>>

1.1. "Стабильность" и ее место в понятийном аппарате теории международных отношений

Стабильность - одно из наиболее часто и неточно употребляемых слов международно-политического словаря. В разных значениях им пользуются теоретики военной стратегии, политологи, историки, экономисты и т.д.

В последнее десятилетие слово вошло в обыденный лексикон. Наконец, совсем недавно его стали осваивать экологи, работающие на грани мировой политики, военной стратегии и международного права. Этот процесс отражает объективную сторону происходящего. Расширение представлений о спектре вызовов благополучному человеческому существованию, с которым так или иначе связана стабильность, обусловило рост внимания к тем ее аспектам, которые веками не занимали ученых и политиков.

Как отмечает канадский исследователь Дэвид Дьюит, только в последние годы, во многом в связи с отступлением ядерной угрозы, подходы к обеспечению стабильности и безопасности стали пересматриваться с точки зрения "деградации окружающей среды и ее способности поглощать вредные последствия снабжения - стратегическими минеральными ресурсами, распространения наркотиков, неконтролируемого перемещения крупных масс капитала или населения, эпидемий, терроризма..."1. На Западе активно формируется целая подотрасль знаний, связанная с изучением международных отношений под экологическим углом зрения. Вышедшая в конце 1993 г. одновременно в Нью-Йорке и Лондоне книга под

8

привлекательным, но режущим глаз названием "Средоохранные основы политической стабильности"2 в этом смысле - лишь одна из возможных иллюстраций, прямо связанных с нашей темой.

В задачи работы не входит разбор всех аспектов стабильности как предмета изучения гуманитарных наук. Анализ будет ограничен международно-политическим углом зрения с минимальными экскурсами в сопредельные области военно-стратегических и экономико-политических исследований. Приходится констатировать, что ясности или единообразия в понимании "стабильности" нет.

Дезориентирующее многоголосье продолжается в употреблении понятий "стабильность", "статус-кво", "силовое равновесие", "безопасность" и "порядок". Некоторые из этих терминов ("стабильность" - "силовое равновесие"; "стабильность" - "безопасность") используются как взаимозаменяемые вплоть до того, что одно полностью вытесняет другое3. Для целей дальнейшего изложения важно определить место "стабильности" в ряду сходных, но существенно иных явлений.

а) Стабильность, статус-кво и силовое равновесие

Взаимосвязь между первыми двумя понятиями существовала с тех пор, как человечество осознало, что внезапные изменения могут влечь за собой наибольшие потери из-за того, что к ним нельзя заранее подготовиться. Однако само понятие "стабильность" до XIX в. в политических рассуждениях, судя по литературе, употреблялось мало. Даже и в XIX в. оно не имело широкого распространения, поскольку в ходу было перекрещивающееся с ним по смыслу, хотя не тождественное выражение "статус-кво" ("существующее положение").

Показательно, что в книгах по истории международных отношений, опубликованных до второй мировой войны, слово "стабильность" встречается эпизодически. В более поздних работах, особенно в 50-е годы, оно стало употребляться чаще, причем применительно не только к послевоенному периоду, но и к более ранним. В то время началось активное "освоение" этого термина в контексте общемировой стратегической ситуации и авторы "опрокидывали" заново осмысливаемое понятие на события прошлого.

9

Одним из пионеров в этом смысле был британский историк Алан Джон Персивал Тэйлор, автор классического труда "Борьба за господство в Европе. 1848-1918 гг.", впервые опубликованного в 1954 г.4 и оказавшего глубокое влияние на несколько поколений специалистов. А. Тэйлор рассматривал понятие "стабильность" в политическом контексте - наряду с понятиями "статус-кво" и "силовое равновесие" (balance of power). Перевод его работы на русский язык в 1958 г. сыграл определяющую роль в популяризации этих терминов в советской историко-дипломатической литературе.

Показательно, что "стабильность" как понятие, вводимое в аналитический оборот отчасти как бы заново, А. Тэйлор в основном употреблял в собственных рассуждениях, а более архаичные "статус-кво" и "силовое равновесие" - при описании образа действий государств и политиков предшествовавших периодов; тем большую ценность представляет собой этот труд с точки зрения уяснения семантической традиции употребления этих терминов.

Первое, в чем убеждает ее анализ, это в преобладании одностороннего восприятия стабильности. Сознание предпочитало фиксировать в основном ее "статическое" измерение. В стабильности видели и стремились видеть не то, чем ее можно было бы охарактеризовать в научном смысле, а "просто" антипод переменам5, или "ревизионизму", под которым понимались попытки изменить сложившиеся между государствами соотношения в самом широком смысле слова - территориальные, демографические, военно-силовые, экономические, идейно-политические и т.д.

Но антиподом "ревизионизму" виделось и поддержание статус-кво. В отличие от отвлеченно звучавшей "стабильности" это понятие было более привычным для дипломатов XIX и начала XX веков. Возникало ощущение, что статус-кво - это и есть воплощение стабильности в реальной жизни. С понятийной точки зрения такое мнение предстает упрощением. Но практики тонкостями дефиниций пренебрегали, а теория международных отношений стала развиваться в основном после 1945 г. До той поры "стабильность", в той мере, как она интуитивно ощущалась политиками, выступала обобщенным символом идеального состояния международной системы, в которой государства не имели оснований искать повода для войн, но периодически доверительно обсуждали бы спорные проблемы, а затем постепенно продвигались бы к их урегулированию.

10

При этом фактор силы не сбрасывался со счетов. Предполагалось, что для сохранения статус-кво необходимо, чтобы ревизионистское государство имело возможность заранее оценить размеры своих возможных потерь от нарушения мира. С этой точки зрения военные демонстрации (демонстрация флага у побережья, например) не только не осуждались морально (понятие "силовой шантаж" появилось позже), но казались нравственным средством удержать потенциального агрессора от выступления.

Правда, хотя наличие или отсутствие военной силы проецировалось на дипломатические переговоры, главной для дипломатии статус-кво была не она. Основной задачей считалось не нанесение удара, а навязывание оппоненту "амортизирующих" согласований, в ходе которых имелось в виду подвести его к пониманию неприемлемости войны для него самого, с одной стороны, и возможности компромисса - с другой. Можно резюмировать: в XIX в. и первой половине XX в. со стабильностью связывалось представление об идеальной системе международных отношений, в которой основной целью считалось сохранение статус-кво, а главным условием ее реализации - сохранение силового равновесия. Необходимо сказать о последнем.

Одним из ключевых понятий дипломатии статус-кво - дипломатии Клемента Меттерниха, а в определенный период и Отто фон Бисмарка - был "balance of power". Традиционно это словосочетание переводилось как "баланс сил". Перевод представляется неправильным. Слово "баланс" в русском языке означает просто "соотношение", без определения того, каким именно это соотношение является. Значит, выражение "баланс сил" по-русски равнозначно словосочетанию "соотношение сил" - соотношение любое, равновесное или неравновесное. Между тем, главное значение английского слова "balance" - "равновесие". Следовательно, "balance of power" следовало бы переводить как "равновесие силы", что точнее лингвистически, или "силовое равновесие", что правильно по сути. Именно так "balance of power" интерпретируется в антологии современной теории международных отношений, изданной в 1987 г. Полом Виотти и Марком Кауппи, которые синонимически употребляют по отношению к "balance of power" слово "equilibrium", что буквально и означает "равновесие"6. Стоит иметь в виду, что для передачи того смысла, который порусски несет выражение "баланс сил", то есть их соотношение, в английском языке существует адекватное по смыслу выражение

11

"balance of forces". Ободряет, что один из "современных классиков" мышления категориями статус-кво Г.

Киссинджер в своих поздних (но не ранних) работах проводит грань между понятиями "balance of power" (силовое равновесие) и "balance of forces" (что буквально соответствует русскому "баланс сил", "соотношение сил"). Он применяет первое к истории международных отношений до 1918 г., а второе - например, к нынешней ситуации неустоявшихся соотношений влияния между Германией и ее европейскими соседями7.

В таком же смысле пользуется термином "balance of forces" Пол Кеннеди, один из наиболее ярких современных исследователей международных отношений историко-системной школы. Ему следует в своей работе о теории "циклов силы" и понятиях абсолютной и относительной мощи великих держав известный западный политолог Чарльз Доран8. Показательно, что классик теории международных отношений Ганс Моргентау еще в своей основополагающей работе 40-х годов подсчитал, что выражение "balance of power" в современной ему литературе употреблялось в девяти (!) разных значениях, причем даже в его собственной работе - в четырех. И все же даже сам Г. Моргентау счел нужным пояснить, что наиболее точный смысл этого словосочетания передается термином "равновесие"9.

Для ясности важна определенность. Пытаясь приблизиться к ней, будем использовать в этой работе термин "силовое равновесие", не злоупотребляя броским и неточным "баланс сил". Приходится исходить из того, что выражение "баланс сил" в русском восприятии вызывает ассоциации с представлением о неких суммарных соотношениях - как если бы речь шла о совокупной мощи всех держав. "Силовое равновесие" от таких ассоциаций свободно. Между тем, в принципе "balance of power" не было идеи суммирующих сопоставлений. Напротив, он означал сравнения индивидуальные. Имелось в виду "равновесие один на один": каждое из наиболее сильных европейских государств должно было оставаться приблизительно равным по силовым возможностям любому другому, также взятому в отдельности. Только тогда коалиция заведомо должна была оказаться сильнее любой державы в отдельности. Значит, мог существовать и построенный на идее коалиций европейский концерт с присущим его эпохе "дисперсным" типом отношений между великими державами, при котором между всеми

12

ими сохранялась приблизительно равная дистанция, а постоянных, устойчивых предпочтений не было.

Преобладала, как пишет А. Тэйлор, "линия мирной удаленности (pacific detachment): в дружбе со всеми и в союзе ни с кем"10. Были только некоторые правила игры, в которой самоцелью казалась игра, а индивидуальный выигрыш (который обычно бывал) формально считался как бы под запретом. Уловив эту "нормативную конкурентность", президент Вудро Вильсон не случайно в обращении к сенату конгресса США 27 января 1917 г. назвал политику "равновесия сил" "организованным соперничеством"11.

Покуда принцип силового равновесия tete-a-tete (индивидуального силового равновесия) удавалось сохранять, коалиции эффективно выполняли роль регуляторов международной системы. Их силами статус-кво поддерживался до последней четверти XIX в.12 Однако позднее дело пошло к формированию устойчивых, долгосрочных союзов (1879 г. - формирование союза Германии и АвстроВенгрии, впервые не связанного непосредственно с подготовкой войны), затем к тому же, многосторонних. "Дисперсный" тип отношений сменился относительно устойчивым избирательным партнерством. Формула исчисления силового равенства от этого усложнилась. Стало труднее оценить собственные потенциальные потери в войне и силы противника. Возросла непредсказуемость. Парадоксальным образом становление более устойчивых межгосударственных отношений между отдельными странами в рамках групп вылилось в рост общеевропейской нестабильности. Принцип силового равновесия, эффективный на индивидуально-страновом уровне, на межкоалиционном не сработал.

Возможно, морально он устаревал. Не оттого, что нельзя было обеспечить равенства сил коалиций, а как раз потому, что при ограниченности круга ведущих государств этого равенства было нельзя избежать; а значит, невозможно было гарантировать заведомое превосходство одной коалиции над другой - эффект, который был основой сдерживающего влияния на ревизионистскую страну в эпоху, когда коалиции существовали не постоянно, а создавались "по случаю" и действовали против отдельных держав, а не друг против друга. Возникновение коалиционной конфронтации и подорвало идею классического "силового равновесия" как противостояния преимущественно индивидуального.

13

Тем не менее, два межвоенных десятилетия были временем систематических попыток держав-победительниц вернуться к ситуации, когда статус-кво можно было удерживать при помощи силового равновесия. Попытки реализовать эту задачу во многом определили работу Лиги Наций13. И в той мере, как такие надежды были эмоционально привлекательными для поколений политиков, находившихся у власти в 20-е и 30-е годы, термины "статускво" и "balance of power" оставались в активе дипломатии и политического анализа, перекрещиваясь с понятием "стабильность".

б) Стабильность и безопасность

После второй мировой войны ситуация стала меняться. Термин "статус-кво" стал употребляться реже. Сузился спектр применения "balance of power" - поскольку с появлением ядерного оружия у США и СССР стало труднее определить, что под таковым должно пониматься. В политический лексикон с подачи Джорджа Кеннана вошло "сдерживание" (containment). Позднее хождение получило выражение "устрашение" (deterrence). Ядерный фактор и монополия на обладание атомным оружием сначала только у США, затем у США и СССР, оттеняли архаичность старых представлений и заставляли искать современные понятия для обозначения новых реалий.

В 50-е годы популярность "стабильности" среди аналитиков и политических писателей быстро возрастала. Причем, термин начал отрываться от историко-политического контекста и включаться в понятийный аппарат военно-стратегических исследований. В новом терминологическом поле "стабильность" утрачивала ассоциации с представлениями о международных конгрессах, договорах и организациях для контроля над их соблюдением и т. п. Военные эксперты придали "стабильности" роль технического термина, характеризующего состояние военно-стратегической обстановки в мире, когда скованные взаимным страхом сильнейшие державы (США и СССР) не решались напасть друг на друга и не позволяли этого сделать никому из жестко контролируемых ими сателлитов. Соответственно, под "укреплением стабильности" понималось консервирование принципиальных силовых соотношений между соперниками и, что возможно было важнее, разумно высокого (взаимосдерживающего) уровня опасений в отношении друг друга.

14

Истоки "военизации" понятия "стабильность" показаны в книге Марка Трахтенберга, современного американского специалиста в области военно-исторических и политических исследований. Как он подчеркивает, сращивание значений "стабильность" и "безопасность" было прямо инициировано появлением военнополитической доктрины "стратегической стабильности"14. Известная также под названием доктрины "взаимно гарантированного уничтожения", она была разработана во второй половине 50-х годов в Лос-Анджелесе, в исследовательском центре "РЭНД-корпорейшн"15. В сжатом виде ее смысл состоял в признании достигнутого потенциала ядерных арсеналов США и СССР достаточным для уничтожения друг друга при всех обстоятельствах - то есть независимо от того, с чьей стороны может исходить первый удар. В таком случае преимущество первого удара обессмысливалось. Соответственно, открывалась возможность прийти к пониманию необходимости проявлять взаимную сдержанность и отказаться от концепции превентивной войны.

Такое понимание неприемлемости первого удара могло существовать, пока стратегические силы США и СССР оставались уязвимыми для ядерных ударов друг друга. Следовательно, для упрочения мира обе державы должны были прийти к пониманию необходимости примириться с этой уязвимостью как своего рода залогом неприменения каждой из них ядерного оружия первой. Идея консервации этой принципиальной уязвимости, отказа от попыток (практически нереализуемых) стать неуязвимым и тем самым обрести решающее стратегическое преимущество и была воплощена в слове "стабильность", которое вошло в название доктрины.

Доктрина "стратегической стабильности" стала широко обсуждаться еще при второй администрации президента Д. Эйзенхауэра (1957-1961 гг.), а при администрации Дж. Кеннеди она стала теоретической основой американской политики в области национальной безопасности. Не удивительно, что само слово "стабильность" стало восприниматься почти как синоним термина "безопасность". Начало этому в 60-е годы прямо или косвенно положили ученые, непосредственно причастные к формулированию, а затем и популяризации доктрины - Альберт Уолстеттер (Albert Wohlstetter), Бернард Броди (Bernard Brodie), Фред Хофман (Fred Hofman), Томас Шеллинг (Thomas Shelling) и др.16

15

Эти исследователи не чувствовали себя связанными традицией употребления слова "стабильность" и применяли его в отрыве от смысла и контекста, характерного для школы историко-дипломатических исследований.17 Понятие "стабильность" стало сливаться с понятиями "устрашение" и "безопасность" - в той мере, как безопасность ассоциировалась с избежанием войны, а "устрашение" рассматривалось как средство достижения этой цели. Процесс этот протекал так энергично, что к 70-м годам основная масса специалистов по военной стратегии и политико-военным проблемам уже не сомневалась, что эти понятия вполне тождественны. Возникла целая литература, написанная в подобном понятийном ключе18. В 80-х преимущественное право на оперирование понятием "стабильность" настолько прочно утвердилось за экспертами военно-политического профиля, что употребление этого термина в общеполитическом контексте уже требовало оговорок.

Отождествление стабильности с безопасностью характерно для исследований и общего, и регионального профилей. Аналитические модели первых просто переносятся в последние. А поскольку труды по регионоведению культурой мышления пишущих редко превосходят общеполитологические, то в первых дело доходит до курьезных упрощений. Авторы одной из книг, претендующих на исследование структурных отношений в Восточной Азии (издана в 1987 г. в Нью-Йорке), вообще не увидели разницы между "стабильностью" и "безопасностью". В главе, которой открывается их работа, в качестве ключевого фигурирует термин "стабильность - безопасность"19. Тем важнее определиться с терминами нам.

в) Определение стабильности

Взаимосвязь стабильности с безопасностью, справедливо отмечаемая всеми исследователями, не дает оснований упрощать характер этой связи или допускать возможность полного отождествления этих понятий. В литературе предпринимались попытки объяснить содержание понятия "стабильность". За "отправную" можно взять точку зрения известных американских ученых Карла Дойтча и Дэвида Сингера, по мнению которых "стабильность - это вероятность того, что система сохраняет все свои основные характеристики; что ни одна из наций не получает преобладания; что большин

16

ство членов системы продолжают выживать; и отсутствует крупномасштабная война"20. Поясняя свое видение, авторы добавляют: "Стабильность стоило бы связывать с вероятностью продолжения государствами своего политически независимого существования при сохранении их территориальной целостности и в условиях отсутствия высокой вероятности втягивания в "войну за выживание""21.

Иначе, но логически и методологически сходно решает задачу молодой британский теоретик Николас Ренгер. По его мнению, "определение стабильности должно было бы подразумевать международную систему, которая не склонна к насильственным спорам, по крайней мере между великими державами"22.

Оба эти варианта объяснения можно считать приемлемыми, когда и если речь идет о прикладных задачах - анализе конкретных ситуаций или лекции в студенческой аудитории. Вместе с тем, трудно не видеть, что и К. Дойтч с Д. Сингером, и Н. Ренгер описывают стабильность, но не дают ее определения - и поэтому с теоретической точки зрения их ответы неадекватны.

Но были и попытки дать определение стабильности, уйдя от описательности. Американский ученый Л.Ф. Ричардсон предложил понимать под стабильностью набор условий, при которых система международных отношений сохраняет способность восстанавливать свое равновесие, оставаться равновесной. Под нестабильностью он понимал отсутствие таковых условий и нарастание в системе изменений до какой-то критической точки, в момент достижения которой происходит распад23. Эта точка зрения вызывала критику рецензентов своей неконкретностью, хотя, как представляется, требуемый уровень абстракции - как раз ее достоинство.

В американской политологической традиции есть еще более обобщенный вариант определения стабильности, принадлежащий крупнейшему теоретику-структуралисту Кеннету Уольтцу. Он полагает, что стабильность - это состояние, при котором система просто способна продолжать свое существование, не разрушаясь24.

Несмотря на отвлеченность определений Л. Ричардсона и К. Уольтца, оба они соответствуют своему наименованию. Ценными в них представляются как минимум три момента: видение межгосударственных отношений как саморегулирующейся системы (1), восприятие стабильности как системного состояния, а не набора конкретных условий [отсутствие доминирующего государства - по К. Дойтчу и Д. Сингеру, или отсутствие войны между великими

2-1064 17

державами - по Н. Ренгеру] (2), указание на наличие подлежащей формализации связи между выживаемостью системы и ее способностью адаптироваться к переменам (3).

Вместе с тем, представляется, что акцент на динамическом характере стабильности стоило бы усилить. Думается, что от зафиксированной определениями Л. Ричардсона и К. Уольтца констатации "стабильность - состояние", было бы правильно сделать шаг к постановке вопроса в плоскость "стабильность - движение". В российской научно-политической печати эта наша точка зрения уже излагалась. Как отмечалось в публикациях, предшествовавших этой работе25, под стабильностью уместно понимать определенный тип движения системы межгосударственных отношений; движение относительно плавное, равномерное и предсказуемое, при котором система оказывается в состоянии существовать, воспроизводиться и изменяться, не утрачивая при этом своих базисных характеристик. Стабильность характеризует способность системы обеспечивать назревшие, необходимые для ее самосохранения перемены, компенсируя их таким образом, чтобы утрата отдельных элементов или характеристик не создавала угрозы для выживания системы в целом. По всей видимости, в понятии "стабильность" присутствуют и консервирующее, и трансформирующее начала26.

Очевидно, стабильность не равнозначна статус-кво. Она характеризует вид движения системы, а статус-кво представляет собой один из моментов этого движения27. Статус-кво - это стабильность при условии, что скорость движения системы стремится к нулю. Но в этом случае системе угрожает гибель, она не может перестать развиваться. Таково одно из структурных объяснений неуспеха политики статус-кво в ретроспективе двух мировых войн за первую половину XX в.: на определенном этапе самоорганизации системы (переход от "дисперсного" типа отношений к коалиционному) статус-кво стал вести к накапливанию внутренне конфликтного потенциала изменчивости системы; межстрановые противоречия не разрешались, а откладывались; отложенный конфликт закономерно результировался во взрыв умноженной мощности.

Приняв определение стабильности как типа движения, а не состояния, можно охарактеризовать ее соотношение с безопасностью. Эксперты не раз указывали на изменение смысла понятия "безопасность". Оно стало включать в себя не только гарантии суверенитета, территориальной целостности, защиты населения, но и

18

обеспечение благоприятной природной среды, доступности ресурсов, защиту от стихийных бедствий и даже поддержание материального благополучия28. Связывают с безопасностью и содействие распространению демократических ценностей29. Очевидно, что такого рода рассуждения относятся не столько к понятию "безопасность", сколько к описанию угроз безопасному существованию. Для целей исследования требуется иной угол зрения - безопасность как таковая. В литературе распространены два ее понимания: безопасность как неугрожаемое состояние и безопасность как совокупность мер для его обеспечения.

Если безопасность подразумевает искомое состояние государства или системы, то стабильность - тип смены их реальных состояний, которые могут характеризоваться большей или меньшей безопасностью. Или по-другому: безопасность воплощает отсутствие угроз для выживания, а стабильность - способность компенсировать такие угрозы в случае их возникновения за счет внутренних адаптационных возможностей системы. Наконец, третий вариант: стабильность - это равномерно отклоняющийся тип движения, средней линией которого можно считать отсутствие угрозы выживанию системы, с которым и отождествляется безопасность.

Вернувшись теперь к определениям стабильности (от К. Дойтча и Д. Сингера до К. Уольтца), заметим, что все они тяготеют к "прикладному" видению стабильности - к ее пониманию в качестве условия безопасности. Оттого, вероятно, описание стабильности по Дойтчу и Сингеру напоминает попытку перечисления условий, при которых государство будет чувствовать себя безопасно. В этой главе сделана попытка увидеть ситуацию с "противоположного угла"; проанализировать "стабильность" как относительно самостоятельный, объективный феномен, который не является только рукотворным плодом политиков, а органически присущ системе. Стабильность не всегда может доминировать в международных отношениях и в этом смысле, конечно, зависит от политиков, которые могут либо способствовать, либо препятствовать стабилизации мировой системы. Но они вряд ли могут "играть к такую игру" долго без опасности для своего существования, потому что государства зависят от системы больше, чем ее выживаемость - от каждого из них.

Дальнейший анализ уместно развернуть к взаимосвязи глобальных и страновых аспектов стабильности и безопасности. Тождественность безопасности и стабильности в тенденции действи

19

тельно может существовать, во всяком случае теоретически. В той мере, как цель безопасности - выживание системы, она сближается со стабильностью, воплощающей оптимальный для обеспечения этой выживаемости тип движения. Поэтому допустимо полагать, что смысл безопасности состоит в обеспечении стабильности. С оговорками можно сформулировать и обратное: стабильность представляет собой вид саморегулирующегося (самокомпенсирующегося) движения как оптимального с точки зрения выживаемости системы. И значит, безопасность системы может считаться если не целью, то полюсом тяготения стабильности.

Однако важно подчеркнуть, что эта достаточно условная связь существует лишь на общесистемном уровне. С долей погрешности допускать отождествление стабильности и безопасности можно, если речь идет о глобальной системе международных отношений. На страновом же уровне подобное допущение выглядит некорректно.

В самом деле, для выживаемости системы может быть безразлична гибель отдельных государств. Возможны ситуации, когда их разрушение способно работать на сохранение системы в целом. Распад СССР был абсолютно несовместим с его безопасностью. Но глобального кризиса стабильности не последовало30, и даже гипотетически угроза разрушения мировой системы не рассматривалась. С точки зрения безопасности Германии ее расчленение на пять частей (ФРГ, ГДР, Западный Берлин, Померания-Силезия и Восточная Пруссия) в 1945 г. означало полный крах. Но признание раскола как реальности послевоенного мира в конце 60-х - начале 70-х годов привело к стабилизации обстановки в мире. В Южной Азии в 70-х годах разрушение политического единства Западного и Восточного Пакистана тоже привело к стабилизации обстановки в северо-восточной части этого региона.

Сказанное выше не означает, разумеется, что предлагаемое видение соотношений безопасности и стабильности претендует на нормативность. Задача этого раздела - обозначить болевые точки российской теории международных отношений в той мере, как она относится к проблеме стабильности, и предложить единый для всей работы вариант истолкования соотнесенных между собой понятий, без которых дальнейший анализ может вылиться в двусмысленные или просто непонятные рассуждения.

20

| >>
Источник: А.Д. Богатуров. СОВРЕМЕННЫЕ ТЕОРИИ СТАБИЛЬНОСТИ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ РОССИИ В ВОСТОЧНОЙ АЗИИ в 1970-90-е гг.. 1996

Еще по теме 1.1. "Стабильность" и ее место в понятийном аппарате теории международных отношений:

  1. 5.4.2. Принудительное изъятие иностранной собственности: проблемы понятийного аппарата
  2. ДЕФИНИЦИИ И ПОНЯТИЙНЫЙ АППАРАТ
  3. Общее понятие о науке и месте в ней экономической теории
  4. ГЛАВА 1 ПОНЯТИЙНЫЙ АППАРАТ ЛОГИСТИКИ
  5. Тема 4. Право Европейских Сообществ, его место и роль в системе международных отношений
  6. 2. НОРМАТИВНО-ПРАВОВЫЕ ОСНОВЫ ТАМОЖЕННОГО ДЕЛА В РОССИИ. ПОНЯТИЙНЫЙ АППАРАТ ТАМОЖЕННОГО ДЕЛА
  7. 1.1. "Стабильность" и ее место в понятийном аппарате теории международных отношений
  8. 1.2. Основные виды стабильности в мирополитической системе
  9. 1.3. Типы стабильности и региональная специфика
  10. С. В. ПОЛЕНИНА, В. Л. ЭНТИН СОВЕТСКОЕ ПРАВО И СОВЕТСКАЯ ПЕРЕСТРОЙКА (Нью-Йорк, октябрь 1987)
  11. Понятийный аппарат отечественного законодательства в сфере конкуренции и монополии
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -