<<
>>

8. О пользе истории

Общественная наука имеетдело с биографиями, историей и их пересечениями в социальных структурах. Эти три измерения — биография, история и общество — составляют систему координат для объективного изучения человека.
В этом заключается основа позиции, на которой я стою, подвергая критике современные школы в социологии, последователи которых отошли отданной классической традиции. Проблемы современности - в их число входит проблема самой человеческой природы — не могут быть адекватно сформулированы, если на практике не будет последовательно осуществляться идея о том, что история является стержнем обществоведения. Также должна быть признана необходимостьдальнейшего развития этой науки сучетом конкретно-исторических контекстов социологически обоснованной психологии человека. Обществовед не может обойтись без привлечения истории и без исторического осмысления психологических аспектов явлений для адекватной постановки тех проблем, которые должны в настоящее время задавать направление исследовательской работе! 1. Утомительные дискуссии о том, является ли история социальной наукой и следует ли считать ее таковой, не имеют существенного значения и не представляют никакого интереса. Очевидно, что вывод из подобных споров зависит от того, о каких историках и о каких обществоведах идет речь. Некоторые историки просто собирают якобы достоверные факты и стараются воздерживаться от "интерпретаций"; они занимаются, часто весьма плодотворно, отдельными фрагментами истории и, как кажется, не желают размещать свой предмет в каком бы то ни было широком контексте. Иные пребывают вне истории, затерявшись — часто не менее плодотворно — в трансисторических видениях неумолимого рока или Идущей славы. История как дисциплина не только побуждает к Уточнению деталей, но также вдохновляет исследователя расширить свой кругозор и увидеть поворотные события эпохи в развитии социальных структур.
Пожалуй, большинство историков занято "подтверждением фактов", необходимых для понимания исторической трансформации социальных институтов, а также их интерпретацией, выполненной, как правило, в повествовательной форме. Кроме того многие историки не стесняются обращаться в своих исследованиях к изучению всех сфер социальной жизни. Границы их исследований, таким образом, совпадают с границами обществоведения, хотя они могут специализироваться на политической истории, истории экономики или истории идей. В той мере, в какой историки изучаюттипы социальных институтов, они склонны сосредоточивать внимание на происходящих в них изменениях за определенный период времени, не обращаясь к сравнительному методу, тогда как многие обществоведы в изучении типов социальных институтов чаще обращаются к сравнительному анализу, чем историки. Но очевидно, что это различие касается лишь направления внимания и специализации в рамках общей задачи. Именно сегодня многие американские историки испытывают на себе сильное влияние концепций, проблем и методов различных социальных наук. Ж. Барзун и X. Графф не так давно предположили, что, может быть, "обществоведы постоянно вынуждают историков модернизовать свои методики" потому, что они "слишком заняты, чтобы изучать историю" и "не могут распознать необходимые данные, если они представлены в непривычной форме"1. 1 Вапип J., Grqffff. The modern researcher. New York: Harcourt, Brace, 1957. P. 221. Конечно, в любой исторической работе возникает больше методологических проблем, чем многие историки могли бы вообразить. Но некоторые из них действительно мечтают не столько о методе, сколько об эпистемологии, — что может привести к довольно странному уходу от исторической реальности. Влияние определенных версий "общественной науки" на историков зачастую оказывается плачевным, но это влияние все же не настолько велико, чтобы его нужно было долго здесь обсуждать. Основной задачей историка является точное описание фактов человеческой жизни, но на самом деле такая упрощенная постановка проблемы обманчива.
Историк воплощает в своей работе организованную память человечества, и эта память, письменная история, чрезвычайно изменчива. Она меняется, часто совершенно радикально, от одного поколения историков к другому — ине просто потому, что более поздние конкретные исследования вводят в оборот новые факты и документы. Она меняется также благодаря смене интересов и критериев, на основе которых производятся описания. Так формируются критерии отбора фактов из бесчисленного множества событий и, одновременно, их основные интерпретации. Историк не может избежать отбора фактов, хотя в его силах попытаться отрицать это, сохраняя ловкость и осторожность при собственных интерпретациях. Не нужно великолепных прозрений Джорджа Оруэлла, чтобы понять, как легко можно извратить историю в ходе ее беспрестанного переписывания. Оруэлловский "1984 год" показал это наглядно и, будем надеяться, основательно напугал некоторых наших коллег-историков. Все эти опасности исторического предприятия делают эту науку одной из наиболее теоретизированных гуманитарных дисциплин, из-за чего безмятежное неведение многих ученых производит еще более удручающее и тревожное впечатление. Я полагаю, что бывают периоды, когда главенствует одна жесткая и монолитная точка зрения, принимая которую как должную, историки могут не задумываться о многих других вещах. Но наше время не таково. Если у историков нет "теории", они, предоставляя материалы для написания истории, сами быть авторами не могут. Они в состоянии продолжать записывать, но не способны точно отразить события. Для выполнения этой задачи сегодня недостаточно все внимание уделять "фактам". Работы историков можно рассматривать как огромную картотеку, крайне необходимую для всех общественных наук, и я полагаю, что это верный и плодотворный взгляд. Иногда считают, что история как дисциплина включает все общественные науки, но так Думают лишь несколько заблуждающихся "гуманитариев". Наиболее Фундаментальной из всех прочих является идея, что каждая общественная наука, или, лучше сказать, каждое хорошо продуманное социальное исследование, требует исторической концептуализации и максимально полного использования исторических материалов.
Эту простую идею я и отстаиваю. Для начала мы, пожалуй, рассмотрим одно постоянное возражение против использования обществоведами исторических материалов. Утверждается, что такие материалы не настолько точны или что они недостаточно известны, чтобы можно было сравнивать их с более надежными, доступными и точными современными данными. Безусловно, подобное возражение указывает на весьма щекотливую проблему социального познания, но это верно только в том случае, если ограничить виды используемой в исследовании информации. Как я уже говорил, рассмотрение какой-либо конкретной проблемы должно определяться требованиями классического социального анализа, а не жесткими ограничениями избранного метода. Более того, это возражение уместно только для определенного круга проблем, и зачастую на него можно ответить: по многим вопросам адекватную информацию мы можем получить только о прошлом. Государственные и негосударственные тайны, усиление роли общественности — все это современные факты, которые, вне сомнения, необходимо принимать во внимание, когда мы судим о достоверности информации о прошлом и настоящем. Одним словом, это возражение является лишь очередной версией методологического самоограничения и часто сопутствует идеологии политически бездеятельного "ученого незнания". 2. По сравнению с вопросами о научности истории и как должны себя вести историки, более важен и более дискуссионен вопрос, являются ли сами социальные науки историческими дисциплинами. Для выполнения своих задач и даже для правильной их постановки, обществоведы должны использовать исторические материалы. Если не признавать трансисторическую теорию и теорию о внеисторической сущности человека в обществе, никакая общественная наука не может выйти за пределы истории. Вся социология достойна называться "исторической социологией". Она, как превосходно выразился Пол Суизи, пытается записывать "настоящее как историю". Существует несколько причин для такой тесной связи между историей и социологией. 1) Требуется более широкая постановка вопроса "Что объяснять?", которая обеспечивается только пониманием исторического многообразия типов человеческого общества.
То, что, например, на конкретный вопрос о соотношении между формами национализма и типами милитаризма нужно по- разному отвечать применительно к разным обществам и разным историческим периодам, означает необходимость переформулировать сам вопрос. Мы нуждаемся в многообразии предоставляемых историей фактов скорее для того, чтобы ставить социологические вопросы, нежели отвечать на них. Ответы или объяснения, которые мы могли бы предложить, часто, если не всегда, строятся на сравнении. Сравнение требуется для того, чтобы понять, каковы могут быть основные условия существования объекта, который мы исследуем, будь то формы рабства или трактовка преступлений в различных обществах, типы семьи, крестьянские общины или колхозы. Какое бы явление нас ни интересовало, мы должны наблюдать его в самых разнообразных обстоятельствах. В противном случае мы ограничимся плоским описанием. Для того чтобы преодолеть это, мы должны изучить все доступное многообразие социальных структур, как исторических, так и современных. Если мы не будем стремится к этому, что, конечно, не подразумевает исчерпание множества конкретных случаев, то наши утверждения не будут эмпирически адекватными. Ограничившись анализом нескольких признаков только одного общества, нельзя четко выявить действующие в нем закономерности и отношения. Исторические типажи составляют весьма важную часть наших изысканий и играют незаменимую роль в трактовке рассматриваемых событий. Исключить из исследований исторический материал — сведения о том, что люди сделали и какими стали, - было бы равносильно изучению процесса рождения без учета материнства. Если мы ограничиваемся примером одного какого-либо государства современного (обычно западного) общества, то у нас нет оснований надеяться, что сможем уловить многие подлинно фундаментальные различия между человеческими типами и общественными институтами. Эту общую истину можно конкретизировать применительно к общественной науке. Различным секторам одного общества часто присуще так много общих знаменателей веры, иерархии ценностей, институциональных форм, что сколь бы Детальным и педантичным ни было наше исследование, мы не Найдем действительно значимых различий среди людей и между институтами в один отдельно взятый момент отдельно взятого общества.
Фактически, синхронный срез одного общества часто подразумевает однородность, к которой, даже если суждения о ней истинны, необходимо подходить как кпроблеме. Ее нельзя, как это часто делается в современной исследовательской практике, свести к проблеме построения выборки или сформулировать как проблему в терминах "здесь" и "теперь". Общества, по-видимому, различаются разнообразием своих специфических явлений, а также, в более общем плане, по степени социальной однородности. Как заметил Моррис Гинзберг, если то, что мы изучаем, "демонстрирует существенные индивидуальные вариации внутри одного общества или в один исторический период, то установление реальных связей возможно, без выхода за пределы данного общества или периода"1. 1 Ginsbei-g M. Essays in sociology and social philosophy. Vol. II. London: Heinemann, 1956. P. 39. Часто это действительно так, но не настолько безапелляционно, чтобы принять без проверки. Для проверки обычно приходится предусматривать в исследованиях сравнение социальных структур. Полноценное сравнительное исследование требует привлечения всех имеющихся многообразных материалов. Проблему социальной однородности, если ее ограничить рамками современного массового или же рамками традиционного общества, нельзя правильно сформулировать и, тем более, должным образом решить без учета сравнительного изучения современных и прошлых обществ. Например, значение таких ключевых тем политической науки, как "общественность" и "общественное мнение" нельзя понять без подобной работы. Без расширения исследовательского горизонта мы часто обрекаем себя на получение поверхностных и ошибочных результатов. Не думаю, например, что кто- нибудь будет оспаривать утверждение о том, что политическая индифферентность является одним из главных фактов в политической жизни современных западных обществ. Однако в тех научных работах по "политической психологии избирателей", которые не опираются на исторический и сравнительный анализ, мы не находим даже классификации "избирателей", которая бы учитывала подобную индифферентность. На самом деле конкретно-историческую идею политической индифферентности и, тем более, ее смысл нельзя сформулировать в терминологии большинства исследований поведения избирателей. Одно и то же утверждение о "политической индифферентности" применительно к крестьянам доиндустриального и к человеку современного массового общества имеет неодинаковый смысл. Во- первых, значение политических институтов для образа жизни людей и условия их существования абсолютно различны в этих двух типах общества. Во-вторых, различны формальные возможности участия в политической жизни. И, в-третьих, ростожидания политического участия на протяжении всей истории буржуазной демократии современного Запада не всегда был характерен для доиндустриального мира. Чтобы понять "политическую индифферентность", объяснить ее, уловить ее смысл в современных обществах, необходимо учитывать совершенно разные типы и условия этой индифферентности, а для этого мы должны произвести сравнение исторических данных. 2) Внеисторические исследования тяготеют к статике или к разовому изучению ограниченных сфер повседневной жизнедеятельности. Этого и следует ожидать, так как большие структуры легче заметить, когда они находятся в процессе изменения. А изменения мы начинаем замечать только тогда, когда расширяем кругозор и охватываем достаточно большой исторический отрезок времени. Поэтому единственный способ понять взаимодействие между мельчайшими формами деятельности людей и более крупными структурами, выяснить, как факторы макроуровня влияют на ограниченные сферы повседневной жизни — это обратиться к историческим материалам. Чтобы определить структуру во всех значениях этого ключевого термина и адекватно сформулировать проблемы и трудности ограниченных условий повседневности, необходимо и на словах и наделе признать, что общественные науки мы воплощаем в жизнь как исторические дисциплины. Изучение истории не только увеличивает наши возможности Познания структуры общества. Мы не можем надеяться на понимание Даже отдельно взятого общества, даже в статике без использования исторического материала. Образ всякого общества — это конкретно-исторический образ. То, что Маркс называл "принципом исторической определенности", можно изложить следующим образом: любое данное общество должно быть понято в контексте того периода, в котором оно существует. Как бы ни определялся "период", общественные институты, идеологии, типы личностей, преобладающие в любой данный период, составляютуникальные феномены. Это не означает, что данный исторический тип нельзя сравнить с другими и что его можно постичь только интуитивно. Но это означает — и это уже вторая ссылка на приведенный выше принцип, — что в рамках одного исторического типа различные механизмы социальных изменений образуют определенное пространство взаимодействия. Именно эти механизмы, которые Карл Маннгейм вслед за Джоном Стюартом Миллем назвал "principia media", и хотят описать обществоведы, изучающие социальную структуру. Ранние теоретики обществоведения пытались сформулировать инвариантные законы общества — законы, которые бы имели силу для всех обществ подобно тому, как процедуры абстрагирования в физике позволили сформулировать законы, отсекающие несущественное для их действия качественное богатство "природы". По моему мнению, ни одному обществоведу не удалось установить какой-либо "закон", который был бы трансисторическим, действия которого можно было бы распространить за пределы конкретной структуры в конкретно-исторический период. Иначе "законы" превращаются в пустые абстракции или весьма туманные тавтологии. Единственный смысл "социальных законов" или даже "социальных закономерностей" — это, как мы могли убедиться, principia media, или, если угодно, конструктдля конкретной социальной структуры в конкретно-историческую эпоху. Нам неизвестны универсальные механизмы исторических изменений, ате механизмы, которые уже описаны, варьируются в различных социальных структурах. Исторические изменения касаются социальных структур общества и отношений между образующими их компонентами. Подобно тому, как существует разнообразие социальных структур, существует и разнообразие принципов исторических изменений. 3) Абсолютная необходимость знания истории того или иного общества для его понимания становится совершенно очевидной любому экономисту, политологу или социологу как только он покидает пределы развитого индустриального общества и исследует институты какой-нибудь иной социальной структуры - Ближнего Востока, Азии или Африки. При изучении "своей собственной страны" исследователь, сам того не замечая, уже погружен в ее историю, поскольку ее знание непосредственно присутствует в концепциях, с которыми он работает. Когда он расширяет рамки исследования и проводит сравнительный анализ, он начинает лучше видеть внутреннюю историческую обусловленность того, что он хочет понять, а не просто фиксирует "общий фон". В наше время проблемы западного общества почти неизбежно оказываются общемировыми проблемами. Пожалуй, одной из отличительных характеристик современной эпохи является то, что впервые в истории все разнообразные социальные миры находятся в тесном, быстром и очевидном взаимодействии. Исследователь должен заниматься сравнением этих миров и рассматривать взаимодействия между ними. Возможно поэтому некогда экзотическая заповедная зона антропологов теперь получила название "слаборазвитых стран" и включается в число объектов исследования экономистами, а также политологами и социологами. Вот почему наилучшие социологические исследования сегодня — это работы глобального и регионального масштаба. Сравнительные и исторические исследования очень тесно переплетаются. Нельзя понять политическую экономию слаборазвитых, коммунистических и капиталистических стран, рассматривая только их современное состояние, с помощью простых вневременных сравнений. Нужно расширить временные границы анализа. Чтобы понять и объяснить сегодняшнее состояние сравниваемых фактов, нужно знать исторические фазы и причины различий в скорости и направлении развития стран, а также причины препятствующие их развитию. Нужно знать, например, почему основанные в шестнадцатом и семнадцатом веках европейцами колонии в Северной Америке и Австралии стали со временем промышленно развитыми капиталистическими странами, а бывшие колонии в Индии, Латинской Америке и Африке остаются бедными, аграрными и отсталыми странами вплоть до конца двадцатого века. Таким образом, историческая точка зрения ведет к сравнительному исследованию обществ. Нельзя понять и объяснить основные фазы, через которые прошла или проходит та или иная западная страна, и современные ее очертания только в терминах своей собственной национальной истории. И не только потому, что в исторической реальности любая страна в своем развитии взаимодействует с другими странами. Я также имею в виду, что разум не может даже сформулировать исторические или социологические проблемы отдельно взятой социальной структуры без ее со- и противопоставления с социальными структурами других обществ. 4) Даже если наша работа не является собственно сравнительной и связана с каким-то узким сектором социальной структуры одной страны, нам необходимы исторические материалы. Только посредством абстрагирования, которое необязательно ведет к искажению социальной реальности, мы можем избежать негативного влияния на исследование некоторых острых моментов. В наших силах, конечно, конструировать моментальные картинки и даже панорамы, но в этом случае мы не придем ни к каким выводам. Если известно, что объект нашего исследования претерпевает изменения, то на самом простейшем описательном уровне мы обязаны спросить, каковы основные тренды этих изменений? И чтобы ответить на поставленный вопрос, по крайней мере, необходимо наметить два ориентира: "куда" и "откуда". Ответ может содержать формулировку долго- и краткосрочного тренда, что, конечно же, зависит от задач исследования. Но в работах любого масштаба обычно необходимы достаточно продолжительные тренды. Долгосрочные тренды нужны хотя бы для того, чтобы преодолеть исторический провинциализм — неявное допущение о том, что настоящее является своего рода независимым творением. Для того чтобы понять динамику изменений в современной социальной структуре, мы должны попытаться выделить долгосрочные тенденции развития ивих терминах ответить на вопрос: каков механизм тенденций, вызывающих изменения в социальной структуре общества? Задавая подобные вопросы, мы доведем рассмотрение трендов до кульминационной точки, которая связана с историческим переходом от одной эпохи к другой и с тем, что можно назвать структурой эпохи. Обществовед хочет понять природу современной эпохи, найти контуры ее структуры и выделить ее главные движущие силы. Каждая эпоха, если ее верно определить, является "полем исследования", которое дает возможность раскрыть присущую ей механику исторического процесса. Роль властвующих элит, например, в историческом процессе изменяется в зависимости от степени централизации институциональных средств принятия и выполнения решений. Концепция структуры и движущих сил "современной эпохи" также ее сущностных уникальных признаков является центральной, но часто непризнанной в общественных науках. Политологи изучают современное государство, экономисты - современный капитализм. Социологи, особенно в своей полемике с марксизмом, ставят множество проблем в терминах "сущностных черт нового времени", а антропологи применяют свои познавательные способности к современному миру в исследованиях дописьменных обществ. Пожалуй, наиболее классические проблемы современных общественных наук в политологии и экономике не в меньшей степени, чем в социологии, связаны с исторической интерпретацией довольно частного процесса — зарождения, формирования и состава городских промышленных обществ "Современного Запада", как правило, в противопоставлении с "Эрой феодализма". В обществоведении известно множество общеупотребимых понятий для обозначения исторического перехода от сельской общины феодальных времен к современному городскому обществу: "статус" и "договор" Г. Мэна, "общность" и "общество" Ф. Тенниса, "статус" и "класс" М. Вебера, "три стадии" А. Сен-Симона, "военное" и "промышленное" общества Г. Спенсера, "циркуляция элит" В. Парето, "первичные" и "вторичные группы" Ч. Кули, "механическая" и "органическая солидарность" Э. Дюркгейма, "народное" и "городское" Р. Редфилда, "священное" и "светское" Г. Беккера, "гарнизонное государство" и "торговое общество" Г. Лассуэлла, — все эти концепции, независимо от степени генерализации в употреблении, имеют конкретно-исторические корни. Даже тот, кто думает, будто он не касается истории, употребляя некоторые понятия исторических трендов, вносит в исследования и историчность, и даже трактовку определенного исторического периода. Именно в контексте повышенного внимания к облику и движущим силам "современной эпохи", к природе присущих ей кризисов нужно понимать стандартную для обществоведа озабоченность "трендами". Мы изучаем тренды, пытаясь заглянуть за события и осмыслить их. В таких исследованиях часто делаются попытки сосредоточить свое внимание на каждом тренде, забегая немного вперед, и, что еще более важно, увидеть все тренды вместе, как движущиеся части целостной структуры исторической эпохи. Конечно, с интеллектуальной точки зрения гораздо легче (а с политической — более благоразумно) рассматривать тренды отдельно и одномоментно, как будто они не связаны друг с другом, чем представить их все вместе. Для записного эмпирика, пишущего маленькие сбалансированные эссе о том и о сем, любая попытка "увидеть целое" часто представляется "крайним преувеличением". Попытки "увидеть целое" безусловно таят много опасностей интеллектуального плана. То, что одному видится как целое, другому представляется лишь частью, и иногда, при отсутствии синоптического зрения, попытка увидеть целое приводит лишь к сплошному описательству. Определение целого, конечно, может быть пристрастным, но я не думаю, что это пристрастие сильнее, чем при выборе легко выделяемой при наблюдении детали безо всякого представления о целом, ибо такой выбор всегда будетдвойственным. В исторически ориентированном исследовании мы, кроме того, часто склонны путать "предсказание" и "описание". Эти две операции не поддаются строгому разграничению и не являются единственными при рассмотрении трендов. Мы можем изучать треццы, пытаясь ответить на вопрос "куда мы идем?", и именно это обществоведы и пытаются делать. При этом мы пытаемся изучать историю, а не возвращаться в нее, отслеживать современные тренды, чтобы не впасть в "журналистику", и выверять будущее, не впадая в пророчество. Все это нелегко дается. Мы должны помнить, что имеем дело с историей, что она очень быстро изменяется и что существуют контртренды. И нам всегда приходится сочетать узость непосредственно переживаемого настоящего с обобщениями, необходимыми для раскрытия смысла конкретных трендов для эпохи в целом. Но, кроме того, обществовед пытается увидеть разные основные тренды вместе, то есть структурно, а не так, как они проявляются в отдельной сфере жизнедеятельности. Именно эта цель позволяет в исследовании трендов выходить на уровень понимания определенной исторической эпохи, что требует полного и искусного использования исторических материалов. 3. Есть еще один довольно распространенный сегодня способ "обращения к истории", наделе скорее ритуальный, чем преследующий содержательные цели. Я имею в виду короткие и скучные скетчи "по истории", которыми часто предваряются исследования современного общества, а также ad hoc процедуру, известную как "историческое объяснение". Такие "объяснения", опирающиеся на прошлое отдельной страны, редко бывают адекватными. По этому поводу необходимо отметить несколько моментов. Во-первых, признаем: изучение истории нам необходимо, чтобы преодолеть ее. Здесь я подразумеваю следующее: то, что часто принимается за исторические объяснения, лучше рассматривать как часть того, что еще надлежит уяснить. Вместо того, чтобы "объяснять" какое-то явление как "пережиток прошлого", мы должны поставить вопрос, почему оно сохранилось. Обычно находят разные ответы в зависимости от фаз, через которые прошел изучаемый феномен, и для каждой фазы можно попытаться установить, какую роль играл этот феномен, как и почему он перешел в свою следующую фазу. Во-вторых, в исследованиях современного общества, я думаю, очень важно прежде всего пытаться объяснить его признаки в терминах современных же функций. Это значит определить место этих признаков в целом и во взаимосвязи с другими признаками. Как только удается их определить, четко вычленить, поточнее выделить их компоненты, можно переходить к рассмотрению более или менее однородного и тем не менее исторического промежутка времени. В работах о личностных проблемах взрослых некоторые неофрейдисты — пожалуй, наиболее заметно это проявляется у К. Хорни - пришли, кажется, к сходным методам. К генетическим и биографическим причинам обращаются только тогда, когда исчерпывающе изучены наличные черты и свойства характера. Понятно, что по поводу этой же темы идет классический спор между Функциональной и исторической школой в антропологии. Одной из причин спора, по моему мнению, является то, что исторические объяснения" часто превращаются в консервативную идеологию: Институты эволюционировали в течение долгого времени, и поэтому не следует торопиться изменять их. Другая причина состоит в том, что историческое сознание довольно часто становится источником радикальной идеологии: институты по своей сути эфемерны, соответственно, конкретные институты не вечны и не "естественны" для человека, они тоже изменяются. Обе эти точки зрения часто опираются на особый род исторического детерминизма или даже исторической неизбежности, которые легко ведут к пассивной позиции и ошибочному пониманию роли человека в историческом процессе. Я не хочу заглушать в себе историческое чутье, ради обретения которого я упорно работал, но я также не хочу основываться в своих объяснениях на консервативном или радикальном употреблении понятия "историческая судьба". Я не принимаю "судьбу" как универсальную историческую категорию, о чем собираюсь поговорить позже. Итог моих рассуждений довольно противоречив, но если он верен, то это будет иметь большое значение. Я полагаю, что исторические периоды и общества различаются по тому, нужно ли для их понимания непосредственно обращаться к "историческим факторам" или нет. Историческая природа данного конкретного общества в данный период времени может быть такова, что "историческое прошлое" имеет лишь косвенное значение для его понимания. Совершенно ясно, что для того, чтобы понять медленно изменяющееся общество, застрявшее на века в замкнутом круге бедности, традиций, страданий и невежества, необходимо изучать его историческое прошлое и устойчивые исторические механизмы, приводящие кужасающей зависимости от собственной истории. Объяснение механизмов полного цикла, а также тех, которые действуют на каждой его фазе, требует очень глубокого исторического анализа. Но, например, Соединенные Штаты или государства Северной Европы и Австралия в настоящее время не застряли в железном цикле истории. Этот цикл не держит их мертвой хваткой, подобно миру пустыни у Ибн Хальдуна1. Всякая попытка понять динамично развивающиеся страны в связи с их прошлым, как мне кажется, 1 См.: Mahdi M. Ibn Khaldun's philosophy of history. London: George Alien and Unwin, 1957; Historical Essays. London: Macmillan, 1957. В этих публикациях содержатся исключительно глубокие комментарии, подготовленные X. Р. Тревором-Роупером. заканчивается неудачей, фактически оборачиваясь трансисторической бессмыслицей. Короче говоря,релевантностьисторш1 сама подчинена принципу исторической определенности. Конечно, о любом явлении ложно сказать, что оно "вышло из прошлого", но смысл этой фразы как раз и является проблематичным. В мире иногда происходят совершенно новые события, в некотором смысле история и повторяется, и не повторяется. Это зависит от того, историю какой социальной структуры и какой эпохи мы изучаем1. 1 Хочу сослаться на подтверждающее данный тезис рассуждение из превосходного описания исторических типов Уолтером Галенсоном: "Предельный доход от обработки старых земель остается небольшим... при отсутствии... необходимых новых материалов... Но это не является единственным оправданием, чтобы сосредоточиваться на более поздних событиях. Современное рабочее движение отличается от рабочего движения тридцатилетней давности не только количественно, но и качественно. До тридцатых годов оно было по своему характеру замкнутым на себя, его решения не имели большого влияния на экономику, и оно больше было занято своими узкими внутренними проблемами, чем проблемами национальной политики". (Galenson W. Reflections on the writing of labor history // Industrial and Labor Relations Review. Oct. 1957). В антропологии спор между "функциональным" и "историческим" объяснениями имеет давнюю историю. Антропологам чаще приводилось быть функционалистами, так как им негде было брать исторические материалы по исследуемым "культурам". Они действительно Должны стараться объяснять настоящее из настоящего, находя объяснения в значимых переплетениях различных характеристик современного им общества. Недавнее обсуждение этого вопроса см. в кн.: Gell-ner E. Time and theory in social anthropology // Mind. April. 1958. To, что этот социологический принцип можно применить сегодня к Соединенным Штатам, что наше общество, возможно, переживает такой период, для которого историческое объяснение менее существенно, чем для других обществ и других исторических эпох, по моему мнению, имеет далеко идущие последствия и может помочь нам понять некоторые важные характеристики американской общественной науки в целом. Во-первых, мы поймем причину того, что многие обществоведы, изучающие только современные западные общества, или даже еще уже, только Соединенные Штаты, считают историю малополезной для своей работы. Во-вторых, становится ясно, почему некоторые историки начинают говорить, и, по-моему, все чаще, о "Научной истории" и пытаются использовать в работе крайне формальные, даже откровенно антиисторические методы. В-третьих, мы объясним то, что историки другой категории довольно часто дают понять, особенно в воскресных приложениях, что история на самом деле чепуха, что историки занимаются производством мифов о прошлом для достижения сиюминутных идеологических целей, как либеральных так и консервативных. Прошлое Соединенных Штатов и в самом деле является прекрасным источником для счастливых образов, и, если мое мнение о бесполезности большей части истории для понимания современности верно, то сам этот факт еще больше облегчает идеологическое использование истории. Значение исторического исследования для задач и перспектив общественной науки, конечно, не сводится к "историческому объяснению" одного "американского типа" социальной структуры. Более того, само представление об исключительной важности исторического объяснения является идеей, которая должна обсуждаться и проверяться на соответствующих данных. Даже рассматривая один тип современного общества, отрицая роль исторического материала можно зайти слишком далеко. Только на основе сравнительных исследований мы можем убедиться в том, что отсутствие определенных исторических фаз у общества оказывается зачастую совершенно необходимым для понимания его современного состояния. Отсутствие эпохи феодализма является неотъемлемым условием формирования многих черт американского общества, в том числе таких, как характер элиты и исключительная подвижность ее статуса, которую часто смешивают с отсутствием классовой структуры и "отсутствием классового самосознания". Обществоведы могут попытаться отказаться, а фактически многие и отказываются, от истории посредством чрезмерной формализации "Концепта" и методики. Но для этого им необходимо принять такие базовые допущения о природе истории и общества, которые не являются ни плодотворными, ни истинными. Такой отход от истории в лучшем случае позволит понять самые новейшие черты этого одного общества, являющегося одной из исторических структур, надеяться на понимание которой мы не можем, если не будем руководствоваться социологическим принципом конкретно-исторической определенности. 4. Самыми интригующими сегодня во многих отношениях являются проблемы социальной и исторической психологии. Именно в этой области происходит поразительное слияние главных традиционных интеллектуальных направлений нашего времени, точнее, формирование западной цивилизации. Именно в области психологии "природа человеческой натуры" и унаследованный от Просвещения образ человека подверглись сомнению в связи с появлением тоталитарных режимов, этнографическим релятивизмом, открытием большого потенциала иррационального в человеке и самой быстротой происходящей прямо на глазах исторической трансформации людей. Мы уже видели, что биографии мужчин и женщин, разнообразные индивидуальные типы, к которым они принадлежат, нельзя понять без связи с социальными структурами, организующими их повседневную жизнь. Исторические трансформации влияют не только на образ жизни индивида, но и на сам характер, на пределы и возможности человеческого существа. Как субъект истории динамичное национальное государство, кроме того, представляет собой такое образование, внутри которого происходит отбор и формирование всего разнообразия мужчин и женщин, свободных и угнетенных. Национальное государство является также образованием, производящим людей. В этом заключается причина того, почему борьба между странами и военно-политическими блоками является еще и борьбой за тот тип личности, который будет преобладать на Ближнем Востоке, в Индии, Китае, Соединенных Штатах. Вот почему сегодня культура и политика так тесно связаны между собой. И именно поэтому существует столь настоятельная необходимость в социологическом воображении. Ибо мы не можем адекватно понять "человека" как изолированное биологическое существо, как сплетение рефлексов и набор инстинктов, как "объект познания" или как систему. Независимо от того, каким может быть человек, он является социально-историческим актором, КОТОРОГО, если и должно постигать, то только в тесном и непосредственном взаимодействии с социальными и историческими структурами. Конечно, можно бесконечно долго говорить об отношениях между психологией и общественными науками. Большая часть рассуждений представляет собой формальную попытку интегрировать различные идеи о "личности" и "группе". Без всякого сомнения, все они так или иначе кому-то полезны; к счастью, в нашей попытке сформулировать предметную область общественной науки их затрагивать не нужно. Однако психологи могут определить для себя сферу исследований, а экономисты, социологи, политологи, антропологи и историки в своих исследованиях человеческого общества должны исходить из предварительных допущений о "человеческой природе". Эти допущения в настоящее время попадают в область социальной психологии. Интерес к этой области растет, потому что психология, как и история, является настолько фундаментальной для общественно-научных исследований, что, поскольку психологи не обращаются к этим проблемам, обществоведы сами становятся "психологами". Экономисты, наиболее "формализованные" из обществоведов, сообразили, что традиционный "экономический человек", расчетливый гедонист, больше не может служить психологическим основанием для адекватного изучения ими экономических институтов. В антропологии в последнее время появился интерес к "личности и культуре", для социологии, как и для психологии, "социальная психология" стала новым полем для исследований. В ответ на эти интеллектуальные течения некоторые психологи предприняли ряд различных работ в области "социальной психологии", другие самыми разными способами попытались дать новое определение границ психологии с тем, чтобы оградить себя от изучения факторов, имеющих явную социальную природу, а третьи ограничили свою деятельность физиологией человека. Я не хочу сейчас анализировать все академические специализации внутри сильно раздробленной в настоящее время психологии и, тем более, судить о них критически. Существует один стиль психологических размышлений, который академическими психологами открыто не используется, но тем не менее оказывает на них влияние, также, впрочем, как и на нашу интеллектуальную жизнь в целом. В психоанализе, особенно в работах самого Фрейда, проблема человеческой природы ставится предельно широко. Если подвести итог, то становится ясно, что на протяжении последнего поколения менее ортодоксальные психоаналитики и их последователи сделали два шага вперед. Во-первых, они преодолели рамки физиологии индивидуального организма и стали изучатьте малые семейные группы, в которых и происходят жуткие мелодрамы. Можно сказать, что Фрейд подошел к анализу индивида внутри родительской семьи с неожиданной, медицинской точки зрения. Конечно "влияние" семьи на человека было замечено давно. Новым оказалось то, что, как социальный институт, семья, в соответствии с воззрениями Фрейда, оказалась ответственной за характер и жизненную судьбу человека. Во-вторых, социальный элемент в объективе психоанализа был существенно расширен особенно в результате включения, так сказать, социологической проработки суперэго. В Америке к психоаналитической традиции присоединиласьдругая, имеющая совершенно иное происхождение и получившая развитие в социальном бихевиоризме Дж.Г.Мида. Но затем в исследованиях наступила полоса ограниченности и нерешительности. Непосредственный фон "межличностных отношений" сейчас изучен хорошо, но более широкий контекст, в котором размещаются сами эти отношения, а следовательно, и сам индивид, не просматриваются. Конечно, есть исключения, например Эрих Фромм, который прослеживал связь между экономическими и религиозными институтами и определял их воздействие на людей разных типов. Одной из причин общей нерешительности этого направления является ограниченность социальной роли психоаналитика. Его деятельность и научные перспективы исследований в силу профессии ограничены отдельным пациентом, и специфическими условиями своей практики. К несчастью, психоанализ до сих пор еще не завоевал себе прочного места в академической науке1. 1 Другой важной причиной склонности возвеличивать"межличностные отношения" является всеохватность и ограниченность слова "куль-тура", в терминах которой распознается и формулируется социальное в психологических глубинах человека. В противоположность социальной структуре, понятие "культура" является одним из самых расплывчатых по своему значению в общественных науках, хотя, возможно, благодаря этому оказывается чрезвычайно полезным для экспертов. На Практике понятие "культура" употребляют для общего соотнесения с Повседневной жизнедеятельностью вместе с "традицией", а не как синоним "социальной структуры". Следующим шагом психоаналитических исследований стало распространение на другие институциональные сферы метода, с помощью которого Фрейд начал свой превосходный анализ отдельных типичных институтов родства. Нужна была идея социальной структуры как некая композиция институциональных порядков, каждый из которых предстояло подвергнуть такому же психологическому исследованию, какое Фрейд предпринял по отношению к институтам родства. В психиатрии, непосредственно занимающейся терапией "межличностных" отношений, уже начали ставить под сомнение фундаментальную идею о возможности отыскать истоки норм и ценностей в потребностях, якобы присущих индивиду perse. Но поскольку без соотнесения с социальной реальностью нельзя понять саму природу индивида, мы и должны исходить в нашем анализе из такого сопоставления. Изучение индивида включает не только его положение, как биографической единицы, внутри различных сфер жизнедеятельности на уровне межличностного взаимодействия, но и размещение самих этих сфер внутри той социальной структуры, которую они формируют. На основе развития психоанализа, как и социальной психологии в целом, теперь можно кратко обрисовать психологические проблемы общественных наук. Здесь я коротко перечислю только те пункты, которые считаю наиболее плодотворными или, как минимум, приемлемыми для работы обществоведа1. 1 Подробное обсуждение высказываемого здесь взгляда см. в кн.-Gerlh H., Mills Ch. Character and social structure. New York: Harcourt-Brace, 1953. Жизнь индивида нельзя адекватно понять без учета особенностей тех институтов, внутри которых протекает его биография, поскольку именно она фиксирует точки принятия роли, изменения и выхода из нее, а также непосредственный процесс перехода от одной роли к другой. Ребенок воспитывается в такой-то семье, играете детьми определенного круга, становится студентом, рабочим, мастером, генералом, матерью. Большая часть человеческой жизни состоит из подобных ролей внутри специфических институтов. Чтобы понять биографию индивида, мы должны понять значение и смысл тех ролей, которые он играл и играет до сих пор. Чтобы понять эти роли, мы должны понять те институты, куда эти роли входят. Но взгляд на человека как на продукт общества позволяет увидеть за внешними биографическими событиями нечто большее, чем последовательность социальных ролей. Для этого нам необходимо проникнуть в самые глубинные, "психологические" свойства человека, в частности, в его представление о себе, его сознание и, фактически, в становление человеческой личности. Если психология и социальные науки откроют механизмы, посредством которых общество задает и даже внедряет образцы самых сокровенных свойств личности, это будет самым выдающимся открытием последних десятилетий. Все проявления эндокринной и нервной системы, эмоции страха, ненависти, любви, гнева в самых разнообразных формах должны быть поняты в тесной и непрерывной связи с социальной биографией и социальным контекстом, в которых эти эмоции переживаются и выражаются. Физиология органов чувств, наше восприятие физического мира: цвета, которые мы различаем, запахи, которые мы чувствуем, звуки, которые слышим, — все они социально сформированы и предписаны. Различные мотивы действий людей и даже сугубо индивидуальную способность осознавать их необходимо понимать в контексте преобладающих в данном обществе мотивационных словарей и в зависимости от происходящих социальных изменений, а также от взаимопроникновения этих словарей. Биографию и характер индивида нельзя целиком объяснить условиями жизни и тем более влиянием социального окружения в прошлом, в младенчестве и детстве. Для адекватного понимания необходимо уловить взаимодействия непосредственного окружения с более широкой структурой, учесть трансформации этой структуры и ее влияние на непосредственные жизненные условия. Поняв социальную структуру и структурные изменения, их влияние на жизненные ситуации и переживания индивида, мы сможем понять причины поведения людей и тех настроений, которые они переживают в повседневной жизни, остающиеся необъяснимыми Для них в терминах непосредственного социального окружения. Концепцию конкретно-исторического типа личности нельзя проверить, основываясь лишь на том, что представители типа находят ее приятной в соответствии со своим Я-образом. Поскольку ограничены условиями своего существования, они не ожидают, да и не могут ожидать, что будут знать все причины своих сложившихся жизненных условий и границ своего личностного мира. Крайне редко целые категории людей адекватно оценивали свое положение в обществе. Убеждать себя в обратном, что обществоведы часто делали под влиянием используемых методов, значит допустить такую степень рационального самосознания и самопознания, которую не допускали даже психологи восемнадцатого столетия. Данное Максом Вебером описание "протестанта", его мотивов и влияния, которое протестанты оказали на религиозные и экономические институты, позволяет нам лучше понимать этих людей, чем они сами себя понимали. Введение структурного контекста позволило Веберу выйти за пределы осознания индивидом себя и своих жизненных условий. Важность самых ранних переживаний, сам по себе "вес" детства в психологии характера взрослого человека зависит от типа детства и типа социальной биографии, преобладающими в различных обществах. Сейчас, например, очевидно, что роль отца в формировании личности должна устанавливаться в рамках конкретных типов семьи и в терминах того места, которое эта семья занимает в социальной структуре общества, частью которого эта семья является. Описывая представления индивидов определенных категорий, факты их жизни и их реакции на жизненные условия, нельзя получить представление о социальной структуре, в которую он вписан. Попытки найти объяснение социальных и исторических событий в психологии "индивида" часто основываются на допущении, что общество является лишь скоплением разрозненных индивидов, а потому, если мы познаем все "атомы", то сможем суммировать всю информацию и таким образом познать общество. Это допущение ни к чему не ведет. На самом деле в отрыве от общества, из психологического исследования, мы не можем узнатьдаже самого элементарного об "индивиде". Только в построении абстрактных моделей, которые, разумеется, могут быть полезны, экономист может постулировать "человека экономического", а специализирующийся на семейной жизни психиатр (а практически все психиатры являются специалистами в этой области) постулировать классического "человека с эдиповым комплексом". Ибо точно также, как структурные отношения при выполнении экономических и политических ролей часто являются решающими для понимания экономического поведения индивида, огромные изменения в роли отца, произошедшие со времен викторианской эпохи, надо учитывать для понимания ролей внутри семьи и положения семьи как института в современном обществе. Принцип исторической конкретности применим также к психологии, как и к общественным наукам. Даже самые сокровенные особенности внутренней жизни человека лучше всего проблематизируются в конкретно-историческом контексте. Чтобы осознать обоснованность этого допущения, нужно лишь на мгновение задуматься о том огромном разнообразии мужчин и женщин, которое являла нам человеческая история. Психологам, как и обществоведам, следует хорошенько подумать, прежде чем высказывать какую-либо фразу, подлежащим в которой является "человек". Человеческое разнообразие таково, что никакая "элементарная" психология, никакая теория "инстинктов", никакие известные нам принципы "сущности человеческой природы" не могут охватить все громадное разнообразие человеческих типов и индивидов. Любое утверждение о человеке, не учитывающее социально-исторических реалий жизни людей, будет относиться к биологическим представлениям о возможностях человеческого вида. Но в рамках определенных пределов и в реализации этих возможностей перед нами предстает широчайшая панорама человеческих типов. Попытка втиснуть человеческую историю в каркас теоретических "концептов" о "сущности человеческой природы" столь же бесплодна, сколь и попытки сконструировать ее из точнейших, но несущественных трюизмов по поводу поведения мышки в лабиринте. Ж. Барзун и Г. Графф отмечали: "Заглавие знаменитой книги Доктора Кинси "Сексуальное поведение самца" являет собой поразительный пример скрытого, в данном случае ложного, допущения, так как в книге говорится не о самцах, а о мужчинах, проживавших в Соединенных Штатах в середине двадцатого века... Само представление о человеческой природе относится к числу неявных Допущений социальной науки и утверждать, что она составляет содержание научных отчетов, значит затрагивать этот фундаментальный вопрос. Не может быть ничего кроме "человеческой культуры", в высшей степени изменчивой"1. 1 Barzun J., Graff H. The modern researcher. New York: Harcourt, Brace, 1957. P. 222-223. Представление о "человеческой природе", общей для человека как такового, является нарушением принципа конкретно-исторической определенности, который необходим для тщательной исследовательской работы в области изучения человека. В самом крайнем случае, это абстракция, на которую обществоведы не имеют права. Конечно, нам следует иногда помнить, что на самом деле мы очень немного знаем о человеке, что все, что мы знаем, не полностью очищено от элементов таинственности, которой окружено разнообразие событий в истории общества и в биографиях людей. Иногда нам хочется погрузиться в эту тайну, почувствовать, что мы все-таки являемся ее частью, и, наверно, это правильно. Но, будучи людьми западной цивилизации, мы исследуем человеческое многообразие, то есть стремимся удалить из нашего поля зрения все таинственное. При этом не надо забывать, что мы как исследователи весьма мало знаем о человеке, истории, биографииях людей и об обществах, в которых мы в одно и то же время и твари, и творцы.
<< | >>
Источник: Миллс Чарльз Райт. Социологическое воображение// Пер. с англ. О. А. Оберемко. Под общей редакцией и с предисловием Г. С. Батыгина. - М.: Издательский Дом NOTA BENE. - 264 с.. 2001

Еще по теме 8. О пользе истории:

  1. 3. КРИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ
  2. II ИСТОРИЯ МЕЖДУНАРОДНОГО ПРАВА
  3. И. Сне г ар о в К ИСТОРИИ КУЛЬТУРНЫХ СВЯЗЕЙ МЕЖДУ БОЛГАРИЕЙ И РОССИЕЙ в конце XIV — начале XV в.
  4. ПАРАЛЛЕЛЬ РУССКОЙ ИСТОРИИ С ИСТОРИЕЙ ЗАПАДНЫХ ЕВРОПЕЙСКИХ ГОСУДАРСТВ ОТНОСИТЕЛЬНО НАЧАЛА
  5. ИСТОРИЯ МАЛОРОССИИ
  6. ИЗ ИСТОРИИ РАЗВИТИЯ ЮРИДИКО - АНТРОПОЛОГИЧЕСКИХ ИДЕЙ
  7. [ДРЕВНЯЯ РОССИЙСКАЯ ИСТОРИЯ ОТ НАЧАЛА РОССИЙСКОГО НАРОДА ДО КОНЧИНЫ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ЯРОСЛАВА ПЕРВОГО ИЛИ ДО 1054 ГОДА, СОЧИНЕННАЯ МИХАЙЛОМ ЛОМОНОСОВЫМ, СТАТСКИМ СОВЕТНИКОМ, ПРОФЕССОРОМ ХИМИИ И ЧЛЕНОМ САНКТПЕТЕРБУРГСКОЙ ИМПЕРАТОРСКОЙ И КОРОЛЕВСКОЙ ШВЕДСКОЙ АКАДЕМИЙ НАУК (Стр. 163—286)
  8. «НОВЫЙ ЛЕТОПИСЕЦ» КАК ИСТОЧНИК ПО ИСТОРИИ ЦАРСТВОВАНИЯ ЛЖЕДМИТРИЯ I
  9. 2. ПРОБЛЕМЫ ПОСЛЕВОЕННОЙ ИСТОРИИ США В СОВРЕМЕННОЙ АМЕРИКАНСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
  10. К). М. ПЛТУРИН ПОЛИТИЧЕСКИЙ ОСЦИЛЛЯТОР: «НОВЫЙ КАРФАГЕН» ПРОТИВ ГЛАСНОСТИ (Из российской истории)
  11. История и общество
  12. Л е к ц и я 1 ЗНАЧЕНИЕ РИМСКОГО ПРАВА В ИСТОРИИ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ
  13. Глава 6. НОРБЕРТ ЭЛИАС: ИСТОРИЯ ПРАКТИК
  14. § 5. Содержание истории политических и правовых учений. Критерии оценки политико-правовых доктрин
  15. 8. О пользе истории
  16. ПРЕДИСЛОВИЕ. [ХОД РУССКОЙ ИСТОРИИ]