<<
>>

5.2. Российская политика в региональном контексте

Главной проблемой российской политики в Восточной Азии на уровне теории со времени "перестройки" было и остается отсутствие ясного для нас самих и принимаемого нашими партнерами представления о том, какую именно позитивную функцию могла

194

бы выполнять Россия в постконфронтационной региональной среде.

Все, что было сделано дипломатией "нового политического мышления", сводилось в основном к отказу от того, что после 1986 г. (владивостокская речь М.С. Горбачева) стало пониматься под "деструктивной ролью", выпадавшей на долю Советского Союза в предшествовавшие десятилетия. Конструктивная часть концепции тихоокеанской политики, которая носила бы комплексный характер, по-видимому, у российского правительства и не сложилась, а дипломатия по-прежнему скорее реагирует на события, чем бывает в состоянии играть на их опережение.

В отсутствие официальной тихоокеанской доктрины исследователями предпринимались попытки на основании анализа практических шагов Москвы выявить закономерности, проследить логику мотиваций и таким образом "реконструировать" снизу то, что в США и других странах обычно четко формулируется "сверху". Так, в статьях, опубликованных в зарубежной научной печати было высказано предположение о том, что тихоокеанская политика М.С. Горбачева фактически строилась на базе "концепции компенсирующих возможностей", а смысл линии Б.Н. Ельцина может быть описан как доктрина "рационального сжатия". При этом в первом случае имелось в виду настойчивое, но романтическое желание СССР сократить свое военное присутствие в АТР, компенсировав его наращиванием экономического и политического, а во втором - стремление сделать обвально начавшийся "уход" России из региона по крайней мере управляемым, придав ему вид целенаправленного свертывания сферы ответственности7. Тот почти курьезный факт, что обе публикации о доктринальных основах российской политике не смогли пройти в русской печати и вышли в свет за границей, косвенно свидетельствует как минимум о замешательстве как официальных российских кругов, так и средств массовой информации в связи с потребностью оценить, так сказать, макросмысл политики Москвы на Тихом океане.

Впрочем, реактивность политики - это не уникальная черта российской дипломатии. Ничуть не в меньшей степени она свойственна и американской - с той лишь существенной разницей, что США в целом сохраняют свои позиции в регионе и могут позволить себе промедление, а Россия свои позиции теряет и в этом смысле нуждается в ясных ориентирах острее. Для их определения важно понять, чего в регионе стоит опасаться в первую очередь.

13* 195

а) Потенциальные угрозы

1. Рискуя повториться, на первом месте среди них приходится вновь называть неспособность. России обеспечить экономико-социальные условия для устранения или по крайней мере сокращения вакуума своего демографического присутствия на Дальнем Востоке. Образовался своего рода порочный круг: привлечь поселенцев в регион не удается из-за суровых климатических условий, не компенсированных адекватными льготами в получении жилья, обеспечении заработной платой, основными предметами потребления и повышенной комфортностью быта по сравнению с европейской частью страны; а изыскать местные денежные ресурсы для финансирования подобных преимуществ невозможно, не имея людских ресурсов для создания в регионе развитой промышленнопроизводственной базы как основы самофинансирования.

Разумеется, проблема изыскания средств для первичного инвестирования актуальна во всей России, но на Дальнем Востоке она особенно остра в силу окрашенности политико-стратегическими озабоченностями. В самом деле, в силу отдаленности ареала, его относительной изолированности, усугубленной несовершенством транспортно-коммуникационных сетей и дороговизной перевозок, наконец, настойчиво повторяемого на самом российском Дальнем Востоке и, особенно, за его пределами тезиса об объективной способности региона к независимому от Москву существованию при условии его большей открытости и ориентации на тихоокеанское направление - вопрос об укреплении единства европейской и дальневосточной России представляется ничуть не менее важным и неотложным, чем, например, компромисс с Татарстаном или предупреждение сепаратизма северокавказских республик.

По-видимому, ни одна из собственно русских частей Федерации сегодня не нуждается в таком внимании и поддержке, как дальневосточная - в той мере, как ни одна из них не сталкивается с таким сильным искушением обратиться к сепаратизму, пользуясь преимуществами географического положения и одаренностью природными ресурсами.

При этом в решении дальневосточной проблемы вряд ли можно особенно полагаться на иностранные инвестиции. Несомненно содействуя преодолению некоторых хозяйственных трудностей региона, они в конечном счете в силу своей природы не могут не способствовать росту "протихоокеанской" экономической ориентации

196

местных территорий, что может достаточно скоро преобразоваться в политические тяготения - если рост зарубежного экономического присутствия не будет уравновешен достаточным приростом русских инвестиций (федеральных и частных) в хозяйство Дальнего Востока. Речь, таким образом, идет не о том, чтобы отказываться от сотрудничества с зарубежьем, но о том, чтобы не дать ему заместить взаимовыгодные связи между западной и восточной частями России.

Не впадая в панику и подозрительность, все же стоит иметь в виду, что специалисты в США, Японии, странах ЮВА, да и практически всюду на Западе в целом давно уже рассматривают перенаселенность Китая как проблему, значение которой выходит далеко за региональные рамки. Радикального ее решения не предвидится, и тем сильнее беспокойство внешнего мира по поводу демографического оружия КНР. В этой связи на уровне академических кругов вполне внимательно, хотя и весьма осторожно, изучается вопрос о возможности ослабления давления китайского фактора в случае, если бы его удалось локализовать, канализировав избыток народонаселения на мирное и эволюционное освоение недонаселенных ареалов Дальнего Востока в контексте развития экономического сотрудничества между Китаем и Россией. В основном, насколько можно судить по доступным материалам, подобные взгляды еще только на пути к уровню открытых публикаций. Но они уже доверительно обсуждаются на семинарах и в частных беседах экспертами и представителями ученого мира.

Насколько можно судить по деликатным замечаниям западных коллег или тональности (но пока еще не формулировкам) их статей и книг, к мнению о целесообразности для Москвы (и полезности для всего мира) допустить Китай к освоению российского Дальнего Востока их подталкивают: 1) психологическая несовместимость русского населения и присущей ему модели экономического поведения с тем типом хозяйствования, который является эффективным в природных условиях Дальнего Востока, что проявляется в неспособности поселенцев из РОССИИ (включая казаков) наладить производство на тех самых землях, где до них вполне успешно хозяйствовали китайцы и корейцы; 2) "неестественность" владения Россией изначально чуждым ей в цивилизационном отношении территорий; 3) отсутствие у Москвы инвестицион

197

ных возможностей для преодоления кризисных явлений в дальневосточной экономике8.

2. Стоит отметить, однако, что к мнению о желательности "уступки" - в экономическом смысле - российского Дальнего Востока Китаю склоняются далеко не все западные специалисты. Эксперты по стратегии, например, к этой точке зрения нередко относятся скептически, если не откровенно подозрительно. Они с готовностью соглашаются с аргументом, состоящим в том, что для стабильности ситуации в АТР утрата Москвой контроля над своей дальневосточной частью могла бы иметь катастрофические последствия как минимум по двум причинам. Во-первых, такое ослабление России усилило бы КНР до совершенно неприемлемых для Запада размеров; во-вторых, мог возникнуть самый настоящий международный кризис в связи с судьбой российских стратегических ракет на подводных лодках в Охотском море, которые в этом случае могли бы оказаться "бесхозными" или стать объектом политических споров и конфликтов, не говоря уже о том, что было бы не ясно, кто должен был бы финансировать Тихоокеанский флот и обеспечивать минимальный необходимый уровень его сохранности.

Таким образом, второй после демографического вакуума, потенциальной угрозой стабильности российского Дальнего Востока, как и азиатско-тихоокеанского региона в целом, можно считать утрату или кризис управляемости дислоцированными в этой части страны стратегическими силами в результате политически неблагоприятного развития местной ситуации или любого рода аварий и неисправностей, связанных с неудовлетворительным обеспечением технического состояния боевых кораблей и непосредственно ядерного оружия.

Стоит иметь в виду, что в предупреждении такой опасности состоит параллельный интерес сразу нескольких, помимо самой России, стран - Соединенных Штатов прежде всего.

Чрезмерная слабость российский позиций способна вызвать тревогу Вашингтона тем большую, что в США идет активная дискуссия о будущей международной роли Китая и перспективах американо-китайских отношении, особенно в контексте неразрешенности проблемы Тайваня. В этой ситуации, по словам Х. Хардинга, администрация Б. Клинтона отказывается от политики безмолвного игнорирования ослабления способности Москвы играть стратегическую роль в АТР и вынуждена задумываться над тем,

198

каким образом найти возможность для "позитивной вовлеченности" России в регионе с учетом того обстоятельства, что "русский Дальний Восток, слабый или сильный, будет оставаться одним из главных факторов в региональном стратегическом равновесии"9.

3. Китай с его громадным населением и 4300-километровой границей с Федерацией, не будучи реальной угрозой для российского Дальнего Востока сегодня, потенциально остается, как представляется, источником самой серьезной геополитической опасности для России. Особенность китайского вызова, при этом, заключается в том, что в условиях мирной международной обстановки и добрых отношений между Москвой и Пекином, как в настоящее время, он может оказаться более грозным, чем если бы эти отношения были прохладнее. Потому что именно мирному китайскому проникновению на российский Дальний Восток труднее всего противостоять и именно на такой тип воздействия российская сторона не имеет опыта эффективно реагировать, не прибегая к грубым силовым мерам - подобно тому, как это было принято в годы советско-китайской конфронтации. Этим, однако, опасения не исчерпываются.

По данным западной и российской печати продолжает развиваться российско-китайская торговля вооружениями и технологией. В 1992 г. в КНР были продано 24 истребителя Су-27 российского производства. Обсуждались отпавшие затем вопросы о поставках Китаю самолетов Су-29 и авианосца.

В 1993 г. после почти 35-летнего перерыва было возобновлено сотрудничество России с КНР в мирном использовании ядерной энергии, с разрыва соглашения о котором в конце 50-х годов началась эскалация советско-китайского конфликта. В соответствии с новым соглашением российская сторона обязалась оказать китайской помощь в строительстве в провинции Ляонин ядерного реактора мощностью в 1000 МВт. Сообщается об интересе КНР к привлечению в Китай персонала и технологии для отработки систем наведения ракет, управления подводными лодками и проведения испытаний ракетного оружия. Опираясь на японские данные, американские эксперты считают, что увеличение китайского бюджета в 1993 г. на 13,5% было в основном связано с ростом закупок российского вооружения10.

Работающий в США китайский специалист Шулон Чу (Shulong Chu), долгое время преподававший в Военно-воздушной школе (Chinese Air Force College) и состоявший сотрудником Китайского

199

института современных международных отношений, в 1994г. опубликовал на английском языке работу, специально посвященную анализу теоретических воззрений китайских стратегов. Он подразделил их на три школы - северную, восточную и юго-восточную, называя первую в качестве главной. Как отмечает автор, для этой школы типично по-прежнему считать Россию источником потенциальной угрозы для КНР, апеллируя не к способности Москвы реально угрожать Китаю сегодня, а к ее намерениям в отношении КНР в долгосрочной перспективе, которые теоретики северной школы расценивают как угрожающие11.

Не отвергают тезиса о "российской опасности" и две другие школы, но их представители полагают, что главная угроза для КНР может надвигаться с юга - в связи с конфликтом из-за архипелага Спратли, столкновением с Тайванем или принятием на себя Японией с подачи Соединенных Штатов функций по обеспечению безопасности обширных морских пространств в зоне Восточной Азии12.

Насколько обоснованно оказание Россией содействия КНР в модернизации ее оборонного потенциала в свете сказанного выше? С позиций рационального анализа эта линия кажется ошибочной, поскольку ради ближайших коммерческих выигрышей от экспорта вооружений в КНР ставятся под вопрос военно-технологические преимущества России, важность сохранение которых вряд ли может вызывать сомнения.

Геополитически Китай является прежде всего и в основном соперником России, и с этой точки зрения мирное сотрудничество и добрососедские отношения с ним не могут переходить некой грани, за которой они способны подорвать способность России при необходимости с достаточным стратегическим и техническим превосходством проводить в отношении КНР не провоцирующую, но твердую и энергичную политику.

Критически стоило бы воспринимать высказанное известным российским специалистом К.В. Плешаковым (и поддержанное А.Д. Воскресенским и некоторыми другими авторами) мнение о том, что "Китай и Россия объективно являются геополитическими союзниками" в Центральной Азии13. Допущение о возможности сотрудничества Москвы и Пекина в противодействии исламскому экстремизму кажется скорее экстравагантным, чем актуальным, поскольку Российская Федерация не эквивалентна Союзу ССР и ислам

200

ский вызов имеет для нее существенно иную, чем для Советского Союза, геополитическую конфигурацию. Угроза экстремизма исламистов подстерегает Федерацию в основном на Кавказе и в Поволжье, тогда как исламский экстремизм, который беспокоит КНР, исходит из Уйгурстана и Кашгарии, тесно примыкающих к новым государствам Средней Азии, но отделенных теперь от России достаточно обширным пластом их территории. Во всяком случае, плюсы от, скорее всего, отвлеченного взаимопонимания с Китаем в исламском вопросе не могут ни уравновесить, ни заслонить рисков, которые представляют для России отношения с КНР в смысле демографическо-территориальном.

4. Опасность со стороны Центральноазиатского ареала для России в самом деле может исходить, но ее возможная окрашенность цветами ислама, скорее всего, будет иметь подчиненное значение. Определяющими с большей долей вероятности могут оказаться собственно геополитические противоречия, воплощенные, например, в споры из-за доступа к казахстанской нефти.

По оценкам западных экспертов, через 10-15 лет Китай может столкнуться с острой нехваткой этого сырья, связанной как с ростом внутреннего потребления, так и истощением старых месторождений. Одновременно Казахстан к тому времени может вырасти в крупного нефтеэкспортера. Уже сегодня в стране разрабатываются богатейшие месторождения этого сырья, хотя остро стоит проблема его вывоза. Дело в том, что казахстанская сторона хотела бы экспортировать нефть на Запад. Но ввиду невозможности из-за политических препятствий для сооружения недостающих участков железных дорог транспортировать ее на юг, к морским путям Индийского океана и Персидского залива, через территории Афганистана и Ирана, ориентироваться приходится на экспорт в западном направлении - к Черному морю и через российские трубопроводы. Обретение китайского рынка может резко изменить ситуацию, так как транспортировка нефти в КНР удобна (железнодорожный путь проложен) и рентабельна по сравнению с экспортом через Россию. В этой ситуации можно прогнозировать трения между Россией и Китаем из-за влияния на Казахстан.

Это, конечно, не исключает и более острого конфликта, если действительно исламские народы в Синьцзяне, где проживает и казахское меньшинство, действительно встанут на путь вооруженной борьбы со своим правительством и при этом - что самое глав

201

ное - сумеют обеспечить себе поддержку со стороны политических сил в Казахстане, достаточно мощных, чтобы они могли обеспечить вовлеченность страны в потенциальный конфликт в Синьцзяне. В таком случае нельзя исключить вероятность причастности к китайско-казахстанскому столкновению России, связанной с Казахстаном двусторонними стратегическими обязательствами.

5. Потенциальной угрозой для России может оказаться конфликт в Корее. В этом случае контуры вызова могут определяться прежде всего масштабами угрозы радиоактивного заражения российской территории в случае разрушения одного или нескольких ядерных объектов КНДР или Республики Корея, если бы они подверглись ударам в результате открывшегося между ними военного конфликта. Одним из возможных измерений внутрикорейского конфликта мог бы оказаться и массовый исход на российскую территорию северокорейских беженцев, которые в этом случае могли бы дестабилизировать российское Приморье одним своим появлением.

6. Наконец, по крайней мере теоретически стоит думать и о шансах нарастания ирревдентистских настроений народов монгольской группы в российском Забайкалье и, особенно, в Туве, включенной в состав России только в 1944 г. За исключением Тувинской республики, где настроения в пользу объединения с Монголией фактически никогда полностью не исчезали, оживление национальных настроений российских меньшинств этой группы пока происходит в русле культурных исканий. Важно, что сама Монголия как полюс их возможных тяготений занимает по отношению к проявлениям объединительных тенденций крайне осторожную позицию, опасаясь спровоцировать сколько-нибудь существенное осложнение отношений с Россией в условиях устойчивых подозрений в отношении целей политики Китая в отношении Улан-Батора14.

б) Внешнеполитические задачи

В сущности, ключевой проблемой внешнеполитического курса в Восточной Азии является вопрос о выборе ориентации. Вариантов его, как представляется, может быть не менее трех: отступление к модернизированной версии преференциальных отношений с КНР (1); имитация проводимой самими Китаем с 1982 г. (XII съезда

202

КПК) линии "равноудаленности" (2); и, наконец, поиск возможности совместить национальные интересы России с ее вхождением в восточноазиатскую систему безопасности, "отцентрованную" под лидерство США (3).

Первый сценарий - ориентация на тесное сближение с Китаем - представляется не более обоснованны, чем расчеты СССР на прочность союза с Германским рейхом в конце 30-х годов. То, что нынешнее либерально-авторитарное китайское руководство нельзя поставить в один ряд с германскими нацистами, не может заслонить геополитической аналогии: страны, для которых характерно наличие конфликтно налагающихся друг на друга пространственных тяготений, отягощенных к тому же комплексом "исторической несправедливости", имеют больше шансов оказаться в конфликте друг с другом, чем государства, от таких конфликтных тяготений свободные.

Для СССР и Германии конфликтно налагающимися были устремления Москвы к Балтике и Черноморским проливам, а Берлина - к румынской и ближневосточной нефти, а также "жизненному пространству" на востоке Европы. Для сегодняшней России таковыми можно считать тяготения к выходам в Тихий океан, а для Китая - к "возвращению" в зону изначального культурнохозяйственного доминирования в Приамурье и Приморье.

При этом наличие или отсутствие непосредственного территориального соприкосновения между этими странами, как правило, может являться, соответственно, конфликтообразующим или, напротив, умиротворяющим фактором их отношений. Так, СССР и Польша десятилетиями оставались "геополитически неприязненными" странами - но лишь до того момента, как перестал существовать Советский Союз, после чего его роль почти автоматически была приписана Украине, вызывающей сегодня подозрения Варшавы так же, как прежде их порождала Москва. Быстрое улучшение отношений России с Германией, насколько можно судить, тоже произошло не без связи с изменением конфигураций германских пространственных тяготений (скорее экономических и психологических - сегодня), полюсом которых оказалось Польша. Следовательно, достаточно глубокое изменение типа взаимоотношений и взаимовосприятия бывает так или иначе жестко сопряжено с геополитическими сдвигами - изменением границ, прежде всего.

203

Однако очевидно, что между Россией и Китаем, странами исторически взаимно конфликтными, геополитических сдвигов не произошло. Сообразно тому, нетронутым остался геополитический потенциал их конфликтности. Разумеется, либерализация политических систем обеих стран, повышение уровня зрелости их правящих элит позволили сделать этот потенциал подконтрольным, лишив столкновение фатальной неизбежности. Но будучи способными предупредить прямой конфликт, усилия политических элит вряд ли в состоянии задать достаточно глубокого мотивированную ориентацию обеих стран на союзничество вопреки сохранившемуся неизменным потенциалу геополитических противоречий.

Скепсис по поводу оправданности ориентации на КНР побуждает обратиться ко второму варианту российской политики линии равноудаленности. Как при рассмотрении первого сценария, уместно оставаться в рамках геополитического анализа, дополнив его структурным. С позиций последнего сразу же становится очевидным, что равноудаленность - это не что иное, как очередной словесный покров "политики баланса сил", предусматривающей попытки сконструировать и удержать силовое равновесие между несколькими ведущими для данного региона державами, которые, как десятки раз демонстрировал опыт, в равновесном состоянии сколько-нибудь долго находиться все равно не могут. Отдельные из них, в силу каких-то внутренних факторов, преуспев в развитии, делаются сильнее, а в ответ на это другие страны, начинающие испытывать опасения, принимаются между собой блокироваться не иначе как с целью ослабить возвышающуюся державу. В результате этого всеобщего слежения за всеми, блокирования всех против каждого и повсеместного стремления угадать и не пропустить момент своего и своих союзников превосходства над своим соперником и его союзниками неизбежно возникает общий конфликт.

Поскольку базисная посылка настоящей работы состоит в сознательном предпочтении структурированной, иерархичной упорядоченности между ограниченным кругом ответственных лидеров перед всеобщей анархией противостояний на основе примерной силовой сопоставимости всех, специально критиковать "равноудаленность" еще раз не имеет смысла. Ограничимся кратким замечанием о том, что эта линия внесет избыточную неопределенность в региональную подсистему и тем будет способствовать ее дестабилизации.

204

"Равноудаленность" кажется, тем менее, приемлемой, что Россия ни при каком раскладе не сможет в обозримой перспективе выступать в АТР "на равных", так как объективно ее возможности будут в комплексе несопоставимы с возможностями других лидеров. В таком случае неизбежные метания Москвы могут только способствовать росту непредсказуемости в АТР и региональному беспорядку. Именно такая ситуация более всего отвечала бы интересам переживающего взлет Китая, который не удовлетворен своими позициями в регионе и хотел бы реализовать свои представления о возможных перспективах их улучшения. Поворот Москвы к "равноудаленности" не только бы послужил оправданию стремления КНР сохранить свободу рук в региональных делах, но и ослабил бы позиции России перед лицом Китая. Более того, "равноудаленность" России по отношению к КНР и США в принципе представляется геополитическим абсурдом, поскольку "удалиться" Москва может только от США и их партнеров в Восточной Азии, тогда как КНР при всех обстоятельствах останется "нависать" над российским Дальним Востоком. В таком раскладе "равноудаленность" была бы равнозначна односторонней ориентации на Китай и отказу от альтернатив зависимости от него в вопросах безопасности.

Таким образом, при более пристальном рассмотрении оказывается, то оба первых варианта являются фактически двумя версиями курса, в принципе привязывающего дальневосточную политику России к Китаю, ориентирующего ее на поиск взаимопонимания с КНР. В такой политике, безусловно, есть рациональное содержание.

Москва не может произвольно позволить себе отчуждение в отношениях с Китаем. Масштабы "мирного китайского вызова" и уязвимость России перед их лицом, несомненно, диктуют необходимость добрососедских, конструктивных российско-китайских отношений. Важнейшим условием их обеспечения представляется скорейшее урегулирование всех остающихся нерешенными вопросов пограничного размежевания (речь идет об участках в зоне р. Амур), даже если бы для этого пришлось смириться с экономическими потерями и риском ущемить интересы местных краевых и областных элит и части населения.

Логика выбора в этом случае определяется тем, что любые материальные потери российских граждан могут быть так или

205

иначе компенсированы федеральным правительством, в то время как риск от оставления в руках Китая повода предъявлять России территориальные претензии в будущем практически будет невозможно перекрыть никакими контрмерами с учетом изменения соотношения возможностей на уровне регионального геополитического и геоэкономического балансов не в пользу Российской Федерации. Претензии местных властей на право решающего голоса в вопросах территориального урегулирования с КНР достойны вполне жесткого на них реагирования, поскольку обеспечение национальной безопасности, а речь идет именно о ней, является исключительной прерогативой Москвы и должна ею оставаться.

По-видимому, ошибкой было бы и отказываться от возможностей микростабилизации местной экономики и повышения благосостояния проживающих здесь российских граждан, которые могут быть сопряжены с развитием на всех уровнях российско-китайской хозяйственной кооперации и торговли. Торговое наступление китайских товаров позволяет местному населению решить массу социально-бытовых проблем (от обеспечения одеждой и бытовой техникой до пополнения семейных бюджетов доходами от перепродажи китайских товаров) быстрее и, насколько можно судить, эффективнее, чем посредством налаживания коммерческо-деловой активности с европейской частью России. Попытки лишить российских жителей этих выигрышей могли бы породить недовольство, непосредственно вылившееся в соответствующие итоги во время голосований.

Вместе с тем, сохраняя относительно либеральный режим для мелкого частного бизнеса российских граждан с предпринимателями из КНР, вероятно, было бы уместно продумать меры для предотвращения переориентации на Китай средних и крупных российских предприятий. Необходимой кажется разработка формального и неформального кодекса поведения дальневосточных русских бизнесменов в отношении китайских партнеров, который бы предусматривал меры против возможных попыток последних приобрести определяющие позиции в местной экономике аналогично тому, как китайский элемент стал доминирующей силой, например, в экономике Индонезии. Проблема хуа-цяо в России уже становится реальностью и, возможно, следует ожидать, что естественной реакцией на нее будет "экономический национализм" россиян. Задача федеральной власти могла бы состоять в том,

206

чтобы разумно направлять его, контролируя ситуацию и, по возможности, не допуская перемещения неизбежных противоречий на официальный уровень. Однако игнорировать возможности неформального регулирования китайского проникновения было бы заблуждением. В этом смысле требуется координация усилий федеральных ведомств - МИД и МВС - с предпринимательскими организациями и местной администрацией.

Однако в развитии сотрудничества с Китаем и с учетом легкости, с которой он способен реализовать свои экономические преимущества над Россией в мирных международных условиях вряд ли возможно забывать о необходимости прорабатывать альтернативные варианты российской политики, линии, ориентированной на ограничение способности КНР влиять на ситуацию в дальневосточных районах Федерации.

Региональная стабильность неотъемлема от добрососедства России с Китаем в такой же степени, как от возможности приобретения путей влиять на внешнеполитическое поведение КНР в пределах, достаточных для удержания его в неугрожающих для России параметрах, или, по крайней мере, для своевременного выявления рубежа, за которым может пойти речь о возникновении соответствующей угрозы. Так или иначе, приходится размышлять о способности России к проведению, при необходимости, политики "мягкого сдерживания" - мягкого, так как оно подразумевало бы не возврат к прямому силовому противостоянию с КНР, а поиск путей для подключения России к американской стратегической системе в АТР, участие в которой не имело бы прямой антикитайской направленности, но косвенно означало бы адресованный Пекину сигнал относительно способности Москвы при необходимости опереться на поддержку США и их партнеров.

В конце концов, единственное преимущество России по сравнению с КНР за годы, прошедшие с начала "перестройки", - это относительно более доверительные отношения Москвы с Западом. Глупо было бы пренебрегать этим скромным активом российской дипломатии, особенно, если принимать во внимание очевидную экономическую слабость России по отношению к Китаю и невозможность в обозримой перспективе компенсировать его превосходство чем-то еще, не прибегая к наращиванию военной силы, кроме улучшения политических отношений с США.

207

Задача, однако, видится в том, чтобы сделать свое участие в партнерстве с США действительно функциональным, а не чисто пассивным, каким оно было до сих пор, выражаясь в том, что Москва "просто" безропотно отказалась от попыток играть хоть какую-то роль в регионе и тем фактически уступила все свои позиции другим - США и Китаю, в первую очередь. По такому сценарию развивались, в частности, события в Индокитае и Корее, где российское влияние осталось почти символичным в то время, как авторитет КНР в обеих Кореях заметно вырос, а во Вьетнаме очки быстро набирают страны АСЕАН, Тайвань, Япония, а после восстановления в июле 1995 г. американо-вьетнамских дипотношений, еще и США. Иными словами, настает, все-таки, пора перейти от почти 10-летних демонстраций отказа Москвы от посягательств на роль одного из региональных гегемонов к приобретению некоторых, так сказать, законных, признаваемых региональным сообществом функций по обеспечению своих региональных интересов.

К таковым, как представляется, стоило бы относить:

•содействие в формировании совместно с другими странами АТР гибкой неформальной структуры отношений, способных при необходимости преобразоваться в формальные договоренности, которые бы обеспечили России коалиционную поддержку на случай повторения российско-китайского отчуждения;

• укрепление взаимопонимания с США в отношении необходимости укрепить российское присутствие в южной части Восточной Азии (Вьетнам), придав ему неугрожающий для малых стран характер;

• содействие в этой связи улучшению отношений Вьетнама с малыми странами ЮВА при одновременном улучшении отношений с ним для обеспечения дополнительного канала укрепления партнерства России с АСЕАН;

• поиск путей к компромиссному разрешению территориального спора с Токио как средства повысить шансы взаимодействия с Японией и США, которые, как и Россия, могут быть заинтересованы в умерении устремлений КНР;

•содействие сохранению статус-кво в Тайваньском проливе при избежании открытого политико-дипломатического противостояния с КНР, но и при твердом отказе в поддержке попыток Китая изолировать и ослабить Тайвань;

208

• восстановление российского влияния в Северной Корее и его использования для предупреждения лавинообразного слияния КНДР с Южной Кореей при одновременном укреплении политических и иных связей с Сеулом таким образом, чтобы в случае эвентуального объединения единое корейское государство оказалось с Россией в отношениях, как минимум не менее дружественных, чем с КНР;

• использование роста политической заинтересованности стран ЮВА в улучшении отношений с Россией для обеспечения их поддержки в вопросах присоединения к экономическому сотрудничеству в регионе.

На исходе 90-х годов региональная ситуация, таким образом, негласно, а в последнее время и все более гласно, определяется тем, как отдельные страны и региональное сообщество в целом оценивают шансы, говоря словами американских экспертов, превращения тихоокеанской Азии в своего рода Pax Sinica15 и свои способности противостоять или, может быть, содействовать такой перспективе. Думается, что поднимающиеся вокруг нее страхи и опасения не свободны от преувеличений, хотя в основе их объективное недоверие более слабых стран к усиливающемуся соседнему государству, опыт внешнеполитического поведения которого дает основания опасаться возобновления его попыток употребить приобретаемое могущество в ущерб другим.

Россия сегодня развивает сотрудничество с КНР во многих областях и поэтому предпочитает не акцентировать те естественные опасения, которые со времен появления китайской атомной бомбы и конфликта 1969 г. на о. Даманский в сущности никогда не исчезали в обществе в отношении Китая. Но даже воздерживаясь от предречений "китайского вызова" официально, вряд ли стоит упускать шанс использовать те опасения в отношении КНР, которые вполне открыто высказываются странами АСЕАН. Москве выгодно остановить дальнейшее размывание ее позиций в Восточной Азии и одновременно важно попытаться не упустить возможных льгот от присоединения к региональному экономическому сотрудничеству. Не впадая в особый оптимизм, можно было бы все же упростить решение этих задач посредством опоры на возрастающее стремление АСЕАН видеть в России противовес Китаю и сохранить ее присутствие в регионе как элемент условного равновесия.

14-1064 209

Очевидно, что стратегическая мощь, бывшая долгие годы препятствием для активизации роли Москвы в АТР, ослабев, реконфигурировавшись и став более доступной для влияние на ее направленность, может быть встроена в "позитивный контекст" региональной жизни. Важно только при этом не испугать АСЕАН но одновременно не утратить репутацию державы, способной выполнять свою естественную роль противовеса Китаю, а, в глазах АСЕАН, может быть, и Японии16.

Малые страны не отказываются от выдвинутого в 1971 г. плана создания Зоны мира и нейтралитета в ЮВА, построенной, во-первых, на идее "самопомощи" (то есть преимущественной опоры на собственные силы и сотрудничество внутри АСЕАН) и обеспечении внутриполитической стабильности через благосостояние, а во-вторых, на обеспечении признания и уважения нейтралитета местных стран ведущими внешними державами - Соединенными Штатами, Россией, Японией и Китаем. Очевидно, гарантии со стороны Москвы не кажутся государствам ЮВА излишними в новом региональном контексте. Характерным в этом смысле кажется высказывание министра иностранных дел Сингапура Вон Кан Сена (Wong Кап Seng), заявившего: "Мы признаем, что у России есть законные интересы и роль, которую она могла бы сыграть в азиатско-тихоокеанском регионе"17.

Показательно, что государства АСЕАН с пониманием отнеслись к принятому в январе 1993 г. Вьетнамом решению пригласить Россию сохранить свое присутствие на военно-морской базе в Камране на безвозмездной основе - при том, что стоимость аренды этой базы оценивается в 350 тыс. долл. в год18. Между тем, Ханой в июле 1992 г. официально присоединился к асеановскому Договору о дружбе и сотрудничестве в Юго-Восточной Азии от 1976 г. и с тех пор готовится к полномасштабному членству в этой организации. Сохранение основ российско-вьетнамского стратегического сотрудничества могло бы означать в перспективе косвенное подключение России к постепенно складывающейся системе военнополитических партнерств государств АСЕАН с внешними державами. Такая перспектива могла бы означать опосредованное подключение к американской стратегической системе в АТР, которая от этого приобрела бы большую завершенность и соразмерность в структурном отношении и большую умеренность и нейтральность в политическом.

210

Однако это был бы уже второй шаг России в этом направлении. Первым было подписание в ноябре 1992 г. Договора о дружбе и сотрудничестве с Южной Кореей, нарушившего структурированность региональной подсистемы по принципу разделения всех блоков двусторонних отношений на "промосковские" и ""проамериканские", которые автоматически считались "антимосковскими" и были таковыми на самом деле. На сегодняшний день российскоюжнокорейский договор остается единственным договорно-правовым "якорем" политики России в регионе, что, конечно, не свидетельствует о прочности и устойчивости ее позиций в Восточной Азии.

Если нормализация отношений с Югом была активом российской политики, то замораживание связей с Севером - ее явным просчетом. Ухудшение отношений с КНДР привело к выталкиванию Москвы из корейского процесса и перехвату инициативы Соединенными Штатами, Китаем и даже Японией. Более того, наметившееся вскоре после заключения российского-южнокорейского договора разочарование и недоумение в связи с быстрым падением интереса южнокорейцев к экономическому сотрудничеству с Москвой тоже во многом было результатом того, что Сеул, не без удивления, обнаружил, что Россия фактически утратила способность влиять на режим Ким Ир Сена, тогда как расчет на использование этого влияния в интересах Юга был одним из главных стимулов движения Сеула к нормализации отношений с Москвой.

Смена руководства в КНДР, как представляется, как минимум дает повод для активизации российской политики в отношении этой страны с тем, чтобы по возможности восстановить в ней свои политические позиции. В этом смысле первоочередное значение могло бы иметь заключение нового политического договора с Пхеньяном, который, исключая автоматическое вовлечение России в возможный конфликт на стороне КНДР, одновременно мог бы дать северокорейскому режиму разумные политические гарантии его безопасности против, например, беспокоящих его попыток силового свержения извне.

Всякие разумные лимиты промедления в этом вопросе давно исчерпаны. Дело доходит уже до того, что западные эксперты, по понятным причинам традиционно подозрительные к российско-северокорейским отношениям приходят к выводам, все еще кажущимся крамольными большей части российских либеральных политиков:

14* 211

"Соглашения по вопросам безопасности между Северной Кореей, с одной стороны, и Китаем и Россией - с другой, связывают воедино ткань существующих двусторонних подсистем отношений безопасности в Восточной Азии. Хотя в прошлом на них взирали с беспокойством, эти соглашения с КНДР могли бы играть конструктивную роль в будущем, особенно, если бы они могли стать подстраховкой мер доверия, о которых, возможно, удалось бы договориться в результате возобновления диалога Севера и Юга или Севера и США"19.

Улучшение отношений с обеими Кореями при, вполне возможно, опережающем сотрудничестве с Южной могло бы, хотя только отчасти, компенсировать отсутствие конструктивных отношений России с Японией, неудовлетворенность состоянием которых не может, конечно, изолировать Россию от АТР, но вполне в состоянии помешать ей приобрести позитивную политико-военную роль в региональной подсистеме партнерства с США.

Говоря конкретнее, если принимать возможность охлаждения российско-китайских отношений за реалистичную перспективу, то нормализация отношений с Японией высвечивается как настоятельная необходимость, поскольку в силу геополитических и только политических обстоятельств естественными партнерами России в регионе могут быть только Вашингтон и Токио, причем первому сотрудничать с Россией будет тем труднее, чем напряженнее будут оставаться российско-японские отношения. Иначе говоря, вопрос об урегулировании спора с Токио, на протяжении почти 40 лет казавшийся важным, но не необходимым условием региональной стабильности, может теперь для Москвы представлять тем большую важность, чем вероятнее рост экономического могущества Китая в сочетании с ростом его национальных самооценок, налагаясь на геополитические преимущества КНР, способен дать "резонансный взрыв" в сфере внешнеполитической активности этой страны, представить направленность которой, вероятно, будет затруднительно. В этом смысле нельзя не привести слова И.С. Целищева, откровенно указавшего: "...не может и не должно быть иллюзий. Серьезное развитие российско-японских отношений автономно от решения территориального вопроса невозможно"20.

Вопрос о стратегической важности четырех территорий в южной части Курильских островов, на которые претендует Токио

212

(Хабомаи, Шикотан, Кунашир и Итуруп) по-разному оценивается зарубежными исследователями.

В защиту необходимости их сохранения в составе России обычно приводится два аргумента: обеспечение свободы выхода российского флота в Тихий океан и необходимость сохранить заградительный барьер против незаметного проникновения ВМС иностранных государств в акваторию Охотского моря и тем обеспечить физическую защиту несущих там боевое дежурство стратегических подводных лодок России.

При этом по поводу первого тезиса известный американский специалист Эдвард Ольсен замечает, что обладание контролем над Курильскими проливами вряд ли существенно облегчает выход российских военных кораблей в открытый океан, так как все эти проливы неудобны для прохождения боевых кораблей в силу своей извилистости, присутствия льдов и туманов в зимнее время года и наличия сильных течений. Радикальное решение проблемы ему видится только в перебазировании флота на восточное побережье Камчатки, где благодаря теплому морскому течению Куросе имеются незамерзающие гавани, удобные для базирования. В нынешних же условиях, отмечает он, "положение тихоокеанского флота в Японском море в техническом смысле аналогично положению Черноморского в Черном и Балтийского в Балтийском морях. Все они заперты собственной окружающей их территорией"21.

Комментируя второй аргумент, другой американский исследователь, Питер Бертон, полагает, что "в сфере национальной безопасности будущее отношений России с США и Японией во многом зависит от того, какое решение она примет о будущем месте пребывания стратегических ядерных подлодок, сегодня крейсирующих в Охотском море. Если подлодки останутся, потребность сохранять защитный барьер для них будет определять сохранение нынешней напряженности. Если они будут переведены куда-то еще, скажем, в Арктику, то удастся договориться о режиме безопасности в Охотском море, тогда возникнет иная ситуация с далекоидущими последствиями для тихоокеанского флота США и оборонной политики Японии"22.

Таким образом, оставив в стороне разбор конкретной аргументации западных коллег и оценку реалистичности их предложений, можно подытожить, что стратегическая важность территории для России в целом сомнений не вызывает. Вероятно, прав Ф. Фу

213

куяма, заметивший: "Так называемые северные территории имели существенное символическое, но малое военное значение до появления ядерных баллистических ракет подводных лодок, после чего доступ в Охотское море к зонам их боевого дежурства оказался стратегически важен для России"23.

Надо отметить, что в 1994-1995 гг. позиция Японии в территориальном вопросе стала менее непримиримой, чем она была в 1991-1993 гг., когда Токио настаивал не на компромиссе в соответствии с декларацией 1956 г. (передача двух островов после заключения мирного договора), а на уступке всех четырех территорий одновременно ("только все и только сразу"). Это было связано с тем, что японская сторона убедилась в невозможности разрешения проблемы в условиях неустойчивой политической ситуации в России и сильной общественной оппозиции передаче островов.

Одновременно японское правительство учитывало и точку зрения стран НАТО, которые, не желая осложнять и без того трудное положение президента Б.Н. Ельцина, считали целесообразным отложить решение территориальной проблемы на будущее. Эксперт Библиотеки Конгресса США Ричард Кронин высказался на этот счет с достаточной откровенностью: "Под сильным давлением США, Германии и Франции Япония нехотя отодвинула в сторону территориальный спор и свою холодность в отношениях с Москвой ради более обширных целей"24. Более того, Токио согласился с аргументами Запада в пользу необходимости оказывать экономическую поддержку России.

Характеризуя логику, к которой прибегло в этом случае правительство Японии, отставной генерал сил самообороны Японии Тосиюки Сиката заметил: "В Японии задались вопросом, что хуже - незаконное присутствие на островах русских дивизий или экономически сломленная Россия, Россия, восстановленная консерваторами и стремящаяся к гегемонии?"25. Некоторое психологическое значение имело и нежелание японского руководства обнаруживать слишком явное расхождение своей точки зрения с позицией явного большинства западных стран.

В результате на сегодняшний день вопрос фактически законсервирован. Во время визита Б.Н. Ельцина в Токио 11-13 октября 1993 г. после его переговоров с премьер-министром М. Хосокава была подписана новая совместная российско-японская декларация, в которой говорится о решимости сторон продолжить усилия

214

для заключения мирного договора путем решения территориального вопроса, "исходя из исторических и юридических фактов". В тексте также указано, что все договоры и другие международные договоренности, заключенные между Союзом ССР и Японией, сохраняют свою силу и продолжают действовать26. Тем самым российская сторона в косвенной форме признала свои обязательства в соответствии с договоренностями 1956 г.

Таким образом, российско-японские отношения не обещают в обозримой перспективе беспроблемного развития. Однако это не означает, что российская сторона может позволить себе до бесконечности медлить в вопросе нормализации ситуации вокруг островов. Насколько можно судить, время начало работать не в пользу России. Разрастание китайского вызова вынуждает вновь возвращаться к вопросу о потенциальных союзниках и партнерах нашей страны в тихоокеанской Азии. В этом смысле достойно внимания то обстоятельство, что после 10 лет молчания по поводу упадка российского присутствия на Тихом океане некоторые американские эксперты стали осторожно, но все же вполне отчетливо писать о необходимости "дать возможность России играть конструктивную роль в обеспечении безопасности"27 в азиатско-тихоокеанском регионе. В таком контексте улучшение отношений с Токио становится важным уже не само по себе, а как необходимое условие вхождения в структуру стратегического партнерства в регионе, основным смыслом и функцией которой, насколько можно судить, в обозримой перспективе обещает стать в той или иной форме сдерживание Китая.

215

<< | >>
Источник: А.Д. Богатуров. СОВРЕМЕННЫЕ ТЕОРИИ СТАБИЛЬНОСТИ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ РОССИИ В ВОСТОЧНОЙ АЗИИ в 1970-90-е гг.. 1996

Еще по теме 5.2. Российская политика в региональном контексте:

  1. Глава 1. Концепция региональной политики Российской Федерации и ее основные направления
  2. Организационные средства и формы реализации государственной региональной политики
  3. Цели региональной научно-технической политики
  4. Глава 12. Организационные средства и формы реализации государственной региональной политики
  5. Глава 17. Механизм реализации государственной региональной политики в области охраны окружающей среды
  6. РЕГИОН КАК ОБЪЕКТ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ И РЕГИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА
  7. 5.2. Российская политика в региональном контексте
  8. ПРЕДИСЛОВИЕ
  9. ДВЕ ЛОГИКИ В РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКЕ
  10. Идолы и демоны российской политики
  11. Статья 5. Полномочия органов исполнительной власти субъектов Российской Федерации, осуществляющих региональный государственный контроль (надзор)
  12. Региональная политика
  13. 4. Гендерное равноправие в контексте российской политики
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -