<<
>>

Регионализм и региональная интеграция: о б щие характеристики, направления и проблемы развития

По утверждению отечественного специалиста А. А. Байкова, «без преувеличения все регионы мира оказались пронизанными импульсами интеграционного типа»[90] , что не может не влиять на переформатирование современной дипломатии.

Проф. Т. В. Зонова говорит о том, что «в последнее время дипломатическая служба все чаще сталкивается с проблемами, порождаемыми процессами регионализации. Речь идет о повышении роли регионов в структуре мировой политики, в развитии интеграционных процессов и международном сотрудничестве, которое прежде тормозилось жестким противостоянием двух систем»[91] [92]. Однако реакция каждого региона на вызовы глобализации обусловлена спецификой конкретно его этнокультурной, геополитической, историко-правовой и социально-экономической ситуацией. Регионализм же, с точки зрения профессора, есть понятие, которое возникает из кризиса доктрины национального государства, в качестве ответа на тенденции глобализации и расширение интеграционных процессов.

Наступление c 1990-х годов эры глобализма и рассмотренные нами ранее

93

новые представления о границах суверенитета открыли двери и регионам, выстраивающим самостоятельные внешние взаимодействия друг с другом. Наука о международных отношениях начинает говорить о наметившихся процессах региональной фрагментации как об одном из самых значимых трендов современности (Т. Ханридер[93]). Изучение регионализации и сопутствующей ей фрагментации относится к числу важнейших для современной политической науки, ибо «проблематика регионального уровня непосредственно связана с практикой международных отношений и дипломатии»[94].

Комментируя фон, на котором разворачивается диалектика регионализма, проф. А. Д. Воскресенский пишет, что «фаза глобализации будет способствовать развитию асимметричных и симметричных форм взаимозависимости между регионами, странами, классами и движениями на глобальном уровне. Это можно объяснить тем, что глобализация высвободила более широкое пространство для оперирования методами, которые будут наращивать как конфликтность, так и возможные формы сотрудничества с участием государств»[95] [96]. С точки зрения профессора, одним из важнейших эффектов глобализации, который ей предшествует и противостоит, стала повсеместная конституционализация, или, иначе говоря, структурирование регионов. При этом под последним понимается отвечающие сложившемуся типу международного порядка формирование и организация регионального пространства с учетом влияющих на него движущих сил регионального взаимодействия (в т.ч. региональные державы, сверхдержавы и региональные группировки).

По наблюдениям Р. Фауна, выделяется несколько типов структуризации региона, и одним из наиболее распространенных сценариев является его формирование вокруг и при посредстве государства-гегемона . В разных геополитических пространствах это может быть структурирование Восточно­Азиатского региона благодаря КНР и Японии, ЕС (с гегемонами Францией и Г ерманией), СНГ (гегемон евразийской интеграции - Россия). С другой стороны, регионализм может возникать в качестве ответа на гегемонию сильной державы, как это, например, наблюдается в Центральной и Южной Америках.

По мнению экономиста Ч. Киндлбергера, одного из авторов теории гегемонистской стабильности (hegemonic stability theory) мировая система, в особенности ее финансовая составляющая, представляет собой иерархическую структуру, внутри которой гегемон выступает своего рода «кредитором последней инстанции» . Во имя обеспечения глобальной и региональной стабильности он осуществляет координацию макроэкономических политик ориентирующихся на него стран. Однако мировая экономика движется теми маршрутами, которые приводят к росту и интеграции национальных рынков. Появление глобальных рынков и институциализация новых макроэкономических и политических сред, в которых они осуществлены, со временем подрывают влияние гегемона. Его первоначальная необходимость, как пишет Р. Кеохейн, становится вторичной и дальнейшее региональное многостороннее международное сотрудничество начинает строиться на вновь возникшей институциональной базе [97] [98] . Вместо одного ярко выраженного государства- гегемона или государства-доминанта приходит целая система взаимозависимостей акторов региональной политической жизни, основанная на спросе на международные институты. Позже Р. Кеохейн, в своих последующих работах, придет к умозаключению о том, что взаимозависимость приводит к глобализму и общей управляемости, а в контексте нашей темы - к т.н. «интеграции интеграций»[99].

Таким образом, целостность, которая создается в результате региональной интеграции, представляет собой целостность группы акторов, которые действуют воедино и сообща в процессе глобализации, реагируя на нее. Отсюда правомерной представляется следующая формулировка коллег из МГИМО: «Региональная интеграция - это модель сознательного и активного участия группы стран в процессах стратификации мира, обусловленных глобализацией. В таком случае главной целью интеграции является образование максимально успешной глобальной страты»[100]. Сопротивление же натиску глобализационных трендов принимает эффективные формы, когда в нем присутствует эффект синергии - получения участниками региональной интеграции преимуществ, которых они не могли бы добиться в одиночку, никак не корректируя глобальные тенденции. Поэтому профессор кафедры интеграционных процессов МГИМО д-р Ю. В. Буторина считает возможным говорить о региональной интеграции как об игре «с положительной суммой», выгодной каждому участнику[101] [102].

С коллегой согласна проф. Т. В. Зонова, которая в ходе подготовки настоящего исследования высказывала суждение о том, что феномен глобализации на текущий момент приобрел значительные масштабы, что позволило части исследователей международных отношений рассматривать его как строго негативное явление, которому противостоит объединительный импульс ЕС. Евросоюз объединяет страны для того, чтобы они могли с наименьшими издержками пережить негативные эффекты глобализации. Интеграция как процесс достижения странами общей положительной суммы, таким образом, становится защитой от полной потери суверенитета: уступая его часть новому региональному образованию, в котором аккумулируется «политический вес» входящих в него государств, интегрируемые субъекты предохраняют себя от поглощения глобализмом.

При этом глобальность задает новые международные стандарты, новое измерение системы цивилизационных ценностей, которому необходимо соответствовать . Отсюда, стараясь выдержать глобализационный натиск, ЕС самостоятельно руководствуется правом и, более того, является полем для разработки и применения собственной юрисдикции - права Европейского

Союза[103]. В каком-то смысле выпадение Великобритании с ее тяготением к атлантизму[104] и системой общего права из общеевропейской юрисдикции, которая все же базируется на романо-германской (или континентальной) правовой культуре, только способствует гомогенизации ЕС как правовой реальности. Поэтому можно предположить, что наступившее усиление континентального содержания евроинтеграции, которое связано с тем, что Лондон высказался против своего дальнейшего нахождения в составе ЕС, окажется способно подтолкнуть другие европейские страны к еще большему сплочению перед глобализационными вызовами.

Сама же «положительная сумма», которая побуждает страны присоединяться к интеграционным процессам и переживать с ним фазовые переходы (например, от таможенного союза к валютному), колеблется в зависимости от группы факторов, отражающих проблемы развития интеграционных группировок. Среди них важнейшие: слабая разработанность, отсутствие или неэффективность интеграционной стратегии / модели воплощения потенциала интеграции, наличие неразрешенных политических кризисов и территориальных споров, невнимание к дисбалансам в развитии и разным внешнеполитическим приоритетам задействованных государств, слабое развитие национальных и

межправительственных органов управления и инфраструктурных механизмов реализации интеграционного курса.

Самоопределение стран, стоящих перед выбором вектора(ов) своего интеграционного вовлечения отражает саму текучесть глобальных, региональных и субрегиональных тенденций. На нее указывал еще проф. Мюнхенского университета У. Бек[105] [106], развивая мысль Р. У. Кокса о том, что глобализация

107

катализирует макрорегионализм , который уже автоматически запускает

микрорегионализм. Тогда стягивание регионов в макрорегиональные комплексы рассматривается в качестве промежуточного этапа глобализации, которая начинается с экономической региональной интеграции, а завершается уже интеграцией политической . Применительно к ЕС такой порядок чередования мотивов ставится под сомнение А. А. Байковым, который считает, что опасения - в первую очередь со стороны Франции - ремилитаризации послевоенной Европы, то есть политико-военные соображения предшествовали экономическим резонам интеграции, и только к 1960-м годам оба эти объединительных импульса пошли вровень.

Это предпочтение вопросов обеспечения коллективной безопасности, избегания угроз применения военной силы ведущими державами - как традиционного объяснения начала интеграционного процесса отмечено А. С. Скрибой [107] [108] . Также исследователь сетует на то, что долгое время мотивы сближения малых и средних государств оставались без должного внимания научного сообщества[109]. Однако сложно отрицать фактор малых и средних государств, особенно в контексте нивелирования роли государств-гегемонов и постепенном их замещении государствами-доминантами. Так, вследствие такой замены и ослабления собственно военных угроз, актуальных для эпохи «холодной войны», даже несмотря на эскалацию международной напряженности на фоне украинского кризиса, малые и средние государства получили значительную свободу в определении собственных стратегий развития. Последние, как правило, выстраиваются с опорой на одну из двух поведенческих моделей - политику примыкания или политику балансирования. Можно говорить скорее о том, что малым и средним странам на современном этапе свойственна гибридизация совмещения примыкания, продиктованного экономическими резонами, и оборонным балансированием. Кроме того, некоторые из них пытаются сохранить максимум своего суверенитета посредством опоры на те внешние и региональные силы, которые расположены вне интеграционного ядра.

Да, экономическая интеграция стала своего рода ответом крупных держав, терявших гегемонистское или субгегемонистское положение в миросистеме, на необходимость учета интересов коалиций малых и средних государств. Интеграция военная (условно можно упомянуть об ОВПБ / ЕПБО в Европейском союзе, о чем пойдет речь в следующих параграфах) соответственно отвечает потребности малых и средних государств в безопасности даже в условиях постбиполярного мира. Сама по себе интеграция как процесс макрорегионального дизайна позволила создавать долгосрочные и устойчивые ассиметричные политические союзы. В этой асимметрии выделяется ведущее государство или группа таковых, которые заинтересованы в расширении влияния на соседствующие пространства, и им корреспондирует одно или несколько более слабых государств, попадающих в его / их зону влияния. Малое и среднее государства, оказавшись в поле гравитации такого геополитического ядра, сами для себя определяют, идти ли им на сближение с более сильным партнером или группировкой, например, в форме присоединения к зонам свободной торговли или таможенным союзам. При всей очевидной привлекательности примыкания малых и средних государств к интеграционному ядру они сталкиваются и с важнейшей угрозой, рассмотренной в параграфе 1.1, а именно с необходимостью передачи части суверенитета и компетенций межправительственным органам управления формирующегося регионального интеграционного образования.

При различных моделях региональной интеграции формируется целый веер возможных сквозных интеграционных измерений: от транснационального и макрорегионального вплоть до проектов сближения самих макрорегионов. Дипломатически подобная «административная лестница оплетается и пронизывается функциональными сетями союзов, международных организаций, неправительственных организаций» [110] [111] [112] . ЕС, будучи ярким примером макрорегионального комплекса, вероятно, являет собой прообраз одной из точек сборки находящейся в стадии формирования полицентричной мировой модели . Главными факторами, катализирующими интеграционные движения внутри европейского макрорегиона, служат комплементарность и экономическая взаимодополняемость субъектов макрорегионального уровня, сочетание мотивов балансирования и примыкания к странам ядра, общность интересов по созданию единых рынков (между ЕС и НАФТА) и валютно-финансовых систем, превышающая их же конфликтный потенциал. Кроме того, большим значением обладает воля крупнейших стран к расширению и интенсификации взаимосвязей внутри их макрорегиона, разработке общей внешнеполитической линии действия и подведение под появляющуюся в результате идентичность концептуального

113

базиса (идеи «Единой Европы», «Восточной Азии», боливарианистского пояса и проч.).

Вдохновленный негосударственными акторами - как правило, транснациональными бизнес-структурами, рост экономической

взаимозависимости на определенном пространстве принято именовать регионализацией[113]. От него терминологически и содержательно отличается регионализм как устремленность разнообразных акторов, но чаще всего государственных, в конкретном регионе к координации своих внешнеполитических и внешнеэкономических курсов. Формой регионализма может выступать и образование региональных интеграционных группировок[114] пространственно и цивилизационно, культурно, политически и геоэкономически близких субъектов. Отсюда разумно предположение о том, что формирование региона как категории международной политики является совмещением процессов регионализма и регионализации, сложной сонаправленности интересов государственных и негосударственных акторов. Часть исследователей, в том числе А. В. Мальгин, считают возможным определять международно­политический регион как «совокупность явлений международной жизни, протекающих в определенных территориально-временных координатах и объединенных общей логикой таким образом, что эта логика и координаты ее существования являются взаимообусловленными»[115].

В научной литературе неоднократно высказывалось мнение о том, что регионализм - а вместе с ним определяющий его дипломатическую активность ценностный комплекс - эволюционировали на протяжении всего XX века, хотя сама его периодизация остается вопросом дискуссионным [116] [117]. Например, М. Дойдж предлагает трехфазную классификацию, выделяя «имперский

регионализм» (1920-1930-е гг.), «закрытый регионализм» (1940-1970-е гг.),

118

«открытый / новый регионализм» (с конца 1980-х гг.) . Первая фаза характеризовалась существованием региональных блоков закрытого типа, образованных державами-гегемонами, и конкуренцией регионов, сверхцель которых состояла не в солидарном соразвитии, но в получении максимума автономии от гегемона. Подобная модель не могла произвести сколько-нибудь успешной межрегиональной кооперативной архитектуры.

Что касается регионализма закрытого (исторический пример - Совет экономической взаимопомощи, СЭВ), то таковым региональным формациям свойственны критика структурной асимметрии миросистемы и концепций модернизма, противопоставление ей различных модификаций теории зависимого развития[118], протекционизм, автаркия. Они противостоят негативному влиянию глобализации и предпочитают существовать по принципу коллективного

самообеспечения . Однако неустойчивость «закрытых» региональных объединений (Организация африканского единства) перед вызовами глобализации объясняется С. Хоффманом следующим образом: «Одной из черт послевоенной мировой политики было разделение большой и гетерогенной международной системы на субсистемы, модели сотрудничества и способы контроля над конфликтами, в которых более интенсивны и не так ненадежны, как в глобальной системе»[119] [120].

Регионы закрытого типа открывались, уступая давлению общемировых глобальных трендов, на протяжении практически всей второй половины ХХ столетия[121] [122] [123]. Причем такая тенденция прослеживается не только в Евросоюзе как эталонном примере успешного регионального интеграционного объединения, но и в странах-участницах АСЕАН, Экономического сообщества западноафриканских государств, Андского пакта . Отсюда, открытый регионализм (ЕС, НАФТА) воспринимает интеграционные кооперации внутри очерченного региона в контексте глобализации экономики, такая модель изначально соответствует логике глобализма[124] [125]. Тем не менее, данный тип региональной кооперации был большим шагом вперед в реалиях послевоенного мира, поскольку провозгласил ценности взаимодействия всех суверенно равных акторов, не одних только стран-гегемонов. Испробовав себя в роли точки сборки равноправных суверенов, ЕС развивает дипломатию интеррегионализма - феномена, объяснимого посредством межрегионального подхода, когда создается и развивается постоянно уплотняющаяся сеть внешнеполитических контактов и растет число межрегиональных сношений.

Возникновение обслуживающей подобные процессы парадипломатии связывают с I-й Яундской конвенцией 1963 года, когда состоялся прецедент дипломатического диалога и установления ассоциированных связей не между привычными государствами, но несколькими региональными группировками (Ассоциация африканских стран и Мадагаскара, с одной стороны, ЕЭС - с другой); к тому же этот договор предполагал учреждение общей афро- европейской институциональной среды . В дальнейшем усилия евродипломатов по выстраиванию диалога интеграционных объединений только

активизировались, доказательством чему могут служить ЕЭС - Андский пакт 1984 года и соглашения о сотрудничестве по линии ЕЭС - АСЕАН 1980 года. Как пишет вице-директор Института Европы РАН М. Г. Носов, общей институциональной средой для дипломатов обеих интеграционных группировок стал Объединенный комитет сотрудничества, проводивший в жизнь в том числе разработанную Евросоюзом макроэкономическую модель развития для стран АСЕАН[126] [127].

Одновременно с началом открытой регионализации последовало еще одно явление, а именно субрегионализация[128] - взаимодействие относящихся к одной географической зоны акторов в границах превосходящего ее по размерам региона и рост присутствия в международной политике формально автономных от региональных интеграционных группировок (вроде ЕС) субрегиональных объединений (Северный Совет, Бенилюкс и т.п.). Субрегиональные образования внутри ЕС выражают процессы реинтеграции политического ландшафта Восточной Европы с центрально- и западноевропейским интеграционным полем.

На другом континенте, в зоне действия ориентированной на субрегиональные экономические задачи Латиноамериканской ассоциации интеграции (далее - ЛАИ, учреждена в 1980 году в Монтевидео), ключевым политическим органом является Конференция по оценке состояния региональной интеграции и унификации субрегиональных процессов . Созываемая раз в три года Конференция изучает и анализирует сугубо состояние и перспективы субрегионального углубления взаимодействий.

Помимо ЛАИ в научной литературе пока еще к субрегиональным акторам причисляется МЕРКОСУР. Как указывается, данная площадка тоже нацелена на дальнейшее масштабирование и выход с субрегионального на интеррегиональный уровень . Если взаимодействие МЕРКОСУР - АСЕАН носит иррегулярный, юридически не закрепленный характер, то сотрудничество МЕРКОСУР - ЕС институализировано на порядок лучше. Сами отношения юридически закреплены Межрегиональным рамочным соглашением от 15 декабря 1995 года , в составе Еврокомиссии учрежден отдел по вопросам МЕРКОСУР, действует Совет сотрудничества, а межпарламентские процедуры и встречи послов стран- участниц МЕРКОСУР с евродипломатами в Брюсселе давно превратились в отлаженную постоянную процедуру. Наконец, сообразно итоговым соглашениям I саммита ЕС - страны Латинской Америки в Рио-де-Жанейро 1999 года, к 2005 году ожидалось подписание договора об учреждении интеррегиональной экономической, а затем политической ассоциации между Евросоюзом и МЕРКОСУР.

Возможен и иной процесс регионального трансформирования, который О. Йеда предпочитает связывать с циклом жизни «мезорайонов» как части более крупных мегарайонов . Как только мегарайон под воздействием глобализации и примера соседней политико-экономической интеграции прекращает воспроизводить удерживающую его национальный суверенитет [129] [130] [131] [132] центростремительную тягу, становится возможной трансформация региона и образование внутри него новых геополитических конфигураций. Появившийся в результате мезорайон обладает вновь приобретенными характеристиками интеграционного потенциала и может стремиться к встраиванию в уже существующие институты. Например, самостоятельные мезорайоны Восточной Европы, Центральной Азии, выделившиеся из некогда мегарайона СССР, теперь

134

тяготеют к разным интеграционным группировкам .

Таким образом, происходит втягивание новообразовавшихся мезорайонов в те или иные интеграционные проекты. При этом, как замечает А. А. Байков , ареал подобных явлений выходит далеко за пределы ЕС, весьма интенсивные по своим темпам политико-экономические интеграции затрагивают страны Азии, СНГ и обе Америки. В связи с этим небезынтересно рассмотреть в компаративном ключе главные закономерности интеграционных взаимодействий в различных макрорегионах / мегарайонах.

Вне зависимости, принимается ли дискурс евроцентристов, которые убеждены в том, что любой региональный интеграционный проект должен быть непременно сопоставлен с моделью ЕС, или же нет [133] [134] [135] [136] , существуют фундаментальные параметры интеграции, признаваемые большей частью исследователей. С точки зрения Т. Диеза и А. Винера, к ним относится архитектура межгосударственных институтов, эволюция экономических смыслов интеграции к политическим и связанное с переосмыслением национального суверенитета формирование поверх границ государств демосов, или единых политических наций с общими политико-ценностными и социокультурными установками . Разумно, в таком случае, проследить за тем, как те или иные закономерности соблюдаются в разных региональных вариациях.

Сразу обращает на себя внимание то, что хотя принцип

межправительственное™ в случае с Европой вытекает из трансформаций идеи государства-суверена и официально заявляется в качестве важной цели конструкторами ЕС, в восточноазиатских интеграционных пространствах (находящееся в процессе становления Восточноазиатское сообщество, АСЕАН и АТЭС), где традиционно политически и этно-психологически сильна приверженность самодержавной власти , не наблюдается принятия этой идеи. К примеру, в таком интеграционном проекте как Восточноазиатское сообщество (далее - ВАС) важнейшие решения принимаются картелем элит на межгосударственных саммитах и встречах чиновников исполнительной власти государств-участников, а межправительственные технократы (равно как дипломаты) институционально никак не оформляются.

Сравнивая региональные группировки в Восточной Азии и Евросоюз, можно говорить о них как о процессах-системах, различающихся в большей части параметров, но схожих в чем-либо, что является функционально важным для них обеих. (Между тем, ведущая латиноамериканская интеграционная группировка, МЕРКОСУР, сознательно опирается на опыт ЕС в построении именно «прагматичной общеевропейской архитектуры управления» ).

И все же разным моделям азиатского типа региональной интеграции, если их соотносить друг с другом, а не с ЕС, свойственен устойчивый набор черт, выявленных профессором Гетеборгского университета Б. Хеттне[137] [138] [139]. В их числе большее предпочтение взаимодействия в экономико-политической и культурной областях, нежели в чувствительной для национального интереса - военной. Государства в этих интеграционных образованиях, выступая на мировой арене как консолидированный субъект, предпочитают сохранять суверенный контроль за инструментами поддержания региональной безопасности, структурно отмежевывая их от экономически профилированных институтов.

Помимо прочего практически все без исключения интеграционные программы роднит наличие организующего и ведущего субъекта, создающих притяжение к проекту и удерживающих его поле, и различного рода периферий. По замечанию П. В. Шуканова, опирающегося на цивилизационную парадигму, любой макрорегион, который затрагивает интеграционный процесс, должен располагать интеграционным ядром, или концентром, «вокруг которого происходит концентрация и территориальная организация соответствующего пространства»141. Он предлагает следующие схему и карту регионализации с выделением главных макрорегионов и связанных с ними в глобальном

142

пространстве интеграционных центров .

Макрорегионы Переходные зоны гло бального пространства
I. Западно-Евразийский (ЗЕМР) 1.а. Балтийская (БПЗ)

1.б. Малоазийская (МАПЗ) Тв. Гренландская (ГПЗ)

II. Восточно-Евразийский (ВЕМР) 11.а. Центральноевропейская (ЦЕПЗ) 11б. Кавказская (КВПЗ)

Ив. Центральноазийская (ЦАПЗ)

III. Восточноазиатский (ВАМР) Ш.а. Монгольская (МПЗ)

Ш.б. Австронезийская (АНПЗ)

IV. Южно-Азиатский (ЮАМР) IV. Афгано-Пакистанская (АППЗ)
VI. Центрально-Южно-Африканский (ЦЮАМР)
VII. Североамериканский (САМР) VII. Карибская (КРПЗ)
VIII. Южно-Американский (ЮАМР) -
IX. Австрало-Тихоокеанский (АТМР) IX. Тихоокеанская (ТОПЗ)
141 Шуканов П. В. Регионально-цивилизационные особенности геоэкономического и социального пространства // Науковий вюник Полтавського ушверситету економiки i торпвл! № 1 (56), 2013. С. 58.

142 Там же. С. 60.


Аналогом Европейского экономического сообщества (далее ЕЭС) образца 1960-х, интеграционным ядром Азиатско-Тихоокеанского региона выступают страны-участницы АСЕАН[140] [141]. Вокруг нее формируется как бы обволакивающая

144

среда из разделяющих ее ценностные ориентиры и сопутствующих региональных интеграционных инициатив (включая АТЭС и формирующуюся «интеграционную матрёшку» ВАС, если следовать определениям вице-директора Института энергетической стратегии А. И. Громова [142] ). Нежелание стран интеграционного ядра фокусироваться на межправительственном измерении, как представляется, и порождает такое разнообразие региональных интеграционных сообществ. Можно предположить, что эта калейдоскопичность впоследствии будет преодолена, если обратить внимание на то, что и в 1960 году в Европе возник параллельный «интеграционный процесс с альтернативным первому инициативным «ядром[143]» - подписание Конвенции об образовании Европейской ассоциации свободной торговли (ЕАСТ). (Хотя юридически ЕАСТ до сих пор не расформирован, начиная с 1970-х годов, его основные участники влились в интеграционный проект ЕС и, соответственно, стали разделять идею общеевропейского объединения).

Как считает А. А. Байков, факт сохранения ЕАСТ в качестве юридического субъекта наряду с ЕС, а равно ритм, с которым пульсирует интеграционная система Европы, задает возможность синхронного сосуществования в одном интеграционном пространстве сразу нескольких ядер, представляющих конкурирующие и разнополюсные версии интеграции . Своеобразной стратегией преодоления этого эффекта является допустимость для стран ядра выстраивать внешнеполитические взаимодействия преференциального типа с партнерами, находящимися вне ЕС, как вовлекая их в собственное интеграционное пространство (попутно ослабляя их тяготение к альтернативным проектам и схемам интеграции), так и не предоставляя им членства. Сходный процесс наблюдается с 1980-х годов в зоне АСЕАН, когда впервые начала дискутироваться мысль о «переливе» тенденций интеграции вплоть до кооптации неазиатских государств региона . Серьезность подобных намерений была подтверждена принятием Австралии и Новой Зеландии, учредителей конкурирующей субрегиональной группировки[144] [145] [146], в члены ВАС.

Наличие ядра как совместной зоны ответственности и центра цивилизационного и экономико-политического притяжения периферийных и лимитрофных государств позволяет сглаживать региональный антагонизм ведущих держав (в евроинтеграции - франко-германская ось, в Юго-Восточной Азии - многочисленные территориальные претензии держав друг к другу[147]). Так же как и европейскому опыту расширения интеграции АСЕАН свойственен асинхронно «пульсирующий» алгоритм. По сравнению с форсируемым вариантом евроинтеграции азиатский темп сопряжен с осторожным прощупыванием эластичности меняющейся интеграционной среды. Он задействует дифференцированные сценарии приема новых членов либо интенсификации сотрудничества внутри ядра[148].

Когда процесс конституционализации региона запущен, происходящие внутри него интеграционные взаимодействия, как правило[149] [150], с присущей им ритмикой проходят или должны пройти определенные этапы . Их можно условно ранжировать на негативно-интеграционные, или устраняющие некие препятствия и позитивно-интеграционные, когда создаются новые формы регионального объединения [151] : учреждение зоны свободной торговли [152] (негативная интеграция; сейчас в мире насчитывается 153 зона свободной торговли[153] [154] [155]), таможенного союза (негативно-позитивная интеграция; на сегодня существует 10 таких союзов), общего рынка (негативно-позитивная интеграция ), экономического союза , валютного союза (позитивная интеграция[156]). Наконец, возникает политический союз. Здесь происходит снятие проблемы с распределением компетенций между органами интеграционного образования и государствами-нациями, гармонизируется архитектура межгосударственных органов управления, учреждаются общее правительство, происходит выработка и реализация одного внешнеполитического курса, сращивание секторов безопасности и коллективной обороны. Политический союз все еще остается теоретической моделью. Провал планов по принятию Европейской конституции отсрочил наступление этой фазы в ЕС на неопределенный срок[157].

Долгота межфазового трека тех или иных интеграционных группировок не должна смущать, если учитывать, что у ядра того же ЕС переход к таможенному союзу занял 11 лет, к общему рынку - 35 лет, а к валютному союзу - свыше 40 лет[158]. Тем не менее, несмотря на то, что в работах многих современных авторов по-прежнему прослеживается т.н. «стадиальный детерминизм», на который указывают проф. О. В. Буторина и А. А. Байков, как и было отмечено выше, региональные интеграционные процессы вовсе не обязательно должны проходить все стадии в вышеописанной линейности.

Конкретный долгосрочный план интеграции, взвешивание ее ядром выгод - необязательно очевидных - от интеграции глубокого типа в сравнении с интеграцией поверхностной (по Р. З. Лоуренсу[159]) во многом зависит от того, принимается ли идея полного растворения государственных органов управления в институциональной среде межправительственного уровня.

Изменение структур управления ЕС в ходе эволюции объединения, равно как под давлением сильных европейских акторов в литературе по международным отношениям и дипломатии порой называется «тонкой институциональной настройкой»[160]. Она возникла как форма подвижного равновесия между ской бюрократией и национальными государствами. Каждое такое структурное реформирование было ощутимым креном в сторону от парадигмы европейской интеграции, заданной федералистами-конструкторами Европейского Союза. ЕС как минимум дважды сталкивался с серьезными корректировками межправительственным подходом создаваемых общееропейских конструкций. «Десятилетие Де Голля» (1960-1970 годы), «евросклероза»[161] и евроскептицизм при всей их борьбе с общеевропейским уровнем интеграции, однако только способствовали переосмыслению и повторному возвращению одного из лежащих в ее закладке концептов - представления школы федералистов.

В дальнейшем потребуется более подробное знакомство с различными парадигмами, теоретическими школами и практическими подходами к интеграции и эффективного межуровневого разграничения полномочий между национальными государствами и общими институтами.

1.3.

<< | >>
Источник: ДУРДЫЕВА Антонина Александровна. Дипломатические структуры и инструменты дипломатии Европейского Союза и государств-членов: соотношение и взаимосвязь. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. 2017

Еще по теме Регионализм и региональная интеграция: о б щие характеристики, направления и проблемы развития:

  1. Параграф третий. Развитие скандинавского права на новом этапе региональной интеграции
  2. 2.4.3. Региональная экономическая интеграция
  3. Глава 3. Глобализация,регионализация и региональная интеграция
  4. Ниццкий договор: интеграция по всем направлениям.
  5. 1.1.2. Характеристика уровней интеграции деятельности
  6. РАЗДЕЛ III РЕГИОНАЛЬНЫЕ ПОДСИСТЕМЫ, РЕГИОНАЛНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ И МЕЖРЕГИОНАЛЬНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ
  7. Глава 1. Концепция региональной политики Российской Федерации и ее основные направления
  8. 7.3. ХАРАКТЕРИСТИКИ ИНТЕГРАЦИИ МЕНЕДЖМЕНТА ОРГАНИЗАЦИИ
  9. РАЗДЕЛ 5 ПРИОРИТЕТНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ РЕГИОНАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ В УСЛОВИЯХ ПРОВЕДЕНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ РЕФОРМ РОССИИ
  10. Раздел I. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ, РЕГИОНАЛИЗАЦИЯ, РЕГИОНАЛИЗМ
  11. КОНЪЮНКТУРНОЕ, СТРУКТУРНОЕ И РЕГИОНАЛЬНОЕ НАПРАВЛЕНИЯ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКЕ
  12. А. Д. Воскресенский. Восток/Запад: Региональные подсистемы и региональные проблемы международных отношений. Учебное пособие / Под редакцией. — М.: Московский государственный институт международных отношений (Университет); «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН). - 528 с., 2002
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки -