<<
>>

Польша Пястов и Польша Ягеллонов: концепции «восточной политики» в польской общественно-политической мысли.

Современная внешняя политика Польши, и в особенности ее политика на восточном направлении, находится под постоянным воздействием исторического фактора. Основная, но не единственная причина этого состоит в том, что в новое и новейшее время на долю этой страны выпали исключительные исторические испытания, сопровождавшиеся как ограничением суверенитета, так и полной утратой государственности.

Некогда могучая Речь Посполитая (федеративное государство Королевства Польского и Великого княжества Литовского) к восемнадцатому веку пришла в упадок и стала жертвой трех территориальных разделов между соседями: австрийскими Габсбургами, Пруссией и Российской империей. В результате последнего из этих разделов польско-литовское государство было окончательно ликвидировано, несмотря на непрекращающиеся восстания его жителей. В недолгую эпоху наполеоновских войн на польских землях было создано марионеточное Великое герцогство Варшавское, но уже в 1815 году Венский конгресс держав-победительниц зафиксировал такую реставрацию европейских монархических режимов, в которой вновь не нашлось места независимой Польше. Ее основная часть надолго вошла в состав Российской империи, а ее императоры, начиная с Александра I, стали официально носить титул польских монархов. Лишь Первая мировая война, завершившая так называемый «долгий» девятнадцатый век и положившая конец всем трем участвовавшим в разделе Польши империям - Австро-Венгерской,

Германской и Российской, - дала жизнь первому за почти полтора века независимому польскому государству.

Польская республика, или Вторая Речь Посполитая, просуществовала ровно до начала Второй мировой войны, когда она сначала подверглась фашистской военной агрессии, а затем ее восточная часть была оккупирована советскими войсками согласно секретным протоколам к договору о ненападении между Германией и СССР (пакту Молотова - Риббентропа).

Этот новый, пятый по счету раздел Польши был официально закреплен договором между Москвой и Берлином, подписанным 28 сентября 1939 года. Таким образом, срок жизни Польской республики составил лишь немногим более двадцати лет, однако польские исследователи высоко ценят этот период своей истории, считая, что он помог укрепить национальную идентичность и выстоять в катастрофе Второй мировой. На какое-то время поляки вновь стали «нацией в изгнании»: ее солдаты сражались на фронтах в составе разных стран антигитлеровской коалиции, а правительство находилось в эмиграции в Лондоне. Тогда же произошло чудовищное преступление, которое надолго испортило и без того непростые отношения с российским соседом, - расстрел органами НКВД двадцати тысяч солдат и офицеров, взятых в плен на восточных землях Польши. В конечном счете, замалчивание правды о Катынском расстреле, секретных соглашениях Молотова-Риббентропа и других трагических событиях стало частью официальной идеологии Польской Народной Республики (ПНР), находившейся вместе с другими странами Восточной Европы под влиянием Советского союза.

Все это в совокупности - длительное существование нации без независимого государства и безуспешные попытки противостоять диктату [21] великих держав - наложило отпечаток на идентичность поляков, предопределив такие ее черты, как обостренную национальную гордость, внимание к вопросам государственности и внешней зависимости и, наконец, некоторый фатализм и трагический взгляд на собственную историю. К этому нужно добавить оттенок мессианства, связанный с самоощущением Польши как форпоста западного христианства и всей западной цивилизации на востоке, которому постоянно угрожает опасность. Отсюда же пришло ощущение своей особой миссии в регионе и особых отношений с ближайшими соседями на востоке. Кроме того, поляки любят подчеркивать глубину своих демократических традиций, берущих начало еще в средних веках, когда заседавшие в сейме дворяне-шляхтичи избирали короля и обладали законодательной, а частично - и судебной властью (не случайно название Речь Посполитая является калькой латинского выражения «res publica» - «общее дело»).

Сама Люблинская уния между Польшей и Литвой отличалась внушительной договорной базой, ограничивавшей власть монархов, а пришедший ей на смену свод законов 1791 года включал и одну из первых в мире конституций. В том числе поэтому поляки с такой готовностью приняли базовые ценности Евросоюза, заключающиеся, прежде всего, в соблюдении прав человека и демократических свобод, и стали пропагандировать их среди своих восточных соседей.

Этой модели федеративной и республиканской Польши польские источники обычно противопоставляют московскую, а затем и российскую государственность с присущей им централизацией и «деспотизмом». Тем более что отношения Польши со своим главным восточным соседом с самого начала характеризовались соперничеством за наследие Киевской Руси, причем соперничеством не только территориальным, но и религиозно­идеологическим между различными ветвями христианства - католичеством и православием. Сами геополитические реалии того времени очерчивали сферу активности Речи Посполитой «между Вислой, Волгой, Псковом, Великим Новгородом и Крымом», делая именно Восток главным направлением ее внешней политики. Превосходство Польши в этом противостоянии достигло апогея в ходе Смутного времени, когда польские гарнизоны стояли не только в Смоленске, но и в московском Кремле. После этого инициатива постепенно перешла к противоположной стороне, а уже к концу восемнадцатого века основная часть Речи Посполитой вошла в состав Российской империи и затем, с небольшим перерывом на межвоенный период, оставалась под влиянием Москвы до самого последнего времени.

Как уже упоминалось, на пике своего могущества Речь Посполитая объединяла помимо поляков и литовцев еще и украинцев и белорусов с их главными центрами - Гродно, Минском, Киевом, Черниговым и другими. И хотя социальные отношения внутри этого федеративного государства определялись скорее имущественным расслоением и статусом, чем межнациональными вопросами, определенное напряжение существовало, и связано оно было, в первую очередь, с попытками обращения православных в католичество.

В значительной степени полонизировавшаяся белорусская и украинская элита поддержала Брестскую церковную унию 1596 года, но того же самого нельзя сказать о простом населении, которое сопротивлялось гонениям на православие. В результате в национальном сознании украинцев и белорусов укоренилось представление о католичестве и польском языке как о культурной угрозе. Это ярко проявилось в начале 1990-х годов, когда польские католические священники начали активно проводить миссионерскую деятельность на Украине и особенно в Белоруссии, вызвав не [22] только возражения властей, но и широкий общественный и культурный протест. С литовцами из-за их более раннего и глубокого контакта с католичеством и польской культурой подобных проблем, казалось бы, должно было возникнуть меньше, но и они, увлекшись возрождением и защитой родного языка, вспомнили о польской культурной угрозе после получения независимости.

Самые трудные страницы в отношениях Польши с ближайшими восточными соседями относятся к тому времени, когда разделы Речи Посполитой привели к росту национального самосознания поляков, включая обострившееся внимание к своему языку и религии, а следом и зарождению украинского, белорусского и литовского национализма. Как признают сами польские исследователи, эти тенденции автоматически сделали поляков «врагами всех непольских национальных движений на землях бывшей Речи Посполитой в двадцатом веке». Расползание ткани Российской и Австро­Венгерской империи после Первой мировой войны выпустило на волю этого «джинна», чьей разрушительной работе помогало смешение народов на бывших восточных окраинах Речи Посполитой. По сей день символом кровавого столкновения польского и украинского национализма остается Львов - город, который украинцы в 1918 году объявили столицей Западно­украинской народной республики и оставили после ожесточенных боев с местными жителями-поляками и польскими вооруженными частями. Не случайно вопрос реконструкции кладбища, на котором похоронены польские защитники Львова, - так называемого «Кладбища орлят» - до недавнего времени оставался одним из наиболее болезненных в польско-украинских отношениях.

После повторного включения Западной Украины в состав второй Речи Посполитой эта проблема не ослабела - наоборот, украинское [23] общество на низовом уровне испытывало открытую враждебность к польским властям, а те, в свою очередь, пытались полонизировать местное

33

население и подавить его зарождающуюся самоорганизацию.

Все это проложило дорогу к кровавым событиям во время Второй мировой войны, когда отряды Украинской повстанческой армии (вооруженного крыла Организации украинских националистов) в 1943 году занялись истреблением польского населения Волыни, находившейся в то время в немецком тылу. В ответ польские партизаны из Армии Крайовой начали боевые действия против украинских националистов и, в том числе, стали проводить акции возмездия против украинского населения. С окончанием войны эта история не закончилась - в 1947 году власти уже социалистической Польши при поддержке СССР и Чехословакии провели так называемую операцию «Висла», насильственно переселив более ста тысяч украинцев из юго-западных районов страны в западные и северные районы страны с целью разрушить базу поддержки УПА. При этом переселение проводилось таким образом, чтобы украинцы были максимально рассеяны по территории Польши с целью их ассимиляции. Ничего подобного этому история польско-белорусских отношений не знала, хотя Литва, например, до сих требует от Польши извинений за поход генерала Желиговского на Вильно (Вильнюс) в 1920 году, после которого в состав Польской республики вошли территории Срединной Литвы.

В самом общем виде таков багаж отношений с восточными соседями, с которым Польша подошла к современному периоду своей истории. В нем мозаичным образом сочетались воспоминания об имперском доминировании Речи Посполитой и последующей зависимости от Российской империи и [24]

СССР, а также представления об особой европейской миссии Польши и желание опекать своих ближайших соседей. Каким же образом и в какой степени современной Польше удалось найти выход из обозначенной парадигмы: «Россия - враг, восточные соседи - сателлиты»? Для ответа на эти вопросы необходимо вернуться в период до начала Первой мировой войны, когда в идейном пространстве Польши соперничали две точки зрения на польское государство и, соответственно, на отношения с соседними народами на востоке.

Их носителями были два, пожалуй, наиболее ярких политика того времени: Юзеф Пилсудский и Роман Дмовский. Пилсудский был сторонником возрождения Речи Посполитой в границах до разделов, включая литовские, белорусские и украинские земли, и даже вынашивал идею федерации восточноевропейских народов на пространстве от Адриатического и Черного морей на юге до Балтийского на севере (так называемого «Междуморья»). Она была призвана защитить страны- участницы от российского, а заодно и германского влияния, причем Польше как наиболее развитой из них отводилась роль лидера, выполняющего европейскую цивилизационную миссию.

Идея «Междуморья» считается крайним выражением «ягеллонской» концепции «восточной политики» Польши, названной так в честь польской королевской династии, при которой была создана уния с Великим княжеством Литовским. Она также известна как «прометеизм» по названию секретной организации «Прометей», которая была создана в Париже в 1926 году при непосредственном участии Ю. Пилсудского, уже являвшегося фактически главой Польской республики. Эта организация включала весь спектр антисоветских национальных движений на территориях бывшей Российской империи и была призвана ослабить Советскую Россию и надолго отодвинуть ее от восточноевропейских дел, обеспечив молодому польскому государству безопасность со стороны большого соседа. Корни «прометеизма» как политико-идеологического проекта относятся еще в середине XIX века, когда в среде польской эмиграции в Париже зародилась идея не просто восстановить Речь Посполитую, а объединить ее с Румынией, Чехией, Словакией, Венгрией и южнославянским балканскими народами. Ее автором был Адам Чарторыйский - бывший министр иностранных дел российского императора Александра I, который пытался заручиться поддержкой Франции и Великобритании и даже вел переговоры некоторыми из предполагаемых участников этого объединения.

«Ягеллонской» концепции противостояла так называемая «пястовская», главным выразителем которой, а заодно и главным идеологом польского национализма, являлся Роман Дмовский. Его взгляды были во многом противоположны тому, к чему апеллировал Пилсудский: например, он был далек от восхищения Речью Посполитой и критиковал ее за то, что она так и не смогла создать общей идентичности для всех входивших в нее народов. Дмовский был согласен на создание полноценной польской автономии в составе Российской империи, которая не выходила бы за пределы этнически однородного региона, каким Польша изначально и являлась при первой королевской династии Пястов. Соответственно, Дмовский акцентировал внимание не на российской, а на германской угрозе, и, в частности, подчеркивал тот факт, что Германия поглотила многие исконно польские земли и, в отличие от России, имеет планы по ассимиляции их населения. Он сильно сомневался в готовности восточных соседей Польши к государственности, о чем свидетельствует разработанная им классификация наций. Всего она включала четыре их типа: те, которые меньше всего могут и хотят быть независимыми; нации, способные к [25] самоуправлению, с пробуждающимся националистическими устремлениями; нации, имеющие длительный опыт государственности и желающие восстановить свою независимость; и, наконец, нации, имеющие свое государство. К первым Дмовский относил, в частности, белорусов, ко вторым - украинцев, к третьим - поляков, а к последним - немцев.

На тот момент в межвоенной Польше из этих двух теорий верх одержало «ягеллонство», потому что, как было сказано выше, именно таких взглядов придерживался Юзеф Пилсудский и его окружение. И первые же шаги Польской республики во внешней политике были направлены на то, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся на огромном пространстве Восточной Европы после ликвидации Российской империи. В полном соответствии с «ягеллонской» концепцией союзником Польши стала новоиспеченная Украинская Народная Республика (УНР) во главе с Семеном Петлюрой (правда, перед этим поляки успели разгромить воинские формирования самопровозглашенной Западно-Украинской Народной Республики и частично захватить ее территорию, включая Львов). Столкновение с Советской Россией в таких условиях было неизбежным, и оно вылилось в двухлетнюю советско-польскую войну, которая завершилась в пользу Польши. Это и было зафиксировано Рижским договором 1921 года, по которому последней отошли значительные территории к востоку от «линии Керзона», а именно Западная Украина и Белоруссия, а также часть Литвы с Вильно. Вместе с тем, о надеждах на дружескую независимую Украину пришлось забыть - вся ее остальная (большая) часть перешла под контроль Советов. Восточная граница Польской республики, установленная [26]

Рижским договором, продержалась в таком виде до самого начала Второй мировой войны и вошла в польский исторический дискурс под названием «границ 1939 года».

Послевоенные рубежи Польши на востоке были прочерчены на Тегеранской конференции 1943 года, где СССР, США и Великобритания согласились использовать в этом качестве «линию Керзона». Эта граница практически полностью соответствовала советско-германскому разделу в сентябре 1939 года за исключением того, что Польше был дополнительно передан Белостокский район. Компенсацию за Западную Украину и Западную Белоруссию Польша получила на западе за счет побежденной Германии, где под ее контроль перешли исторически населенные поляками земли Восточной Пруссии вплоть до рек Одера и Нейсе.[27] В результате за пределами послевоенной Польши остались два города, считаемых поляками своими крупнейшими культурными и историческими центрами - Вильнюс (Вильно) и Львов, - а дискуссия о необходимости и возможности их возвращения стала центральной в размышлениях о польской «восточной политике». Тем не менее, на протяжении последующих сорока лет подобные вопросы оставались чисто в теоретической плоскости, потому что Польская народная республика (ПНР) была лишена возможности проводить самостоятельную внешнюю политику. Военно-политический союз с СССР, включая сохранение существующей границы с Украиной, Литвой и Белоруссией, считался гарантией существования польского государства. Польско-украинские, польско-литовские и польско-белорусские связи развивались исключительно в рамках двусторонних отношений с Советским Союзом, а вместо их сложной исторической подоплеки создавался миф о товарищеских отношениях между трудящимися этих стран. Данным требованиям в большей степени соответствовала «пястовская» концепция, поэтому именно она была использована в качестве основы для официальной идеологии ПНР.

Параллельно с этим попытки переосмыслить «ягеллонскую» концепцию предпринимались в польских эмигрантских кругах, а именно вокруг созданного Ежи Г едройцем издательства «Instytut Literacki» («Литературный институт») и журнала «Kultura» («Культура»). Коллектив «Культуры» вступил в полемику с последователями Юзефа Пилсудского и решительно высказался в поддержку украинской, белорусской и литовской государственности, осудив польские претензии на Вильно, Гродно и Львов. «Сильно ошибается тот, кто претендует на то, чтобы эти города были обязательно когда-то возвращены Польше. Литовцы никогда не забудут о Вильно, и поэтому между нами никогда не будет согласия, пока мы не отдадим им этот Вильно. С другой стороны, и украинцы не подарят нам Львов», - говорилось в опубликованном в 1952 году на страницах журнала открытом письме польского священника Юзефа Маевского. Именно идея о независимых Украине, Литве и Белоруссии как гаранте безопасности и стабильности Польши и всей Центрально-Восточной Европы (так называемая концепция «УЛБ») считается самым большим достижением «Культуры» Г едройца.

На страницах журнала ее развивал Юлиуш Мерошевский, который открыто заявлял, что традиционное «ягеллонство» является формой польского империализма по отношению к восточным соседям и в их лице лишает Польшу важнейших союзников. По его мнению, «в условиях [28]

национальных и освободительных движений советская империя станет анахронизмом», и только таким образом, а не путем переговоров с Москвой, у Польши появится шанс рассчитывать на независимость. Исключительное значение его идей для польской «восточной политики» заключается в том, что он предвидел ситуацию, которая сложилась в Восточной Европе несколько десятилетий спустя после распада Советского Союза. Однако для польской эмиграции это видение Польши как суверенного государства средней величины рядом с такими же суверенными и дружественными Украиной, Литвой и Белоруссией казалось кощунственным. Ведь отказ от возвращения на «восточные кресы» («КгеБу wschodnie») - ранее входившие в состав Польши белорусские, литовские и украинские земли - означал окончательный разрыв с имперским прошлым и величием Речи Посполитой. Этот разрыв был тем более болезненным, что многие представители польской элиты были выходцами именно из этих мест (как, например, сам Юзеф Пилсудский, который был родом из-под Вильна).

Таким образом, концепция деятелей парижской «Культуры» оказалась наиболее реалистичной и лучше всего соответствовала реалиями начинающейся перестройки, что способствовало ее широкому распространению в среде демократической оппозиции в эпоху ПНР. Ссылаться на Гедройца и Мерошевского стало правилом хорошего тона не только для первых политических деятелей посткоммунистической Польши, но и их преемников. Сменивший Леха Валенсу на президентском посту Александр Квасьневский даже совершил свой первый по счету зарубежный визит в Париж, чтобы встретиться там с пребывающим уже в преклонном [29]

возрасте главным редактором «Культуры». Следующий президент Польши Л. Качиньский также неоднократно ссылался на Е. Г едройца и, в частности, цитировал его знаменитую фразу о том, что «чем больше у Польши друзей на востоке, тем больше ее значение на западе». Это хорошо показывает, насколько близко это более прагматичное толкование польской «восточной политики» Г едройца-Мерошевского соседствовало с традиционным «ягеллонством». «Под этой политикой многие общественные силы, зачастую оказывавшие влияние (к счастью, не доминирующее) на властные структуры, понимали скорее «прометеизм». То есть возвращение к теории и практике отношений с Украиной и Белоруссией, популярных в 1920-е - начале 1930-х годов и основывавшихся на максимальном распространении польского влияния фактически с единственной целью - ослабления влияния российского (советского)».[30] [31]

Согласно несколько иной классификации, выделяются две главные точки зрения на «восточную политику» Польши: романтизм и реализм. Первая предполагает активную поддержку демократии в бывших советских республиках, исходя из чувства солидарности с ними, связанного с общей историей, и стратегической необходимости создать барьер против стремления России вернуть себе доминирование на постсоветском пространстве.[32] Вторая, напротив, предполагает, что быстрый переход к демократии и создание гражданского общества в его западном понимании в таких странах, как Белоруссия и Украина крайне маловероятно, поэтому попытки оспаривать влияние России на этих территориях во имя польской исторической миссии на Востоке контрпродуктивны. Тот же автор приходит к выводу о том, что политика всех польских правительств до и после вступления в Евросоюз была ближе к романтизму, ярко свидетельствуя о том, какое большое влияние соображения исторической и политической идентичности имеют на принимаемые польскими политиками решения. Ведь поддержка независимости Украины, Литвы и Белоруссии является для многих из них не просто стратегическим расчетом, а еще и моральным обязательством. Подобный «консенсус» насчет «восточной политики» Польши объясняется тем, что для большей части нынешней польской элиты борьба с коммунизмом естественным образом переросла в неприятие попыток современной России заново утвердиться в постсоветском пространстве. К тому же никто не отменял и другой императив «восточной политики» - представление о Польше «как о рубежной стране Запада, которая должна взять на себя с одной стороны защиту собственной цивилизации, а с другой - обеспечение ее распространения на соседние, «расщепленные» государства, внутри которых идет борьба за принадлежность к одной из

- 42

цивилизаций». [33]

<< | >>
Источник: Чернова Анна Валерьевна. Роль Польши в восточной политике ЕС. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. 2014

Еще по теме Польша Пястов и Польша Ягеллонов: концепции «восточной политики» в польской общественно-политической мысли.:

  1. Польша Пястов и Польша Ягеллонов: концепции «восточной политики» в польской общественно-политической мысли.
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -