социального. Человек, возвращающиеся из таких недосягаемых областей, приносит с собой способности, недоступные тем, кто контролирует себя и контролируется обществом. Такое ритуальное взаимодействие артикулированных и неартикулированных форм чрезвычайно важно для того, чтобы понять природу нечистого. В ритуальной форме оно используется так, как если бы оно обладало достаточными силами для поддержания своего существования, и в любой момент от него можно было бы ожидать нападения. Бесформенному также приписываются различные силы, одни из которых опасны, а другие благоприятны. Мы видели, что скверное в книге Левит — это непонятные не- классифицируемые элементы, не вписывающиеся в структуру мироздания. Они не совместимы со святостью и благословением. Взаимодействие формы и бесформенности в ритуалах общества оказывается еще очевиднее. Рассмотрим сначала верования, касающиеся людей в маргинальных состояниях. Это те люди, которые так или иначе выпадают из упорядоченной структуры общества, которых нельзя никуда поместить. Они, возможно, не совершают ничего дурного с точки зрения морали, но их статус неопределен. Рассмотрим, например, еще нерожденного ребенка. Неясна его позиция ни в настоящем, ни в будущем. Поскольку никто не может сказать, каким будет его пол и удастся ли ему пережить опасности младенческого возраста. Часто он воспринимается одновременно и как подверженный различным опасностям, и как источник опасности. Леле рассматривают нерожденного ребенка и его мать как постоянно находящихся в опасности, но они также наделяют неродившегося ребенка капризным и дурным характером, представляющим угрозу для окружающих. Во время беременности женщина леле старается не приближаться к больным, поскольку близость ребенка, находящегося в ее животе, может вызвать усиление кашля или лихорадки.
У ньякьюса зафиксированы аналогичные представления. Считается, что количество зерна, к которому приближается беременная женщина, уменьшается, потому что находящийся в ней зародыш очень прожорлив и крадет его. Она не должна заговаривать с людьми, которые жнут или варят пнво, не сделав предварительно ритуального жеста доброй воли, чтобы отвратить опасность. Они говорят о зародыше, что он, «разинув пасть», набрасывается на пищу, и объясняют это тем, что «зерно, находящееся внутри* неизбежно враждует с «зерном, находящимся снаружи*. Ребенок в животе... сродни колдуну; он так и норовит испортить пищу как это сделали бы колдовские силы: пиво портится, и его вкус неприятен, ничего не растет, железо у кузнеца плохо куется, молоко становится плохим. Даже отец ребенка подвергается опасности на войне или на охоте беременностью своей жены (Wilson, с. 138—139). Леви-Брюль указывал на то, что менструальная кровь и выкидыш иногда сопровождаются подобными же представлениями. Маори рассматривают менструальную кровь как своего рода несостоявшееся человеческое существо. Если бы кровь не вытекла, она могла бы превратиться в человека, так что ей приписывается невозможный статус мертвого человека, который никогда не жил. Он упоминал также повсеместно встречающееся поверье о том, что до срока родившийся зародыш наделен злой душой, опасной для живущих (с. 390—396). Леви-Брюль не сделал общего вывода о том, что опасность связана с маргинальными состояниями, но ван Геннеп15 обладал большей социологической проницательностью. Он представлял общество как большой дом, в котором есть комнаты и коридоры, и переходы между ними опасны. Опасность заключена в переходном состоянии — просто потому, что это уже не то состояние, но ещё й йё другое, то есть оно неопреде- ленно. Тот, кто должен перейти из одного состояния в другое, сам находится в опасности и является источником опасности для окружающих. Эта опасность контролируется посредством ритуала, который проводит жесткую границу между ним и его прежним статусом, временно изолирует его "Я'затем публично утверждает его вступление в новый статус.
Опасен не только переход сам по себе, ритуалы отделения представляют собой наиболее опасную часть обряда. Нам так часто случалось читать о том, что мальчики умирают во время церемоний инициации, или что их сестрам и матерям приходится опасаться за их безопасность, или что в прежние времена они часто умирали, не выдержав тяжких испытаний, или от страха, или от обрушивавшихся на них сверхъестественных наказаний за дурные дела. Затем появились какие-то очень будничные описания действительно имевших место обрядов, которые настолько безопасны, что упоминание об угрожающих их участникам опасностях звучит как насмешка (Vansina, 1955). Но можно с уверенностью сказать, что все эти декларированные опасности выражают нечто важное, связанное с маргинальностью. Утверждение о том, что мальчики рискуют жизнью, означает именно то, что, выходя из формальной структуры и оказываясь в пограничном состоянии, они подвергаются воздействию силы, способной убить их или сделать их мужчинами. Тема смерти и возрождения несет в себе, разумеется, и другие символические функции: проходящие инициацию умирают для своей прошлой жизни и возрождаются для новой. Весь репертуар представлений, связанных с осквернением и очищением, используется для того, чтобы подчеркнуть серьезность происходящего и то, что ритуал в силах преобразовать человека, — это очевидно. В течение маргинального периода, отделяющего ритуальную смерть от ритуального возрождения, проходящие инициацию временно оказываются на положении изгнанников. Во время ритуала им нет места в обществе. Иногда они действительно уходят жить в какое-нибудь удаленное место. Но иногда они живут достаточно близко для того, чтобы могли происходить случайные контакты между ними и полноценными членами общества. В этом случае мы обнаруживаем, что они ведут себя как опасные уголовники. Они могут нападать, красть, грабить. Такое их поведение даже приветствуется. Антиобщественное поведение — подходящее выражение маргинальности их состояния (Webster, 1908, гл. III).
Находиться в пограничном состоянии — значит соприкасаться с опасностью и приближаться к источнику силы. То, что к возвращающимся инициируемым относятся так, как если бы они сами были наделены силой, горячей и опасной, требующей изоляции и времени, чтобы остыть, согласуется с логикой представлений о форме и бесформенности. Грязь, непристойности, беззакония настолько же символически релевантны для обрядов отделения, насколько это справедливо для всех других ритуальных выражений их состояния. Их можно винить за их дурное поведение не более, чем находящегося в животе зародыша за его злобу и жадность. По всей видимости, если у человека нет места в социальной системе, и, следовательно, он — существо маргинальное, все меры по предотвращению опасности должны приниматься другими. Сам он ничего не может поделать со своей ненормальной ситуацией. Это в общих чертах повторяет то, как мы сами воспринимаем людей в маргинальных состояниях, — в секулярном, а не в ритуальном контексте. Социальные работники, занимающиеся реабилитацией бывших заключенных, пишут о трудностях нахождения постоянной работы для таких людей — трудностях, возникающих из отношения к ним общества в целом. Человек, который провел какое-то время в заключении, неизбежно оказывается за рамками обычной социальной системы. Если не происходит какого-то ритуального включения его обратно в эту систему, которое позво лило бы четко определить его новую позицию, он остается в маргинальном состоянии, разделяя его с теми, кому так же приписываются такие качества, как ненадежность, необучаемость, — и все прочие социально осуждаемые вещи. Это же касается и тех, кто прошел через институты лечения душевных болезней. До тех пор, пока они остаются у себя дома, их необычное поведение не кажется неприемлемым. Но как только их формально классифицируют как ненормальных, то же самое поведение уже представляется нетерпимым. Отчет о выполнении одного канадского проекта 1951 г., имевшего целью изменить отношение к душевнобольным, показывает, что существует порог терпимости, обозначенный попаданием в психиатрическую клинику.
Если человек никогда не покидал общество и не оказывался в подобном маргинальном состоянии, окружающие спокойно терпят любые его эксцентрические выходки. Поведение, которое психиатр классифицировал бы как патологическое, обычно никого не смущает и вызывает реакцию типа «хорошенькие причуды», «во дает» или «чего только не бывает на свете». Но как только пациент помещается в психиатрическую клинику, терпимости больше нет. Поведение, которое прежде рассматривалось как нормальное настолько, что все предположения, высказываемые психиатром, воспринимались чрезвычайно враждебно, теперь уже рассматривается как ненормальное (цит. по Cumming). Так что социальные работники, работающие с душевнобольными, сталкиваются с той же самой проблемой реабилитации выходящих из клиники пациентов, что и общества помощи заключенным. Тот факт, что распространенные представления о бывших заключенных или помешанных имеют реальные основания, в данном случае не имеет значения. Более интересным представляется то, что маргинальный статус вызывает повсюду одни и те же реакции и что это сознательно отражено в ритуалах, связанных с маргинальностью. Чтобы составить карту сил и опасностей примитивного мира, нам нужно показать, как происходит взаимодействие формы и бесформенности. Очень часто идея силы основывается на представлении об обществе как о наборе форм, противостоящем окружающей его бесформенности. В формах заключается сила, другая сила скрыта в области неар- тикулированного, в маргинальных областях, запутанных линиях, за внешними границами. Если осквернение связывается с опасностью определенного типа, то чтобы понять его расположение в общей структуре мира опасностей, нам нужно иметь перечень всех возможных источников силы. В примитивной культуре физические причины несчастья не так значимы, как чье-то личное вмешательство, которое можно с этим несчастьем связать. Результаты получаются те же, что и во всем остальном мире: засуха остается засухой, голод голодом, эпидемии, болезни детей, немощь — большая часть этого опыта повсюду одна и та же. Но в каждой культуре выделяется особый набор закономерностей, определяющих из-за чего происходят все эти несчастья. Связи между людьми и случающимися несчастьями — это в основном личные связи. Так что наше перечисление сил должно идти в направлении классификации всех видов личного вмешательства в судьбы других людей. Духовные силы, которые могут высвобождаться в результате человеческих действий, можно грубо поделить на два класса — внутренние и внешние. Первые находятся в душе действующего агента — такие, как способность к сглазу или колдовская сила, дар ясновидения или пророческий дар. Вторые — это внешние символы, которые агент сознательно использует: заклинания, благословения, проклятия, чары и магические формулы. Чтобы высвободить эти духовные силы, необходимо действие. Это различение внутренних и внешних источников силы часто коррелирует с другим различением — между управляемыми и неуправляемыми силами. Согласно распространенным представлениям, внутренние психические силы не всегда намеренно направляются агентом. Он может вообще не знать, что он обладает ими или что они проявляют активность. Эти представления варьируют в разных местах. Например, Жанна д’Арк не знала, когда ее голоса заговорят с ней, не могла вызвать их по своему желанию, то, что она слышала от них, часто пугало ее, как и та це- почка событий, в результате которой она стала выполнять их волю. Азанде считают, что колдун необязательно знает, когда его колдовская сила активизируется, однако если его об этом предупредили, он может ее до определенной степени контролировать. В противоположность этому, маг не может произнести заклинание по ошибке: результат зависит от конкретного намерения. Чтобы отцовское проклятие возымело действие, его обычно надо произнести вслух. Куда можно отнести осквернение в этом противопоставлении управляемых и неуправляемых сил, души и символа? Насколько я понимаю, осквернение является источником опасности во всех этих подклассах, и разделение на преднамеренное, непреднамеренное, внутреннее и внешнее в данном случае нерелевантно. Его надо определять как-то иначе. Продолжая разбираться со вмешательством духовных сил, можно сказать, что есть и другая классификация, соответствующая социальным позициям тех, кто опасен, и тех, кто подвергается опасности. Некоторые силы действуют от лица социальной структуры: они защищают общество от тех, кто может нанести ему вред, и заключающаяся в этих силах опасность направлена против таких злоумышленников. Использование таких сил должно вызывать одобрение всех порядочных людей. Другие силы рассматриваются как угроза для общества, и их использование не одобряется; те, кто использует их — злодеи, их жертвы невиновны, и все порядочные люди будут стараться выследить и изловить подобных негодяев — чародеев, ведьм и колдунов. Это старое различение белой и черной магии. Совсем ли не связаны между собой эти две классификации? Я здесь предполагаю существование взаимосвязи между ними. В тех социальных системах, где безусловно признается власть авторитета, те, кто наделен этой властью, обладают совершенно определенной духовной силой, управляемой, осознанной, внешней и одобряемой — способностью благословлять или проклинать. В социальных системах, отводящих людям опасно неопределенные роли, люди наделяются неуправляемой, неосознанной, опасной и не- одобряемой силой — колдовскими способностями или дурным глазом. Иначе говоря, если социальная система в высокой степени артикулирована, я предполагаю, что следует ожидать, что в ней артикулированные силы будут сосредоточены во властных позициях; если же социальная система слабо артикулирована, следует ожидать, что неартикули- рованные силы будут сосредоточены в тех, кто является источником беспорядка. Я предполагаю, что противопоставление формы и окружающей бесформенности отражает распределение символических и психических сил: внешний символизм поддерживает эксплицитно выраженную социальную структуру, а внутренние, неоформленные психические силы угрожают ей с позиций неструктурирован- ности. Безусловно, что существование такой связи трудно проверить. С одной стороны, нельзя с уверенностью сказать, является ли социальная структура эксплицитной. Разумеется, люди всегда имеют некоторое представление о социальной структуре. Они согласуют свои действия с тем порядком и теми иерархиями, которые они в ней замечают, и постоянно стремятся навязать свое видение значимого для них участка структуры другим, действующим на той же сцене. Существование такого социального сознания настолько хорошо было показано Гофманом, что не стоит здесь в это углубляться. Нет ни одного предмета одежды, никакой еды, ничего, что используется в любых практических целях, что мы немедленно не постарались бы превратить в театральный реквизит, желая как можно лучше представить свои роли и сцену, на которой мы играем. Все, что мы делаем, исполнено смысла, ничто не свободно от осознанной символической нагруженности. Более того, ничто не ускользает от зрителей. Гофман использует структуру театрального действия, с ее разделением на актеров и зрителей, сцену и закулисное пространство, чтобы получить рамку для анализа повседневных ситуаций. Другим преимуществом театральной аналогии можно считать то, что драматическая структура предполагает временнбе де- ление. У нее есть начало, кульминация и завершение. По этой причине В. Тернер посчитал полезным ввести понятие социальной драмы для того, чтобы описать кластеры поведения, которые воспринимаются как оформленные в виде дискретных временных блоков (1957). Я уверена, что социологи еще долго будут использовать идею драмы для представления социальной структуры, но для наших целей достаточно будет заметить, что под социальной структурой я обычно понимаю не ту тотальную структуру, которая охватывает все аспекты всего общества во все моменты времени. Я имею в виду конкретные ситуации, в которых индивидуальные акторы сознают большую или меньшую степень включенности. В таких ситуациях они ведут себя так, как если бы они перемещались в рамках заданных структурных позиций по отношению к позициям других и как если бы они выбирали между заданными вариантами возможных отношений. Их чувство формы направляет их поведение, подсказывает им, как следует оценивать свои желания, допускает одни из них и подавляет другие. Любое локальное, индивидуальное видение социальной системы совсем необязательно будет согласоваться с тем, как представляет ее социолог. В дальнейшем, когда речь будет идти о социальной структуре, иногда я буду иметь в виду основные контуры, родословные линии и иерархическую организацию кровнородственных групп, или порядок старшинства и иерархию районов, отношения между знатью и простыми людьми. В других случаях речь пойдет о небольших подструктурах, которые в свою очередь устроены наподобие матрешек и содержат в себе другие структуры, заполняющие пустоту между несущими конструкциями основной структуры. Представляется, что в соответствующем контексте отдельные люди имеют представление обо всех этих структурах и об их относительной значимости. Их взгляды на то, какой именно уровень структуры релевантен в данный момент, не всегда совпадают; им известно, что существует проблема коммуникации, которая должна быть решена, если общество вообще возможно. Посредством обрядов, речи и жестов они посто янно прилагают усилия к тому, чтобы выразить и согласовать взгляды на то, что представляет собой релевантная социальная структура. И любое приписывание чему-либо опасности и силы — это составная часть таких попыток коммуникации и, следовательно, построения социальных форм. Мысль о том, что между явно выраженной властью и контролируемой духовной силой может существовать взаимосвязь, впервые пришла мне в голову при чтении статьи Лича10 в сборнике Переосмысливая антропологию. Развивая эту мысль, я пошла в несколько ином направлении. Он предполагает, что управляемая сила, способная приносить вред, часто оказывается сосредоточена в эксплицитно выраженных ключевых позициях в системе власти и противопоставляется бессознательной вредоносной силе, которая, по его мнению, таится в менее эксплицитных, неар- тикулированных о(уіастях того же самого общества. Его интересует, главным образом, противопоставление двух типов духовной силы, используемое параллельно противопоставляемым социальным ситуациям. Он представляет некоторые общества как совокупности внутренне структурированных систем, взаимодействующих между собой. Находясь в одной из таких систем, люди безусловно сознают ее структуру. Ее ключевые элементы поддерживаются верованиями в силы, поддающиеся контролю, которые сообщаются властным позициям. Например, у ньякюса вожди способны поражать своих врагов с помощью некоторой разновидности колдовских чар, насылая на них невидимых питонов. У талленси, ведущих родство по отцовской линии, отец человека имеет контролируемое соответствующим образом право использовать силу предков против него, а среди ведущих родство по материнской линии троб- рианцев считается, что авторитет дяди со стороны матери подкреплен сознательно контролируемыми заклинаниями и чарами. Это выглядит так, как если бы властные позиции были оснащены специальными пультами управления, которыми могут пользоваться те, кто достиг нужного места, чтобы обеспечить силовую поддержку системы в целом. Это хорошо вписывается в известную дюркгеймианскую аргументацию. Религиозные верования выражают знание общества о самом себе; социальная структура наделяется карающими силами, которые поддерживают ее существование. Это вполне очевидно. Но мне хотелось бы предположить, что те, кто занимают позиции в эксплицитной части социальной структуры, скорее всего будут наделены силой, поддающейся сознательному контролю, в противоположность тем, чьи роли менее эксплицитны и кто обычно наделяется бессознательной, неконтролируемой силой, угрожающей тем, кто занимает более определенные позиции. Первый пример, который приводит Лич, — это позиция жены у качинов. Соединяя в себе две силовых группы — группу своего мужа и группу своего брата, — ее роль имеет межструктурный характер, и ее считают бессознательным, невольным носителем колдовской силы. Аналогично, отец у матрилинейных тробриандеров и ашан- ти и брат матери у патрилинейных тикопиа и талеландов считаются невольными источниками опасности. Все они занимают соответствующие ниши в структуре общества в целом. Но с точки зрения одной из его внутренних подсистем, к которой они не принадлежат, но в которой вынуждены функционировать, они — чужаки. Они не вызывают подозрений в своей собственной системе и, возможно, сознательно используют какие-то силы в ее интересах. Возможно также, что их бессознательная вредоносная сила никогда не активизируется. Она может спокойно дремать все то время, пока они мирно живут в дальнем углу подсистемы, на соответствующем им месте, оставаясь, однако, чужаками. Но на практике такую роль трудно исполнять спокойно. Если что-то идет не так, если они возмущаются или грустят, то их двойственная принадлежность, их неопределенный статус в структуре, к которой они таким образом относятся, превращает их в угрозу для тех, кто включен в нее полностью. Опасно уже то, что недовольный человек занимает подобную промежуточную позицию, и конкретные намерения этого человека тут ни при чем. В этих случаях артикулированные, осознанные элементы социальной структуры вооружаются артикулированной и сознательно используемой силой, которая должна защищать систему; неартикулированные и неструктурированные области порождают бессознательную силу, которая побуждает всех остальных требовать уменьшения неоднозначности. Когда злые или несчастные люди, находящиеся в промежуточных позициях, обвиняются в колдовстве, это звучит как предупреждение привести их бунтарские настроения в соответствие с их действительным положением. Если бы удалось показать, что это достаточно общее явление, то колдовство, определяемое теперь как своего рода психическая сила, можно было бы определить и структурно. Тогда колдовством называлась бы антиобщественная психическая сила, которой наделяются индивиды, находящиеся в относительно неструктурированных областях общества, а обвинение в колдовстве рассматривалось бы как средство контроля того, что трудно контролировать практическими методами. Колдовство, таким образом, связывается с неструктурированностью. Колдуны оказываются социальным эквивалентом жуков и пауков, живущих в стенных трещинах и под обшивкой домов. Они вызывают страх и неприязнь, которые в иных ментальных структурах связываются с другими неопределенностями и противоречиями, и те силы, которые им приписываются, символизируют их неоднозначный и неартикулированный статус. Углубляясь дальше в этом рассуждения, мы можем обнаружить различные типы социальной неартикулирован- ности. До сих пор мы рассматривали таких колдунов и ведьм, у которых есть вполне определенная позиция в одной подсистеме и неопределенная — в другой, с которой, тем не менее, их связывают определенные обязательства. Они — легитимные чужаки. Жанна д’Арк может служить здесь великолепным прототипом: крестьянка при дворе, женщина в доспехах, посторонняя в военном совете; обвинение в том, что она ведьма, окончательно помещает ее в эту категорию. Но колдовство часто связывается и с социальными отношениями, неопределенными в ином смысле. Лучшим примером здесь могут послужить представления о колдов стве у азанде. Формальная структура их общества построена вокруг князей, их придворных, судов и армий, и их иерархия четко определена, начиная от княжеских наместников и местных правителей и кончая главами семейств. Политическая система предоставляет упорядоченное множество областей для конкуренции, так что простые люди не могут конкурировать со знатью, бедные с богатыми, мужчины с женщинами. Обвинения друг друга в колдовстве имеют место только в тех областях общества, которые политическая система не структурирует. Человек, одержавший победу над ближайшим соперником, может обвинить его в том, что он напускает на него чары из зависти, жены одного человека могут обвинять в колдовстве друг друга. Колдуны и ведьмы у азанде считаются опасными, но сами об этом не знают; их колдовская сила активизируется уже тем, что они испытывают недовольство или зависть. Обвинение в колдовстве имеет целью урегулировать ситуацию, защитив одного из соперников и осудив другого. Князья не могут быть колдунами, но они обвиняют друг друга в чародействе, подтверждая тем самым модель, которую я пытаюсь сформулировать. Другой тип бессознательной вредоносной силы, исходящей из неартикулированных областей социальной системы, можно проиллюстрировать на примере мандари, у которых землевладельческие кланы наращивают свое могущество тем, что набирают себе подданных-клиентов. Это те неудачники, которые по той или иной причине утратили права на свою собственную территорию и вынуждены искать защиты и покровительства на чужой территории. Они безземельны, подчиняются своему патрону, являющемуся членом землевладельческой группы, и зависят от него. Но их зависимость не полная. До какой-то — вполне ощутимой — степени статус и влияние самого патрона зависят от того, насколько верны ему его подданные. Если клиентов оказывается слишком много и они становятся слишком смелы, это может поставить под угрозу род их патрона. Эксплицитная социальная структура основывается на землевладельческих кланах. С точки зрения принадлежащих к ним людей, клиенты склонны к колдовству. Кол довская сила возникает из их зависти к патронам и действует без их ведома. Колдун не в состоянии себя контролировать, испытывать злость — это в его природе, от него исходит вредоносная сила. Не все клиенты колдуны, но есть известные роды, в которых это передается по наследству, и их боятся. Мы видим здесь людей, находящихся в промежуточных позициях властной структуры, которые рассматриваются как угроза тем, кто имеет более определенный статус. Поскольку они наделяются опасной, неконтролируемой силой, это может оправдать их подавление. Их можно обвинить в колдовстве и жестоко с ними разделаться без суда и следствия. Известен случай, когда члены семьи патрона просто развели большой костер и пригласили подозреваемого разделить с ними запеченного поросенка, а когда он пришел, связали его и бросили в костер. Таким образом, формальная структура землевладельческих родов укрепляется против относительно подвижной области, в которой находятся безземельные клиенты, претендующие на власть. Положение евреев в английском обществе напоминает положение клиентов у мандари. Представления о том, что они обладают зловещим, хотя и неопределимым, преимуществом в сфере коммерции, оправдывают их дискриминацию, — в то время как их действительная вина заключается в том, что они находятся за пределами формальной структуры христианства. Вероятно, можно выделить еще немало разновидностей социально неоднозначных или слабо определенных статусов, с которыми связывается непредкамеренное колдовство. Без особого труда можно собрать массу примеров. Нет необходимости говорить о том, что меня не интересуют верования вторичного характера, так же, как и недолговечные идеи, которые быстро распространяются и о которых вскоре забывают. Если бы рассматриваемая взаимосвязь была распространена настолько, чтобы можно было судить о доминирующих, постоянных формах духовных сил, это прояснило бы природу осквернения. Потому что, насколько я это понимаю, ритуально нечистое также происходит из взаимодействия формы и окружающей ее бесформенно сти. Опасность осквернения возникает тогда, когда форма оказывается под угрозой. Таким образом, мы могли бы описать триаду сил, ответственных за удачи и несчастья: во- первых, формальные силы, используемые людьми, олицетворяющими формальную структуру и действующими от имени этой формальной структуры; во-вторых, бесформенные силы, действующие через людей, занимающих промежуточные позиции; в-третьих, силы, ни с какими людьми не связанные, но заключенные в самой структуре, которая защищается от любых нарушений формы. Эта трехчастная схема исследования примитивных космологий наталкивается, к сожалению, на досадные исключения, которые слишком важны, чтобы от них можно было просто отмахнуться. Одна серьезная трудность связана с тем, что чародейство, которое представляет собой форму управляемой духовной силы, во многих уголках мира связывается с теми людьми, которые, согласно моей гипотезе, должны были бы наделяться бессознательной колдовской силой. Опасные личности, занимающие промежуточные позиции, противостоящие обществу, неодобряемые, старающиеся навредить ни в чем не повинным людям, — они не должны были бы сознательно пользоваться управляемой символической силой. Более того, существуют вожди и принцы, от которых исходит бессознательная, не зависящая от их желания сила, которая позволяет им видеть измену и поражать своих врагов, — и это те самые вожди, которые, по моей гипотезе, должны были бы довольствоваться эксплицитными, контролируемыми проявлениями этой силы. Так что взаимосвязь, которую я пыталась отследить, на самом деле не выдерживается. Однако, я не стану отказываться от этой идеи, не рассмотрев более пристально противоречащие случаи. Одна из трудностей обнаружения связи между социальной структурой и некоторой разновидностью мистической силы заключается в том, что обе сопоставляемые части сами по себе очень сложны. Не всегда легко удается распознать эксплицитную власть. Например, у леле власть очень слаба, и их социальная система включает множество пересекающихся мелких авторитетов, ни один из которых не располагает значительной властью с секулярной точки зрения. Многие из их формальных статусов подкреплены духовной силой, позволяющей проклинать или благословлять, для чего требуется произнести соответствующие слова и поплевать. Возможность проклинать и благословлять — это атрибут власти: отец, мать, брат матери, тетка, хозяин, глава деревенской общины и т. д. — все они могут проклясть. Отнюдь не каждый человек может претендовать на эту способность и пользоваться ею по своему усмотрению. Сын не может проклясть отца, и даже если попытается, это не сработает. Так что в этой модели соблюдается то общее правило, которое я пытаюсь вывести. Но если человек, имеющий право проклинать, воздержится от произнесения проклятия, считается, что не выплюнутая слюна у него во рту способна приносить вред. Вместо того, чтобы таить обиды, любой, испытывающий справедливое негодование, должен высказать его вслух и потребовать компенсацию, в противном случае слюна от его злых мыслей, начнет вредить исподтишка. В этих представлениях мы находим одновременно и управляемую, и неуправляемую духовную силу, приписываемую одному и тому же лицу в одной и той же ситуации. Но так как структура их властных позиций артикулирована очень слабо, этот пример едва ли может служить опровержением. Напротив, он предупреждает нас о том, что авторитет власти может быть очень ненадежен и с легкостью превращаться в ничто. Так что мы должны быть готовы к тому, чтобы развивать нашу гипотезу, уделяя больше внимания тому разнообразию форм, которые может принимать власть. Между невысказанными проклятиями леле и представлениями мандари о колдовстве можно обнаружить несколько сходных моментов. В обоих случаях есть связь с определенным статусом, в обоих случаях речь идет о силе психической, внутренней и бессознательной. Но невысказанное проклятие относится к одобряемым формам духовной силы, в то время как колдовство не одобряется. Если обнаруживается, что невысказанное проклятие начинает приносить вред, то его носитель получает компенсацию, а если обнаруживается колдовство, его носитель жестоко пресле дуется. Таким образом, невысказанное проклятие стоит на стороне власти: это следует из его связи с правом проклинать. Но в случае л еле, авторитет власти слаб, а в случае мандари — высок. Это предполагает, что для того, чтобы произвести обоснованную проверку нашей гипотезы, мы должны рассмотреть всю шкалу властных форм, на одном конце которой формальная власть совершенно отсутствует, а на другом представлена сильная секулярная власть. Я не берусь предсказывать распределение духовной власти в обоих этих крайних точках, поскольку там, где формальная власть отсутствует, моя гипотеза неприменима, а там, где власть жестко устанавливается секулярными средствами, она гораздо меньше нуждается в духовной и символической поддержке. В примитивном мире власть в любой момент может оказаться ненадежной. По этой причине мы должны принимать в расчет и возможные неудачи властей предержащих. Рассмотрим сперва тот случай, когда человек, занимающий властную позицию, злоупотребляет своей секуляр- ной властью. Если становится очевидным, что он действует неправильно и выходит за рамки своей роли, он лишается той духовной власти, которая связана с этой ролью. Тогда в структуре представлений должно быть соответствующее место, куда можно было бы поместить такого испортившегося человека. Он должен быть отнесен к разряду колдунов, использующих бессознательную, неправедную силу вместо сознательно контролируемой, которая должна быть направлена против нарушителей порядка. Потому что человек, злоупотребляющий властью, теряет легитимность и приравнивается к узурпаторам, злым демонам, становится помехой для жизни, мертвым грузом для социальной системы. Зачастую мы обнаруживаем это предсказанное превращение с теми опасными силами, которые, как считается, он задействует. В книге пророка Самуила Саул изображен как правитель, злоупотребляющий данной ему свыше властью. Когда он оказывается не в состоянии выполнять предписанную ему роль и теряет поддержку своих людей, харизма покидает его, и он становится подвержен приступам яро сти, депрессии и безумия. Так что когда Саул злоупотребляет своим положением, он утрачивает контроль над собой и становится опасен даже для своих друзей. Правитель с неподчиняющимся ему рассудком превращается в источник бессознательной опасности. Образ Саула согласуется с идеей о том, что сознательная духовная сила сконцентрирована в эксплицитно выраженной структуре, а бессознательная и неконтролируемая опасность концентрируется в тех, кто является врагом структуры. Другой пример сходного отношения к злоупотреблению властью можно найти в верованиях лугбара. Старейшины их родов наделяются особой силой, которая позволяет им использовать предков против младших сородичей, если те действуют вопреки широко понимаемым интересам рода. Здесь мы снова видим сознательно используемую и контролируемую силу, поддерживающую эксплицитную структуру. Но если старейшина подозревается в преследовании своих собственных эгоистических интересов, предки ни за что не станут его слушать и не предоставят свою силу в его распоряжение. Так что здесь мы имеем человека, который неподобающим образом пользуется властью, соответствующей его положению. Его легитимность ставится под сомнение, его необходимо сместить, и чтобы это сделать, противники обвиняют его в том, что он испорчен и что от него исходит колдовство — таинственная злая сила, действующая по ночам (Middleton). ТакоГ обвинение само по себе является средством для подтверждения и укрепления структуры. Оно позволяет связать вину с источником путаницы и неопределенности. Так что эти два примера согласуются между собой и подтверждают предположение, что сознательно используемая сила исходит из ключевых позиций структуры, а другая, опасная, сила — из ее темных и неясных областей. Другое дело — чародейство. Как разновидность вредоносной силы, использующей заклинания, слова, действия и физические предметы, оно может быть использовано только сознательно и намеренно. В той логике, которой мы следуем, чародейство должно бы связываться с теми, кто занимает ключевые позиции социальной структуры, — 6 - 232 именно постольку, поскольку оно сознательная и намеренная форма духовной силы. Но это не так. Чародейство встречается как в тех структурных промежутках, куда мы поместили колдовство, так и во властных позициях. На первый взгляд, это нарушает всю взаимосвязь артикулированных структур и сознательно используемой духовной силы. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что распределение чародейства согласуется с тем образцом власти, который связан с представлениями о чародействе. В некоторых обществах властные позиции открыты для конкуренции. Легитимность трудно установить, непросто поддерживать, и ее легко можно лишиться. В этих крайне подвижных политических системах можно предполагать особый тип представлений о духовной силе. Чародейство — это не то же самое, что проклятия или призывание предков, в том смысле, что в нем отсутствуют встроенные механизмы, предотвращающие злоупотребление. Например, в космологии лугбара доминирует идея о том, что предки являются хранителями ценностей рода; в космологии Израиля преобладало представление о справедливости Иеговы. В обоих случаях эти источники силы не оставляют возможностей для того, чтобы их можно было обмануть или злоупотребить ими. Если носитель власти использует эту силу не по назначению, он лишается духовной поддержки. В противоположность этому, чародейство по своей сути — это такая форме духовной силы, которой можно злоупотреблять. В культурах Центральной Африки, где распространены представления о чародействе, эта форма духовной силы существует в языке медицины. Доступ к ней свободен. Любой, кто затратит усилия на то, чтобы приобрести чародейскую силу, может пользоваться ею. Сама по себе она нейтральна с моральной и социальной точки зрения, и в ней не заложено никаких принципов, предотвращающих злоупотребление ею. Она действует по типу ex opere operate, одинаково эффективно в независимости от того, используют ли ее в добрых или в дурных целях. Если представление о духовной силе в такой культуре развивается на языке медицины, тот, кто злоупотребляет своим положением, и тот, кто находится в области структурного разрыва, имеют тот же доступ к духовной силе, что и родовые или деревенские старейшины. Следовательно, если чародейство доступно любому, кто хочет им воспользоваться, мы можем предположить, что позиции, связанные с политическим контролем, также открыты для конкуренции, и что в таких обществах отсутствуют четкие различения между легитимной властью, злоупотреблением властью и нелегитимным захватом власти. Представления о чародействе, встречающиеся в Центральной Африке, с запада на восток, от Конго до озера Ньяса, допускают, что злые духовные силы в чародействе общедоступны. Как правило, эти силы связываются с главами матрилинейных семей, и ожидается, что эти люди будут их использовать против внешних врагов. Но вполне возможно и то, что какой-нибудь старик обратит свои силы против своих сородичей, и если он недоволен или имеет плохой характер, то их смерть скорее всего будет приписана его действиям. Так что он рискует в любой момент быть свергнутым с небольшой высоты своего старшинства, быть разжалованным, изгнанным или подвергнуться испытанию ядом (Van Wing, с. 359—360, Kopytoff, с. 90). После чего кто-то из его соперников займет его положение и попытается исполнять свою роль более ответственно. Такие представления, как я пыталась это показать в своем исследовании леле, соответствуют социальной системе, в которой власть слабо определена и ее реальное влияние очень незначительно (1963). Марвик пишет о подобных же верованиях среди сива, что они имеют освобождающее значение, поскольку молодые люди с успехом могут обвинить в чародействе реакционно настроенного старика, занимающего позицию, ради которой ему самому однажды пришлось устранить с дороги кого-то из старших (1952). Если представления о чародействе действительно служат инструментом самопродвижения, они также оказываются причиной того, что это продвижение недолговечно и шатко. Тот факт, что любой может приложиться к чародейской силе и что она доступна для использования как против общества, так и ради него, дает основания еще для од ной классификации духовных сил. В Центральной Африке чародейство зачастую оказывается необходимым дополнением властных позиций. Брат матери непременно должен вл&деть чародейством, чтобы побеждать чары врагов и защищать своих сородичей. Эта сила — палка о двух концах, так как, если он будет пользоваться ею неразумно, он может быть уничтожен. Так что всегда есть возможность, и даже весьма вероятная, что человек, занимающий властную позицию, окажется не в состоянии соответствовать ей должным образом. Эти верования служат для контроля за тем, как используется секулярная власть. Если у сива или леле какой-нибудь вождь теряет популярность, представления о чародействе оставляют его подданным лазейку для того, чтобы от него избавиться. Сюда же я отношу и верования тивов, касающиеся Цав, силы, посредством которой в равной степени осуществляется как обоснование авторитета выдающихся старейшин рода (Во- hannan), так и контроль над ними. Таким образом, доступное всем чародейство представляет собой такую форму духовной силы, которая связывается с неудачей. В этой классификации колдовство и чародейство попадают в один разряд. В представлениях о колдовской силе есть склонность предполагать за ней неуспешное исполнение роли и отвечать на это карающими мерами, как мы видели это выше. Но колдовство предполагает плохое исполнение ролей, связанных с промежуточными позициями, в то время как чародейство касается неудачного исполнения официальных ролей. Вся схема взаимосвязей между духовными силами и социальной структурой приобретет бблыпую четкость, если мы будем различать силы, способствующие неудаче, и силы, способствующие успеху. Представления тевтонцев о Счастье, некоторые формы бараки17 или маны18 — это все верования, относящиеся к успеху, которые существуют параллельно вере в чародейство, сконцентрированной вокруг неудачи. Мана и мусульманская барака проистекают из официальных властных позиций вне зависимости от намерений того, кто эти позиции занимает. Это силы либо опасные для того, против кого они направлены, либо благотворные для добрых лю дей. Бывают такие вожди и принцы, источающие ману или бараку, одно соприкосновение с которыми — это уже благословение и удача, и личное присутствие которых способно переломить ход сражения. Но подобные силы не всегда-так хорошо ложатся на контуры социальной системы. Барака иногда может представлять собой свободно растекающуюся силу, действующую независимо от формального распределения власти в обществе и верности ее подданных. Если мы обнаруживаем, что свободное распространение этой неопасной заразы играет важную роль в верованиях какого-то народа, мы можем ожидать, что либо авторитет формальной власти очень слаб, либо эта власть нечетко определена, либо по той или иной причине, политическая структура нейтрализована так, что благословляющая сила не может исходить из ее ключевых позиции. Др. Льюис приводит пример несакрализованной социальной структуры. В Сомали на уровне представлений принято общее разделение власти на мирскую и духовную (1963). В секулярных отношениях власть достигается посредством боевой силы, сомали — народ воинственный и конкурентный. Политическая структура — это военная организация, где сильный всегда прав. Но в области религии сомали мусульмане, и они придерживаются мнения, что не подобает вести борьбу внутри мусульманского сообщества. Эти глубоко укорененные представления ведут к де- ритуализации социальной структуры, так что сомали не рассчитывают на то, что от ее представителей будет исходить священная сила или священная опасность. Религия представлена не воинами, а божьими людьми. Эти люди, ведущие святую жизнь, знатоки религии и права, выполняют функцию посредников между людьми в той же мере, в какой они являются посредниками между людьми и Богом. Они очень неохотно взаимодействуют с военизированной структурой общества. Как люди Господа, они наделены духовной силой. Отсюда следует, что сила лежащего на них благословения (барака) пропорциональна тому, насколько велико их отторжение мирской жизни и насколько они смиренны, бедны и слабы. Если эти доводы верны, она должны быть применены и к другим исламизированным народам, социальная организация которых базируется на насильственном внутреннем конфликте. Однако, марокканские берберы демонстрируют аналогичное распределение духовной силы, теологическое обоснование которого отсутствует. Профессор Гел- лнер рассказывал мне, что у берберов нет представления о том, что борьба внутри сообщества мусульман неправедна. Более того, общей чертой многих сегментированных конкурентных политических систем оказывается то, что вожди силовых структур наделяются в них гораздо меньшей духовной силой, чем какие-то другие люди, находящиеся в промежутках политической структуры. Сомалийские святые люди должны рассматриваться в одном ряду со жрецами святилища Земли у талленси и людьми Земли у нуэ- ров. Парадоксальное связывание спиритуальной силы с физически слабыми людьми объясняется скорее особенностями социальной структуры, чем местными учениями, используемыми для обоснования этого (См. Fortes & Evans- Pritchard, 1940, с. 22). Барака представляет собой что-то вроде колдовства наоборот. Это сила, которая не связана с формальной политической структурой, но растекается между ее сегментами. Обвинение в колдовстве используется для укрепления структуры, и люди, входящие в структуру, пытаются извлечь пользу из бараки. Так же, как и в случае с колдовством и чародейством, ее присутствие и сила устанавливаются эмпирически, post hoc. Колдуна или чародея можно распознать тогда, когда с кем-то, неугодным ему, случается несчастье. Несчастье указывает на то, что колдовство задействовано. А если известна непрязнь, она указывает на предполагаемого колдуна. Как правило, обвинение падает на того, кто пользуется славой скандалиста. Барака также определяется эмпирически, post hoc. Какая-нибудь невероятная, часто неожиданная удача говорит о ее присутствии (Westermarck, I, гл. II). Внимание приковывается к тому, кто имеет репутацию святого человека из-за своей набожности и учености. Так же, как и дурная слава колдуна еще больше укрепляется с каждым новым несчасть ем, обрушивающимся на его соседей, доброе имя святого подтверждается каждым новым случаем везения. По принципу снежного кома. Силы, способствующие неудаче, дают негативную обратную связь. Если их потенциальный носитель попытается прыгнуть выше головы, обвинение тут же поставит его на место. Боязнь быть обвиненным действует на каждого как термостат, предваряя возможные стычки. Это контролирующее устройство. Но в силах, способствующих успеху, заложена возможность позитивной обратной связи. Они могут накапливаться и накапливаться до тех пор, пока однажды не произойдет взрыв. Если колдовство иногда называют институциализированной завистью, то барака может быть институциализированным восхищением. По этой причине в системе, где действует принцип свободной конкуренции, она носит характер самоподтвержда- ющегося явления. Она концентрируется там, где ее и так много. Эмпирически определяемая по признаку успеха, она привлекает приверженцев и тем самым приобретает еще больший успех. «В действительности, люди становятся обладателями бараки тогда, когда их начинают считать таковыми» (Gellner, 1962). Я должна подчеркнуть, что не считаю бараку везде и всегда доступной для конкурирующих элементов в племенных социальных системах. Представления об этой силе чарьируют в зависимости от конкретной политической ситуации. В авторитарной системе она может исходить от носителей власти и подтверждать их существующий статус — на горе их противникам. Но потенциально она может быть направлена и на то, чтобы ставить под сомнение представления о власти и о том, что хорошо и что плохо, поскольку ее единственным подтверждением является успех. Обладатель бараки может не подчиняться тем моральным ограничениям, которым подчиняются все остальные (Westermarck, I, с. 198). Это же относится и к Счастью, и к мане. Они могут выступать на стороне установленной власти, так же как и на стороне ее противников. Раймонд Фирт пришел к заключению, что, по крайней мере, для тикопиа мана означает успех (1940). Мана у них служит выражением авторитета наследственных вождей. Фирт размышляет о том, может ли судьба династии оказаться под угрозой, если правление какого-то вождя будет несчастливым, и приходит к выводу (как потом оказалось, верному), что их власть достаточно сильна, чтобы выдержать подобную бурю. Одним из несомненных преимуществ занятий социологией в лабораторных условиях является то, что в этом случае можно спокойно рассматривать те вещи, которые на большей политической арене имели бы очень запутанный вид. Но в этом заключается и недостаток, — мы не имеем возможности наблюдать настоящие бури и потрясеия. В определенном смысле вся колониальная антропология осуществляется в лабораторных условиях. Если мана означает успех, эта концепция подходит для политического оппортунизма. Искусственные условия колониального мирного развития могли скрывать потенциальные конфликты и восстания, которые заключены в силах, способствующих успеху. Политический анализ нередко оказывался слабым местом антропологии. В качестве анализа политического строя преподносится некоторый эквивалент писаной конституции, свободный от всего наносного, не учитывающий конфликтов и не дающий серьезной оценки баланса сил. Интерпретация в этом случае неизбежно окажется неверной. Поэтому имеет смысл обратиться к доколониальному примеру. Для наших предков-тевтонцев Счастье, по-видимому, действовало также свободно в условиях конкурентных политических систем, подвижных и не слишком признающих наследственную власть, как и распространяющиеся под влиянием случая формы маны и бараки. Подобные представления могут сопровождать быстрые изменения в структуре зависимостей, в понимании того, что правильно и что неправильно. Я попыталась, насколько это возможно, подчеркнуть параллели между этими способствующими успеху силами и колдовством и чародейством, способствующими неудаче и способными действовать независимо от распределения власти. Другая параллель между силами успеха и колдов ством строится на том, что все они имеют непреднамеренный характер. Человек обнаруживает, что он наделен ба- ракой, столкнувшись с результатами ее действия. Многие могут быть благочестивы и жить за рамками военизированной системы, но лишь у немногих из них барака действительно велика. Мана также может выделяться совершенно бессознательно, хотя бы и антропологом, как это иронично замечает Раймонд Фирт, описывая случай, когда необычайно большой улов рыбы был приписан его мане. В норманских сагах переломные моменты действия очень часто связаны с тем, что герой внезапно находит свое Счастье или обнаруживает, что Счастье оставило его (Gronbech, т. I, гл. 4). Другой характеристикой силы, приносящей удачу, является то, что часто она распространяется наподобие инфекции. Она передается материально. Все, что соприкоснется с баракой, может получить бараку. Счастье отчасти также передавалось через родовые реликвии и сокровища. Если они переходили в новые руки, Счастье переходило вместе с ними. С этой точки зрения такие силы напоминают осквернение, когда опасность, с ним связанная, передается контактным путем. Но какими бы неконтролируемыми и непредсказуемыми ни были потенциальные результаты действия этих сил, обеспечивающих успех, они резко противостоят осквернению, так как безусловно направлены на поддержание существующей социальной системы. Подводя итоги можно сказать, что представления, наделяющие отдельных людей духовной силой, никогда не бывают независимы от доминирующих образцов социальной структуры или не связаны с ними. Там, где распространены представления о духовных силах, свободно растекающихся в непредсказуемом направлении, можно при ближайшем рассмотрении обнаружить согласованность. Распределение духовных сил вне зависимости от формальной организации социальной системы возможно лишь тогда, когда сама эта система практически лишена формальной структуры, когда легитимная власть чрезвычайно не устойчива или когда соперничающие сегменты акефаль- ной7 политической системы прибегают к помощи посредников. В этом случае основные претенденты на политическую власть вынуждены привлекать на свою сторону носителей свободно распространяющейся духовной силы. Так что несомненным представляется тот факт, что социальная система способна воспринимать энергию креативных сил, поддерживающих ее. Теперь пришло время определить, что такое осквернение. При условии, что все духовные силы — это часть социальной системы, они служат ее выражением, и на них основываются институты манипулирования ею. Это означает, что все силы вселенной в конечном счете завязаны на общество, поскольку перемены удачи так часто зависят от людей, занимающих те или иные социальные позиции. Но существуют и опасности другого рода, с которыми тоже надо считаться, которые могут возникать из-за сознательных или неосознанных действий людей, которые не являются частью человеческой психики и которые нельзя приобрести или постичь посредством инициации или специального обучения. Это силы, связанные с осквернением, которые относятся к самой структуре представлений и которые карают за символическое разъединение того, что должно быть вместе, или соединение того, что не должно соединяться. Из этого следует, что осквернение относится к опасностям такого типа, которые, как правило, не возникают там, где отсутствует четко определенная структура — космическая или социальная. Оскверняющий человек всегда неправ. Он либо сделал что-то не так, либо просто пересек какую-то черту, которую нельзя было пересекать, и этим нарушением высвободил силу, опасную для кого-то. В отличие от колдовства и чародейства, человек разделяет спос5бїгоств быть носителем осквернения с животными, поскольку источником осквернения не всегда оказываются люди. Осквернение может быть преднамеренным, но намерение никак не вли- яет на его результат, и обычно это происходит неумыш- леннд Это настолько близко, насколько я могу подойти к определению особого класса опасностей, которые не являются силами, заключенными в человеке, но которые могут высвобождаться в результате человеческих действий. Совершенно очевидно, что сила, опасная для легкомысленных людей, — это сила, относящаяся к структуре представлений, та сила, посредством которой эта структура должна себя защищать.
<< | >>
Источник: МЕРИ ДУГЛАС. ЧИСТОТА И ОПАСНОСТЬ. АНАЛИЗ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ ОБ ОСКВЕРНЕНИИ И ТАБУ. 2000

Еще по теме Глава 6 СИЛЫ И ОПАСНОСТИ:

  1. § 2. Понятие и принципы права международной безопасности
  2. § 1. Право международной безопасности: понятие и принципы
  3. § 2. Виды международной безопасности
  4. КОЛЛЕКТИВНЫЕ МЕРЫ ДЛЯ ПОДДЕРЖАНИЯ МИРА И БЕЗОПАСНОСТИ
  5. § 2. Органы управления в области безопасности
  6. Глава 3. Эволюция концепции безопасности на Среднем Востоке (Иран, Афганистан, Турция)
  7. ГЛАВА ПЕРВАЯ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ ЦЕЛИ США В ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОДЫ
  8. ГЛАВА ВТОРАЯ СОВЕТ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ: НАЧАЛО ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
  9. ГЛАВА 3. ПОДВИЖНИКИ СРЕДИ  НАС. ВЕРБАЛЬНАЯ МИФОЛОГИЗАЦИЯ ЛИЧНОСТИ (ВМЛ)
  10. Глава 2. Общественная опасность преступления
  11. Глава 2 Психология опасных заблуждений
  12. Глава 6 СИЛЫ И ОПАСНОСТИ
  13. Глава 7 ВНЕШНИЕ ГРАНИЦЫ
  14. Глава 8 ВНУТРЕННИЕ КОНТУРЫ
  15. Глава 9 СИСТЕМА В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ С СОБОЙ