<<
>>

§ 2 Толкование субъективных фактов или невозможность восприятия

Анализ субъективных фактов производится в зависимости от их материальной или нематериальной природы. Субъективными являются факты, которые определяют нематериальные, или психологические, неправовые сущности (1).

Другие субъективные международные факты, хотя

часто и представляют собой логические абстракции, тем не менее обозначают материальные сущности, а именно действия и иные поведенческие акты (2).

1. Невозможность установления связи между нематериальными субъективными фактами и воспринимаемой действительностью. Следует для начала подчеркнуть, что авторы, которые разрабатывали классификацию «международных» юридических фактов, придерживались их настолько ограничительного понимания, что в принципе не упоминают о психологических, или нематериальных, фактах. Последние относятся обычно к категории юридических действий. Поэтому отсутствует и разграничение между материальными и нематериальными юридическими фактами. Особая сложность квалификации последних судами никогда специально не изучалась. Это объясняется опять же преобладанием «нормоцентристского» подхода, при котором исследование юридических фактов интересно лишь постольку, поскольку они влекут определённые юридические последствия, а вовсе не потому, что они «говорят» о другой, неправовой реальности. В этом смысле заметим, что многие авторы, исследовавшие юридические факты в тех или иных сферах правовой реальности, занимались, по сути, конструированием сконструированного, несколько снижая тем самым ценность полученных выводов.

Во внутреннем праве психологические факты имеют решающее значение, прежде всего, для уголовного права, где, например, умысел лица, совершившего преступление, образует незаменимый юридический факт в большинстве составов. Не менее ценно значение субъективной вины и в праве гражданском, прежде всего в сфере имущественной ответственности. В целом значительно менее формалистский характер международного права также серьёзно влияет на природу юридических фактов, которые можно обнаружить в большом числе норм.

Пример «воли» как психологического факта первым, что сразу приходит на ум. Известно, насколько большое значение придаётся в современной системе международных отношений воле и намерениям

государства. Воля остаётся наиболее критичным и как минимум наиболее распространённым в международных нормах юридическим фактом психологической природы.

Нематериальные юридические факты отсылают к неправовой реальности, т. е. к «грубым» фактам, которые также не имеют материальной, чувственно воспринимаемой основы, являясь исключительно мыслимыми категориями, что делает их судебную квалификацию делом особенно утомительным и неблагодарным. Чтобы установить связь между юридическим фактом, как он закреплен в норме права, с одной стороны, и «грубыми» обстоятельствами дела - с другой стороны, судья с необходимостью должен использовать логическую индукцию. Так, один автор утверждал, что юридические факты, которые являются «внутренними» по отношению к субъекту познания, т. е. нематериальные, должны «по определению» выводиться из других, «внешних», фактов, имеющих материальную природу[482]. Это означает, что, допустив гипотезу о возможности непосредственного восприятия судьёй материальных, или внешних, юридических фактов, таких как, например, природные факты - (что, как мы убедились, невозможно), нематериальные юридические факты не могут быть напрямую установлены в процессе судебного познания. В субъективно ощущаемой материальной реальности эти факты непосредственно никак не проявляются, и поэтому судья должен неизбежно их выводить, иначе говоря - создавать или реконструировать в сознании [а не в реальности!] исходя из других, внешних фактов. Собственно, это высший пример логической реконструкции, или точнее, конструирования фактов судьёй в момент их квалификации, когда промежуточных фактов недостаточно для полноценной индукции. Судья будет строить из любых относимых данных, включая косвенные, или материальных фактов нематериальный юридический факт, образующий конкретное нормативное

правило.

Потому и можно было сказать, что «познание психологических фактов - это косвенное познание, основанное на других фактах»[483].

Например, умысел - это психологический факт[484]. Как следствие, когда он указан в гипотезе нормы права, он образует фактический, а не регулятивный элемент[485]. Речь в этом случае идёт об элементе, подлежащем доказыванию. Он может быть конститутивным или генерирующим фактом в юридическом составе - например, как в ситуации подразумеваемого признания (отказа в признании) или самостоятельным юридическим фактом - как, например, при участии в преступлениях, связанных с геноцидом. Факт «умысла» сложно поддаётся квалификации, потому что он не может быть «локализован» как таковой в неправовой реальности. Он должен выводиться из других, косвенных фактов. Например, поиск в действиях субъекта умысла на геноцид потребует от судьи интерпретации и квалификации внешних, материальных фактов, из которых этот умысел потенциально выводим, оставляя ему значительное пространство для манёвра при оценке конкретных обстоятельств. Вопреки позиции боснийского представителя в деле о Геноциде, «организованная совокупность актов», а именно совокупность действий, совершённых во время вооружённого конфликта Сербией, не «говорят сами по себе»[486] о наличии такого специфического умысла как критерия квалификации преступлений, связанных с геноцидом; судья должен заставить их «говорить» посредством толкования фактов, которое остаётся глубоко субъективным. Именно реализуя свои полномочия по толкованию фактов, суд сумел прийти к выводу о том, «что не было установлено бесспорным образом, что эти зверства, которые хотя и могут образовывать военные преступления и преступления против человечества, были совершены со специальным умыслом (dolus specialis) уничтожить, полностью или в части, защищаемую группу, требуемым для целей установления геноцида»[487]. Кроме умысла или воли, знание является ещё одним значимым нематериальным юридическим фактом. В ситуации, когда судья должен определить насколько действие или бездействие образует нарушение обязанности добросовестного и разумного поведения, так называемой due diligence, он будет стремится установить меру, в какой соответствующий субъект знал о фактической ситуации, причинившей вред другому лицу. Такое знание - это нематериальный факт, который может быть выведен только из материальных фактов. Это также оставляет судье достаточную свободу усмотрения на этапе квалификации. Знание здесь - это фактический элемент в гипотезе применимой нормы, который запускает предусмотренные ею правовые последствия.

Внутренние, или психологические, юридические факты переполняют область, которая, на первый взгляд, является вотчиной природных фактов, - область территориальных споров. Несмотря на то, что большинство авторов указывают на роль естественных обстоятельств в приобретении и разграничении территории, следует, по нашему мнению, подчеркнуть здесь также значение и фактов психологической природы. Так, концепции «подразумеваемого признания или отказа», обращение к которым - не редкость при разрешении территориальных конфликтов, не что иное, как юридические факты, отсылающие к психологической реальности, т. е. нематериальные субъективные юридические факты.

Если большинство авторов, высказывавшихся по вопросу об эффективном контроле над территорией, и указывали, что его разрешение неотвратимо требует от судьи суждений о фактах[488], доктрина настроена менее решительно применительно к действию принципов предполагаемого признания территории или отказа от неё. Иногда эти принципы анализируются как пример создания судьёй прав и обязанностей для государств исходя из их поведения. Так, по мнению профессора Ж.-П. Жаке, «совокупность поведенческих актов, вменяемых субъекту международного права, может образовывать подразумеваемое волеизъявление и давать рождение международной норме»[489]. Такая формулировка представляется ошибочной, поскольку создаёт ложное впечатление о действии здесь известного правила ex facto oritur jus[490]. Однако, если присмотреться, ничего не отличает, с логической точки зрения, права и обязанности, вытекающие из норм о международной ответственности, от прав и обязанностей, основанных на подразумеваемом отказе или признании. Так же, как в случае незаконных действий государства возникает обязанность по возмещению причинённого вреда, поведение государства, истолкованное как отказ или признание, влечёт возникновение у него обязанности не оспаривать основанные на этом права другого государства. Как и незаконные действия, отказ или признание - это всегда юридические факты, а точнее юридические акты в той мере, в какой они содержат волеизъявление. Что касается типологии данных фактов, они в основном имеют психологическую природу, так как речь идёт об установлении наличия или отсутствия у государства намерения признавать или не признавать определённую ситуацию, хотя и известно, что не всегда волевому элементу отдаётся приоритет при толковании поведенческих актов. Так, если говорить о подразумеваемом (следующим из обстановки) признании или об отказе, реальное, декларируемое волеизъявление подменяется волей, выводимой из поведения, которая предполагается реальной в отсутствие прямого выражения[491]. Кроме того, если воля - это «конечный» факт, она может только выводиться из совокупности поведенческих актов, выступающих в качестве «косвенных» фактов, иногда также именуемых «выводящие факты»[492] в том смысле, что они принимаются судьёй во внимание, несмотря на то, что не предусмотрены напрямую применимой нормой. Молчание или бездействие могут выступать таким косвенным фактом, ценность которого варьируется от одного дела к другому в зависимости от обстоятельств. В отличие, например, от значения бездействия в российском гражданском или административном праве, где закон признаёт за ним вполне определённые правовые последствия[493], здесь оно не является юридическим фактом в узком смысле, поскольку применимое право не придаёт ему предопределённого значения. Поэтому всегда предстоит выводить из внешних фактов и поведения те факты, которые на самом деле невидимы и не могут быть просто «констатированы», а неизбежно требуют реконструкции - конечно, в том числе и за счёт поиска проявлений реальной воли, но также и отталкиваясь от необходимости обеспечить «безопасность международных отношений»[494]. Поэтому оценочно-описательная структура международных правовых принципов особенно удобна для «проникновения» частных обстоятельств конкретного дела в зазоры при их описании в позитивном праве.

Что касается принципов отказа и признания, то факты и поведение не служат для определения применимой нормы права[495]. Применимое право здесь - это само «правило» о признании или об отказе. Факты и поведение тут - это просто «грубые» факты, на которые накладываются эти юридические факты. Например, вопрос о том, насколько поведение сторон ведёт или не ведёт к признанию обязательной силы у границы, указанной на карте, которая сама по себе не имеет никакой силы[496], касается не определения права, применимого в деле, а его применения к установленным обстоятельствам спора. Речь, таким образом, идёт о квалификации, относящейся к малой, а не большой посылке судебного силлогизма. В свою очередь большая посылка состоит в деле из нормы, в соответствии с которой поведение сторон может порождать для них определённые права и обязанности. Точнее, для судьи речь идёт о выяснении того, насколько молчание стороны может приобрести обязательное для неё значение в некоем сложившемся территориальном положении, выраженном на карте, которого изначально не существовало.

Дело Замок Преа Вихеар хорошо иллюстрирует решение вопроса о квалификации поведения государства с точки зрения действия правил о подразумеваемом признании. Суд здесь учёл поведение Сиама с двух сторон. Во-первых, он соотнёс его с правилами о подразумеваемом признании с точки зрения малой посылки, т. е. конкретных, «грубых» обстоятельств дела. Поведение, а точнее обстоятельное молчание Сиама на протяжении длительного времени образует такие факты, которые подлежали категоризации уже внутри юридического факта «подразумеваемое признание». Но, что интересно, сделав вывод о молчаливом согласии или, иначе, о признании Сиамом новой линии границы, суд занялся исследованием его последующего поведения, чтобы убедиться в его соответствии конвенциональной норме, вытекающей из его «первого» поведения. Поэтому если в первом случае поведение государства учитывается как правоприменительный факт, то во втором - напротив, выступает фактом, определяющим право, когда служит для толкования установленной ранее нормы. Это приводит к тому, что «юридическая мотивировка [решения] приобретает особую манеру»[497] при разрешении классических международноправовых споров между государствами, в отличие, например, от дел с участием физических или юридических лиц, в которых международная правосубъектность государства уже не играет такой роли. Даже поверхностное чтение судебных актов международных судов позволяет увидеть, насколько большое внимание в них уделяется анализу поведения сторон применительно к действию принципов подразумеваемого отказа или признания. Можно подумать, что речь идёт об определении применимого права, но в действительности суд занимается исключительно интерпретацией правоприменительных фактов в интересах их категоризации внутри соответствующих норм, содержащих субъективные юридические факты, оставляя значительный простор для усмотрения судьи при квалификации вышеназванных принципов.

Так, если взять в качестве примера решение по делу Педра Бранка, в котором выводы относительно поведения сторон, причём начиная с 1844 г., занимают важное место при определении суверенитета над спорным островом, мы увидим, что раздел, посвящённый применимому праву, напоминает «применимые принципы и правила международного права», тогда как «оценка относимых фактов» и их квалификация с точки зрения этих правил производится в последующих разделах. В этом случае данные поведенческие факты выступают в качестве малой посылки в силлогизме уже после указания на применимое право.

Хотя и считается, что государствам не свойственны эмоциональные состояния, примеры делают понятным значение, которое имеют психологические факты в международно-правовых спорах. Представляется особенно важным учесть, что психологические факты могут познаваться судьёй только через внешние поведенческие акты, их интерпретацию, что ещё больше отдаляет основной, психологический факт и оставляет место субъективизму судьи, который заполняет пустоты между фактами поведения и психологическим состоянием, имеющим непосредственное юридическое значение, за счёт индуктивных логических конструкций. Учёт психологических состояний, или нематериальных фактов, выражается в необходимости толкования материальных фактов, которые напрямую не предусмотрены в гипотезе нормы. Из этого, однако, не следует заключать, что когда на внешние факты прямо указывается в правовой норме, они могут быть познаны судьёй непосредственно, без интерпретации других фактов.

Не только психологические факты требуют от судьи большой работы по толкованию. Это связано, в частности, с тем, что описание материальных фактов в гипотезах правовых норм нередко включает в себя значительную дозу неопределённости.

2. Неопределённость юридических фактов, обозначающих поведение государств. Международные субъективные юридические факты - это факты, которые могут быть вменены государству или другому субъекту международного права. По совершенно иным причинам, чем в случае с юридическими фактами, обозначающими природные явления, с одной стороны, и психологическими, или нематериальными, юридическими фактами, с другой стороны, познание данных фактов судьёй всегда, в силу их природы, носит «опосредованный» характер, поскольку государство действует только через определённых лиц, несмотря на указание в праве именно на его собственное поведение. Учитывая очень большое число разнообразных международных юридических фактов, обозначающих поведение субъектов международного права, отношения между правом и фактом при квалификации обстоятельств конкретного дела, с точки зрения данной категории фактов, могут быть изучены на примере факта «владение» в делах о разграничении территории.

Итак, перейдем к рассмотрению фактической неопределённости юридического факта «владение».

Не столь технические, как дела о разграничении морского дна, ставящие судью перед непознаваемыми природными явлениями, сухопутные территориальные споры меньше подходят для реконструкции фактов в силу наличия таких принципов как uti possedetis juris[498], направленных на исключение природных и субъективных фактов из круга учитываемых при разрешении спора факторов в пользу достигнутых юридических договорённостей. A priori факт должен здесь в меньшей степени становиться предметом интерпретации. У судьи, казалось бы, меньше выбор и, следовательно, меньше возможностей для усмотрения в момент квалификации. Кроме того, разграничение сухопутных границ только в очень редких случаях не имеет истории и производится в первый раз, что делает, как правило, возможным обращение суда к ранее достигнутым соглашениям, стремительно сокращая необходимость в поиске, а значит, и в интерпретации фактов в природе и в истории. Собственно, именно в этом и заключается смысл правила uti possidetis juris - в фиксации сложившегося положения вещей во времени и в пространстве. Это один из тех примеров, где международное право отдаёт явное предпочтение международной безопасности, но не в ущерб гибкости[499], а выбирая некий реализм прохождения границ. Однако и при разграничении сухопутных границ в праве имеется брешь, через которую факты проникают в мыслительнопознавательную деятельность судьи, обеспечивая выполнение в ней правоприменительной функции. Речь идёт о юридическом факте «владение», обозначающем эффективное осуществление власти государства на определённой территории[500]. Данный юридический факт равно известен под наименованием «эффективное владение», хотя это и представляется лишним с учётом общепринятого подхода к его определению. Несмотря на то, что понятие «эффективное занятие территории» также иногда используется в качестве синонима понятия «владение», в первом случае речь идёт о более многозначном понятии, не обозначающем тот же самый юридический факт. В территориальных спорах под ним обычно понимают просто «доказательственный элемент, на который государство может сослаться для подтверждения суверенного управления на спорной территории»[501]. Одно только «эффективное занятие территории» не влечёт с необходимостью наступление правовых последствий.

Для прояснения отношений между фактом и правом в этой области следует последовательно очертить рассуждения судьи при столкновении с занятием территории. Ситуация следующая: доказательств титульной

принадлежности территории не имеется; в этом случае суд должен исходить из правила, предписывающего учёт актов эффективного владения. Палата МС ООН сначала напомнила об этом правиле в деле Территориальный спор[502], а затем подтвердила и применила его в споре между Камеруном и Нигерией[503]. Последнее дело позволяет дополнительно «констатировать явный приоритет, отдаваемый правовому титулу, на котором может основываться одна из сторон, по отношению к эффективному занятию территории, указываемому другой стороной»[504]. Невозможно побороть искушение и не добавить, что принятие судом решения вопреки сложившейся на месте реальности может сделать его исполнение очень длительным и дорогостоящим мероприятием, как это доказала ситуация с реальной передачей Нигерией Камеруну острова Бакасси только в августе 2008 г., т. е. по истечении более шести лет с момента принятия соответствующего судебного акта. Суд, однако, обращается к

концепции эффективного владения, когда отсутствует достаточный правовой титул территории.

В этой связи заслуживает, в частности, внимания достаточно распространённая практика международных судов, прибегающих при определении суверенной принадлежности маленьких необитаемых островов к данному понятию. Так, в споре между Никарагуа и Гондурасом МС ООН сделал вывод о распространении суверенитета Гондураса на спорные острова в силу эффективного владения этими территориями в пост-колониальный период, что выразилось в проведении публичных работ и предоставлении концессий на разработку и добычу нефти, разрешённых и регулируемых Гондурасом[505]. Задача суда по оценке спорных обстоятельств дела была относительно легка в той мере, в какой только Гондурас предоставил обширные доказательства эффективного осуществления суверенитета, а Никарагуа предпринял лишь слабые попытки их опровержения.

Иначе было в деле Суверенитет Пулау Литиган и Пулау Сипадан[506], в котором МС ООН «отказался признать принадлежность острова тому из двух государств, которое в отсутствие формального титула смогло подтвердить лишь редкие проявления эффективного занятия территории, которые при этом были самыми наглядными в качестве демонстрации воли действовать “суверенным образом”»[507]. В итоге чтобы решить, какому же из спорящих государств принадлежат спорные острова, суд был вынужден отобрать с точки зрения относимости, истолковать и оценить две совокупности фактов для определения более весомой из них. Только по результатам досконального разбора и интерпретации «грубых» фактов суд смог их квалифицировать как «находящиеся под эффективным владением» Малайзии.

Впрочем, ему уже приходилось действовать аналогичным образом в деле Острова Минчъе и Экрео, в котором у состава суда было, однако, было меньше проблем, чтобы развести «значимые» и «малосодержательные» факты. В этом деле значительный объём представленных сторонами фактов, часто при этом относящихся к временам Средневековья, позволил суду проявить исключительную требовательность и учесть при разрешении спора только те элементы, которые прямо указывали на осуществление суверенитета. Произведя отбор относимых фактов, суду уже, по сути, не пришлось тратить много сил на их толкование[508].

Наконец, примеры учёта фактов «эффективного владения» территорией можно найти в практике работы международных арбитражей. Так, в отношении очень спорной зоны Комиссия по определению границы между Эритреей и Йеменом без особых сомнений основывалась именно на эффективном владении, свидетельствующем о реальном осуществлении Йеменом суверенных полномочий на конвенциональной линии границы, указанной Эритреей[509].

Во всех этих примерах судьи исходили из нормы, предписывающей, что в отсутствие документального титула, подтверждающего принадлежность территории, следует анализировать обстоятельства, указывающие на эффективное владение ею. Именно право на основе принципа, выведенного из судебной практики, требует от судьи разрешать спор исходя из фактических обстоятельств в случае невозможности установить документальный титул владения. Фактический элемент в гипотезе первой нормы - это отсутствие или недостаточность документального титула, тогда как правовое последствие - регулятивный элемент нормы - это обязанность учёта эффективного владения.

Как любое нормативное предписание, данное правило будет соотносится судьёй с конкретными обстоятельствами дела. Для начала судья должен задаться вопросом, насколько обстоятельства дела оправдывают или не оправдывают обращение к концепции эффективного владения, т. е. ему необходимо категоризировать установленные обстоятельства дела внутри фактического элемента применяемой нормы. Недостаточность или отсутствие титула - это оценочный юридический факт, оставляющий некоторое пространство для судейского усмотрения; но, несмотря на возможность интерпретации, документальный титул территории - это достаточно точный описательный факт, который уменьшает такое усмотрение при решении вопроса о переходе к анализу эффективного владения. На этом первом этапе рассуждения обращение к фактам ограничено строго необходимым в рамках правоприменительного процесса, неизбежно предполагающего соотношение между фактами и правом. Суждение делается в большей степени о праве, а факт не играет сколько-нибудь значимой роли на этой первоначальной фазе разбирательства.

Как только суд на основе преимущественно юридических суждений пришёл к выводу о недостаточности документального титула, он переходит ко второму этапу логического конструирования, продвигаясь к «эффективному владению». Из первого нормативного предписания вытекает второе, своеобразное «подправило» в нормативной матрёшке. Оно заключается в признании правового титула принадлежности за государством, доказавшим эффективное владение территорией. Эффективное владение образует, следовательно, фактический элемент второй нормы, где само признание судом титула - правовое последствие будет её регулятивным элементом. Поэтому установление судьёй эффективного владения - это не что иное, как установление обстоятельств конкретного дела, к которым правовая норма отсылает. То, что эти конкретные, «грубые» факты не названы в гипотезе применимой нормы, может, конечно, привести к ошибке, заставив думать, что эти факты предшествуют праву, а не наоборот. Как и в ситуации с нормами о международной ответственности государств, судья не находится здесь перед определёнными юридическим фактами, эквивалент которым ему нужно найти в неправовой реальности. Юридический факт «эффективное владение» не указывает на неправовую реальность, к которой можно было бы, пусть на основе научных исследований как для юридических фактов, обозначающих природные явления, приложить квалификацию «владение». Как и другие субъективные юридические факты, эффективное владение - это абстракция, выражение которой в чувственно воспринимаемой действительности судья должен найти за счёт отбора и толкования множества потенциально относимых обстоятельств конкретного дела. Прямо не предусмотренные применимым правом, такие обстоятельства выступают в качестве косвенных фактов и, соответственно, оставляют широкий простор для усмотрения в момент их отбора и интерпретации.

На этом уровне операция по квалификации в широком смысле «насыщается» свободой усмотрения и субъективизмом. Как только судья сталкивается с неким множеством потенциально относимых фактов, не названных в норме, он должен произвести не только их отбор, но также иерархизацию и интерпретацию. Существует, по сути, неопределённое количество фактических элементов, которые не имеют «двойников» в праве, т.е. не описаны в качестве юридических фактов в норме применимого права, но которые при этом способны войти в состав абстрактного юридического факта «эффективное владение». Поначалу это просто «грубые» факты, не обросшие «наслоениями» судебных оценок, но которые могут быть квалифицированы как юридически относимые. Они даже частично не «захватываются» правом, и всё равно должны быть познаны судьёй в момент квалификации. Сам судья решает, таким образом, следует или нет их учитывать, а значит, и придавать соответствующий правовой эффект. Такие факты просто не подлежат пересчёту - время, например. Время, или скорее его истечение, не является в строгом смысле правовой концепцией[510] или юридическим фактом, но вполне может стать юридически относимым фактом для судьи в конкретном деле. Данный фактический элемент систематически принимается во внимание судьями при разрешении международно-правовых споров. Так, суд в территориальных спорах всегда сравнивает продолжительность последовательного занятия территории сторонами.

Однако чаще всего внутренние юридические акты как фактические элементы наряду с другими образуют совокупность юридически относимых фактов, делающих возможной квалификацию владения. Среди прочих это такие действия внутреннего права как организация выборов и оплата работы местных служащих[511], принятие административных мер для охраны памятников от чрезмерного использования туристами[512], выдача разрешений на пролёт в национальном воздушном пространстве с прямым указанием на спорные территории[513], издание актов о порядке использовании внутренних территориальных вод[514] и ряд других более рудиментарных примеров проявления суверенитета[515]. Все эти факты являются косвенными, которые судья будет оценивать, чтобы вывести из них, во-первых, наличие или отсутствие воли занятия территории и, во-вторых, осуществление над ней эффективного контроля. Эти два последних юридических подфакта и образуют эффективное владение. При этом оба требуют в свою очередь выведения из косвенных фактов, поскольку ни один [воля - это психологический факт], ни второй [контроль - это абстракция] не могут быть познаны непосредственно. Их квалификация требует обращения к первичным косвенным фактам. Поэтому и сама квалификация конкретных обстоятельств дела по отношению к юридическому факту «эффективное владение» будет производиться больше с точки зрения факта, а не права.

Суждения об эффективном владении территории являются типичными суждениями о фактах, где их толкование предопределяет исход дела. При этом решение о вхождении тех или иных фактов в малую посылку судебного силлогизма при наложении применимого права на обстоятельства конкретного дела принимается в каждом случае индивидуально. Основу работы судьи по квалификации составляет здесь отбор, толкование и оценка фактов для определения тех из них, которые войдут в содержание юридического факта «владение». И хотя в этом случае право никуда не исчезает из судебной деятельности, оно само уступает главное место в рассуждениях судьи факту и его проявлениям. Конечно, право предваряет факт, заранее предписывая возможность учёта самых разных обстоятельств, но главным содержанием полномочий судьи при разрешении спора будет оценка фактов.

До настоящего момента речь шла только об описательных фактах, будь то нематериальные (психологические) факты или же факты субъективные как в случае с эффективным владением. Поэтому нисколько не удивительно, что оценочные юридические факты, которые даже не пытаются отразить реальность, предоставляют судье ещё большую свободу усмотрения.

<< | >>
Источник: РЕНЦ Игорь Геннадьевич. ФАКТЫ И ДОКАЗАТЕЛЬСТВА В МЕЖДУНАРОДНОМ ГРАЖДАНСКОМ ПРОЦЕССЕ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ. 2018

Еще по теме § 2 Толкование субъективных фактов или невозможность восприятия:

  1. Принцип субъективных методов толкования
  2. 2. СУБЪЕКТИВНОЕ ЮРИДИЧЕСКОЕ ПРАВО. ВЗАИМОСВЯЗЬ СУБЪЕКТИВНОГО ЮРИДИЧЕСКОГО ПРАВА И СУБЪЕКТИВНОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ ОБЯЗАННОСТИ
  3. §3. Результаты толкования (толкование норм права по объему)
  4. § 12.3 Результаты толкования (толкование норм права по объему)
  5. В чем главное отличие восприятия способностей человека в массах и в реальных описаниях работы гениев или савантов?
  6. Глава III КЛАССИФИКАЦИЯ ЮРИДИЧЕСКИХ ФАКТОВ И НЕКОТОРЫЕ ВИДЫ ЮРИДИЧЕСКИХ ФАКТОВ
  7. § 4. Исследование фактических данных о              заподозренном, связанных с субъективной стороной преступления Источники данных о субъективной стороне убийства.
  8. Проблема 37. Невозможность взыскания задолженности
  9. «ЧТО НЕВОЗМОЖНО ТЕХНИЧЕСКИ, ВОЗМОЖНО КОММУНИСТИЧЕСКИ!»
  10. § 3. Невозможность поворота к худшему в кассационной инстанции
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Акционерное право - Бюджетная система - Горное право‎ - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право зарубежных стран - Договорное право - Европейское право‎ - Жилищное право - Законы и кодексы - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История политических учений - Коммерческое право - Конкурсное право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право России - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминальная психология - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Образовательное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право интеллектуальной собственности - Право собственности - Право социального обеспечения - Право юридических лиц - Правовая статистика - Правоведение - Правовое обеспечение профессиональной деятельности - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Римское право - Семейное право - Социология права - Сравнительное правоведение - Страховое право - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Судебное дело - Судебные и правоохранительные органы - Таможенное право - Теория и история государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия права - Финансовое право - Экологическое право‎ - Ювенальное право - Юридическая антропология‎ - Юридическая периодика и сборники - Юридическая техника - Юридическая этика -