<<
>>

Глава шестая Типы европейской дипломатии

Дилетантизм британских и американских политиков. — Американская дипломатия. — Британская дипломатия. — Отражение политики. — Основы британской политики. — Докладная записка Эйра Кроу.

— Равновесие сил. — Некоторые принципы британской политики. — Как они влияют на британскую дипломатию? — Плюсы и минусы британского дипломатического метода. — Критика со стороны иностранных наблюдателей. — Связь между осторожностью и робостью. — Немецкая политическая теория. — От Фихте до Гитлера. — Культ государства и мистическая вера в силу как средство объединения. — Влияние этой теории на дипломатическую практику. — Дипломатия внезапности. — Страх и примирение. — Французская политика и дипломатия. — Недостатки французской системы. — Жесткость и нетерпимость. — Итальянская концепция подвижности. — Итальянские методы. — Дипломатии великих держав и дипломатия малых держав.

I

В предыдущих главах я подчеркнул непрерывность развития теории и практики дипломатии и попытался показать, что существуют определенные стандарты ведения переговоров, которые можно считать постоянными и общепринятыми. За пределами этих всеобщих стандартов наблюдаются значительные расхождения в теории и практике великих держав. Они обусловлены своеобразием национальных характеров, традиций и потребностей. Таким образом, можно выделить несколько типов или видов дипломатии, и важно уметь распознавать эти типы. Все дипломаты (и профессионалы едва ли меньше любителей) склонны полагать, что их представления об искусстве переговоров разделяют иностранцы, с которыми они договариваются. Это заблуждение ведет к недоразумениям.

Можно признать, между прочим, что британские политические деятели особенно подвержены такого рода иллюзиям. Дома они так привыкли взывать к честности и решать вопросы, возникающие во внутриполитических конфликтах, путем

компромиссов, что не могут уразуметь одного: их иностранные партнеры не всегда оперируют подобными понятиями.

Например, тем, кто работал с сэром Эдвардом Греем, бывало трудно убедить его в том, что посланник какого-нибудь балканского государства не унаследовал тех же традиций, интуитивных представлений и принципов, что и он: сэр Эдвард Грей был склонен смотреть на иностранцев как на воспитанников если не Винчестерского, то уж по меньшей мере Мальборо-коллед- жа. И если последующее развитие событий вынуждало его пересмотреть это мнение, он чувствовал себя грубо обманутым и начинал относиться к иностранному политическому деятелю, не оправдавшему его надежд и не сумевшему соответствовать нравственным стандартам выпускника Мальборо-колледжа, как на человека глубоко порочного.

Американцы, наоборот, уверены, что все дипломаты только и ждут, чтобы заманить в сети, поймать в ловушку и унизить всех тех, с кем ведут переговоры. Они входят на совещание как Даниил в клетку со львами*, преисполненные убеждения, что лишь просветленная вера и невинность могут уберечь их от когтей диких зверей, что их окружают. На самом деле странно: в то время как американский бизнесмен ведет переговоры с иностранными деловыми партнерами с почти беззаботной самоуверенностью, американский дипломат в присутствии европейских становится ужасно робким и подозрительным. Эти заблуждения — английский оптимизм и американский пессимизм — могли бы быть исправлены, если бы различия в методах и стандартах дипломатии разных стран были четко осознаны и признаны.

Именно поэтому в настоящей главе я намерен рассмотреть различия в теории и практике британской, германской, французской и итальянской дипломатии. Мне следовало бы также разобрать и дипломатию малых держав, и восточную дипломатию, но мне кажется, что выбранных мною четырех основных типов будет вполне достаточно для иллюстрации различий, которые я желаю подчеркнуть.

Я не стану рассматривать дипломатию США, так как профессиональная дипломатическая служба появилась там лишь недавно и не успела разработать свою собственную технику. В прошлом репутация американской дипломатической службы сильно страдала из-за политических назначений при системе «добыча — победителю»*.

Слишком часто случалось, что политический сторонник, получивший в награду за помощь на выборах посольство или дипломатическую миссию, был куда сильнее заинтересован в сохранении популярности в своем родном городе, чем озабочен стремлением отстаивать права и интересы страны за рубежом. Европейские и латиноамериканские столицы гудели от развязных поступков дипломатов-любителей, чьи выходки причиняли немало вреда всем. Теперь, когда мудрый американский народ увидел, что необходима какая-то форма профессиональной дипломатия, мы можем быть уверены, что в скором будущем дипломатия США станет одной из лучших в мире. Мой собственный опыт общения с американскими дипломатами неизменно был удачен. Они производили впечатление людей рассудительных, находчивых, хорошо осведомленных, точных и чрезвычайно надежных. Так же как и британских дипломатов, их стесняет то, что они обязаны принимать во внимание настроения своего народа. Не завидую американским дипломатам, вынужденным постоянно находиться под ревнивым оком почти совершенно невежественных членов сенатских комиссий. Но у американцев те же идеалы, что и у британцев, только они проще и свободнее. И их методы, несомненно, будут такими же, как те, что в течение многих веков получали одобрение гуманных и здравомыслящих людей.

Теперь перейду к различиям, которые можно наблюдать в теории и практике великих европейских держав. Как я уже заметил, эти различия возникли из-за своеобразия национальных традиций, характеров и потребностей. Именно эти факторы определяют политику, а политика, в свою очередь, определяет дипломатические методы. Конечно, можно утверждать, что

не бывает четко разграниченных типов дипломатии или политики. И все же, на самом деле, не составляет труда выявить некоторые постоянные особенности, которыми отличается искусство переговоров у великих держав, и именно эти характерные черты я намерен рассмотреть в настоящей главе.

II

Иностранные наблюдатели смотрят на британскую дипломатию с восхищением, к которому примешивается озадаченность, а иногда и негодование.

С одной стороны, они видят, что профессиональные британские дипломаты проявляют мало инициативы, никак не стараются произвести впечатление блеском ума и, по всей видимости, лишены воображения, замкнуты, вялы и медлительны. С другой стороны, нельзя не признать, что британский дипломат исключительно хорошо осведомлен, умеет завоевать и сохранить доверие иностранных правительств, невозмутим во время кризисов и почти всегда добивается поставленных целей.

Иностранные критики склонны объяснять это противоречие различными фантастическими теориями. Иногда они утверждают, что британский дипломат дьявольски хитер и под маской флегматичной респектабельности скрывает чрезвычайно живой и вероломный ум. В другой раз они вдаются в иную крайность и относят успехи британской дипломатии на счет вечных нравственных принципов, на которых она зиждется. Или же, более обоснованно, объясняют несоответствие между кажущейся неумелостью британцев и их явными успехами таким тезисом: всякая дипломатия, поддерживаемая колоссальной потенциальной силой, почти не должна давать сбоев. И, наконец, бывают моменты прозрения, когда иностранцы признают, что искусство переговоров в сущности своей искусство торговое и что успехи британской дипломатии следует объяснять тем, что она покоится на разумных деловых принципах — умеренности, честности, справедливости, взаим

ном доверии, компромиссе и настороженном отношении ко всякого рода неожиданностям и сенсационным крайностям.

В сущности, британская дипломатия — это лишь применение в области международных отношений тех же самых политических принципов, которые благодаря истории, географическому положению, имперским обязанностям, свободным (liberal) институтам и национальному характеру были в течение веков признаны лучше всего отвечающими потребностям Великобритании. Каковы же эти принципы? января 1907 г. сэр Эйр Кроу, возглавлявший в то время Западный департамент британского МИДа, написал для кабинета министров конфиденциальный доклад об англо-гер- манских отношениях.

Этот доклад, который, между прочим, заключает в себе тонкий анализ целей Германии, содержит точное определение исторических принципов британской политики.

Сэр Эйр Кроу принял в качестве аксиомы ту неоспоримую предпосылку, что британская политика определяется географией. С одной стороны — маленький остров, расположенный на оголенном фланге Европы, а с другой — необъятная империя, разбросанная по всему земному шару. Закон самосохранения требовал снабжать остров продовольствием и охранять безопасность его сообщения с заморскими владениями. Эта двойная необходимость заставляла превосходить на море любого возможного противника. При этом США в качестве такого не рассматриваются.

В данный момент нас интересует вывод из этого положения, ибо он относится к теме моей дискуссии. Сэр Эйр Кроу доказывал, что господство на море, если им пользоваться неумеренно, вызывает чувство досады и зависти во всем мире. Следовательно, его надо использовать с величайшей благожелательностью и сдержанностью. Оно должно «непосредственно совпадать с насущными и жизненно важными интересами большинства других государств».

Каковы эти насущные интересы? Во-первых, независимость, во-вторых, торговля. Поэтому британская дипломатия должна поддерживать политику «открытых дверей» и в то же время проявлять «непосредственную и решительную заинтересованность в сохранении независимости малых стран». Великобритания должна, следовательно, рассматривать себя как «естественного врага любого государства, угрожающего независимости малых стран». Таким образом, доктрина равновесия сил приобрела для Великобритании своеобразную форму. Это означало, что она должна «в любой момент времени противостоять политической диктатуре сильнейшего — будь то одно государство или группа государств». Это противостояние, утверждал сэр Эйр Кроу, является для Великобритании «законом природы».

Усомнившись в правомерности последнего тезиса, историки могут заявить, что инстинкт самосохранения пробуждается у британцев не в случае угрозы возникновения диктатуры на континенте, а лишь тогда, когда такая диктатура угрожает портам на Ла-Манше или морским путям сообщения Британской империи.

Тем не менее они, вероятно, поддержали бы первый вывод сэра Эйра Кроу о том, что именно политический принцип, а не какая-то особая человеческая добродетель заставляет Великобританию выступать в роли защитника прав малых стран. И они согласились бы, наверное, что как раз эта необходимость в сочетании с демократической системой правления способствовала тому, что в течение последних ста лет британская политика, а значит и дипломатия, были более «либеральными», чем политика и дипломатия некоторых других держав.

Следовательно, если мы признаем это общее положение, будет полезно рассмотреть, как в XIX в. оно отразилось на международных делах и какие особые политические принципы можно считать характерными для Великобритании.

III

Неизменной движущей силой, или принципом, на котором основана вся внешняя политика Великобритании, является принцип равновесия сил (the principle of the balance of power). В последние годы он приобрел дурную репутацию, его часто толковали неверно. Этот принцип не подразумевает, как думают его критики, что британская политика постоянно направлена на организацию коалиций против какой бы то ни

было страны, которая в тот

Лорд Джон Расселл

или инои момент времени

становится сильнейшей державой в Европе; смысл его заключается в том, что общая тенденция политики — противостоять одной конкретной державе или группе государств, которые могут попытаться применить силу, чтобы лишить другие европейские страны свободы и независимости. «Равновесие сил в Европе, — писал лорд Джон Расселл в 1859 г., — фактически означает независимость находящихся в ней государств».

Нет сомнений, что доктрина равновесия сил наложила на британскую политику особый отпечаток эмпиризма или даже оппортунизма. В отличие от политики 1ермании и Италии, британская не руководствуется заранее заданными устремлениями, а в отличие от французской, не определяется озабоченностью в отношении традиционного врага: она зависит от расклада событий.

«А как бы Ваше Величество определили английскую систему?» — поинтересовался у Фридриха Великого в 1768 г. посетитель Сан-Суси*.

«У англичан вообще нет системы», — сердито отрезал Фридрих.

Британский оппортунизм подкрепляется свойственной британцам природной замкнутостью и становится необходимым в силу демократичности государственных учреждений Великобритании. Именно поэтому в течение последних ста лет британские государственные деятели изо всех сил старались избежать какой-либо заранее намеченной или долгосрочной внешней политики и чурались, насколько позволяли обстоятельства, всяких конкретных обязательств на континенте.

И Каннинг и Пальмерстон одинаково не хотели формулировать какие-либо «твердые решения, основанные на предположениях о вероятном развитии событий».

«Обычно, — писал Пальмерстон британскому послу в России, — Англия не берет на себя обязательств в отношении тех обстоятельств, которые не возникли на данный момент и не предвидятся в ближайшем будущем; и это происходит по очень простой причине: все формальные обязательства короны, которые затрагивают вопросы войны и мира, должны быть представлены на утверждение в парламент, а он, вероятно, вряд ли одобрил бы соглашение, заранее обязывающее Англию взяться за оружие в обстоятельствах, которые пока что нельзя предусмотреть».

Общие принципы, лежащие в основе этой политики, никогда не были сформулированы более ясно, чем в письме, которое Гладстон написал королеве Виктории 17 апреля 1869 г*: «Англия должна целиком держать в своих руках средства оценки собственных обязательств в отношении тех или иных возникающих событий; ей не рекомендуется связывать себя или стеснять собственную свободу выбора заявлениями, сделанными другим державам в их реальных или предполагаемых интересах, заявлениями, на толкование которых эти державы могли бы претендовать если не самостоятельно, то, по крайней мере, наряду с нею самой; для нее опасно в одиночку

занимать передовые, а следовательно изолированные позиции в отношении европейских конфликтов; что бы ни случилось, для нее лучше обещать слишком мало, чем слишком много; она не должна поощрять слабых, обнадеживая их помощью в борьбе против сильных, а должна скорее удерживать сильных от нападения на слабых твердыми, но умеренными речами; она должна стараться развить и довести до совершенства общее, или общественное, или всеевропейское мнение как лучшую преграду против несправедливости, но ей следует вести себя осторожно, чтобы ни у кого не создалось впечатления, будто она своей властью навязывает свои взгляды этому общественному мнению, так как в противном случае вместо сочувствия она рискует настроить против себя и против права и справедливости всех, кто должен выступать за них, и, как правило, выступает».

Таким свыше ста лет было основное направление британской внешней политики. Возможно, теперь, когда Великобритания как будто потеряла свою неуязвимость, эти принципы могут быть изменены. Вероятно, возникнет необходимость заменить прежнюю политику чередования изоляции и вмешательства какой-нибудь более стройной системой коллективной безопасности, а старая доктрина равновесия сил будет в этом смысле упразднена. Тем не менее можно сомневаться, стала ли уже авиация решающей силой на войне (какой ранее был флот), и можно предположить, что еще много лет Великобритании следует придерживаться своих прежних традиций, разве что внося в них небольшие изменения. Как описывать ее позицию в международной политике: как позицию «честного маклера», «решающего арбитра», «вселенского миротворца», «tertius gaudens» («третьего радующегося») или «неожиданно появляющегося бога» (Deus ex machina) — дело личного вкуса.

Каким образом эти основные принципы политики влияют на методы британской дипломатии? Теперь настало время рассмотреть именно этот вопрос.

IV

В своей интересной работе «Дух британской политики» (The Spirit of British Policy) д-р Канторович проанализировал с точки зрения иностранца руководящие принципы британской системы и их влияние на дипломатию. Его оценка льстит британскому самолюбию. Основными достоинствами британской дипломатии он называет благородство, учтивость и отвагу (chivalry), объективность и гуманность. Ее главный недостаток, по мнению Канторовича, — иррациональность, то есть отсутствие продуманных планов. Он не уделяет много внимания оппортунизму британской системы или присущему ей эгоизму. Но, будучи эрудированным и снисходительным наблюдателем, он признает, что британская политика слишком склонна к колебаниям между идеализмом и реализмом, между гуманностью и своекорыстием; и он правильно подчеркивает, что международная репутация британцев как лицемеров, а также фраза «коварный Альбион» происходят не из-за какой-то свойственной этой нации неискренности, а скорее из-за присущего ей отвращения к логике и склонности решать вопросы не до, а после того как они возникли. Другими словами, для британцев типично подходить к любой международной проблеме сначала с идеологической и лишь затем с реалистической точки зрения.

Их первое побуждение основано на человеколюбии, и только в дальнейшем в их поступках появляются такие мотивы, как корысть и самосохранение; это часто приводит к несоответствию между целями, провозглашенными в начале международного кризиса, и теми, которые определяют британскую политику в конце.

Не все иностранные наблюдатели столь снисходительны, как доктор Канторович. 1енрих Гейне, например, охарактеризовал англичан* как «противнейший народ, какого когда-либо создал Бог в своем гневе»[43], и предостерегал современников против «ве-

роломных и коварных интриг карфагенян Северного моря». Но Гейне в тот момент писал как публицист, и его обличительные речи, которые производили некоторое воздействие на публику во Франции и в Германии, могут быть в значительной мере проигнорированы, так как сильно отдают пропагандой.

Интереснее рассмотреть, какое впечатление английская система производила на более опытных наблюдателей, таких

как князь Бюлов, граф Берн- Граф фон Менсдорф сторф и граф Менсдорф. Для

этих дипломатов основное различие между британским и континентальным отношением к внешней политике выражалось в двух основных чертах: во-первых, — это простодушие, граничащее с детской наивностью, во-вторых, — сентиментальность.

В 1899 г. князь Бюлов посетил Виндзор* и записал свои впечатления в дневнике: «Английские политики плохо знают континент. Они знают об условиях на континенте не больше, чем мы — о Перу или Сиаме. Их общие идеи, по нашим понятиям, несколько наивны. В их бессознательной самовлюбленности присутствует какая-то наивность и еще некоторое легковерие. Они не склонны подозревать действительно дурные намерения. Они очень молчаливы, довольно ленивы и весьма оптимистичны».

Граф Менсдорф, бывший долгое время австрийским послом в Лондоне, добрый друг Великобритании, разделял мнение князя Бюлова.

«Большинство британских министров и политиков, — писал

он, — гораздо более невежественны, неточны и поверхностны, чем мы предполагаем. Многое из того, что мы считаем обманом, на самом деле лишь результат невежественности и поверхностности, а причины этого — небрежность и неразбериха. Почти все они без исключения имеют лишь туманное представление о том, что происходит в других странах».

К обвинению в невежественности и беспорядочности прибавляются еще сетования на британскую сентиментальность. Эти сетования приняли несколько неожиданную форму в письме, написанном в 1904 г. князю Бюлову графом Бернстор- фом, который был тогда советником германского посольства в Лондоне, а впоследствии стал послом в Вашингтоне: «По моему скромному мнению, положить начало улучшению отношений между двумя странами можно путем заключения с Англией договора об арбитраже. В их современной форме такие договоры довольно безвредны и фактически не имеют значения. В то же время с удивлением замечаешь, насколько наши “практичные англичане” находятся в политических делах под воздействием фраз. Если бы мы согласились на договор об арбитраже, то очень большое количество народу в Англии поверило бы, что немцы отказались от своих захватнических устремлений и стали миролюбивыми людьми. Взамен мы могли бы построить еще несколько военных кораблей, в особенности если их постройку не слишком афишировать».

Я привел эти высказывания опытных наблюдателей потому, что они объясняют, каковы на самом деле основные промахи британских политических деятелей в их подходах к международным вопросам. С их стороны наблюдается значительное непонимание не столько обстановки в других странах, сколько психологии иностранцев; налицо безмерный оптимизм, нежелание заранее предвидеть возможные неприятности, а также тенденция приветствовать сделки и соглашения, которые рассчитаны на сентиментальность британцев и их любовь к успокаивающим фразам, но на самом деле бесполезны.

Британский дипломат неизбежно отражает достоинства и недостатки своих политических руководителей. Я уже отмечал, что МИД и кабинет министров предпочитают оптимистичных послов пессимистам и склонны считать тех, кто предостерегает против надвигающихся опасностей и бедствий, «слегка неуравновешенными», «неврастениками» или «психически больными». Посол, посвятивший всю жизнь дипломатической службе и знающий, что стандарты и склад ума (mentality) иностранцев и английских джентльменов не всегда одинаковы, часто бывает потрясен мальчишеской беспечностью министров. Если он в высшей степени порядочный человек с сильной волей, то охотно снесет неприязнь, которая обыкновенно преследует вестника несчастья, и примет на себя роль Кассандры*. Но если воля у него не столь тверда, он будет склонен подражать безмятежности своих правителей и даже потворствовать ей. Это может нанести огромный вред внешней политике Великобритании.

С другой стороны, британский дипломат правильно осознает, что чрезвычайно важно избегать всяких проявлений неосторожности, всякой несдержанности в словах или поступках, которые поставили бы его правительство в неловкое положение. И все же, по мере того как годы берут свое, а перед глазами начинает маячить пенсия, положенная бывшим послам, британский дипломат приобретает привычку думать, что неверный шаг ужаснее бездействия и что если неразумный поступок влечет за собой немедленное наказание, то бездействие (если мне будет позволено неправильно процитировать Вордсворта*):

...permanent, obscure and dark,

And has the nature of Infinity[44].

В таких обстоятельствах традиционная здоровая осторожность, которая побуждает британскую дипломатическую службу к действию, скатывается до уровня робости.

Впрочем, если британская дипломатия отражает недостатки британской политики и потому склонна быть чересчур оптимистичной, беспорядочной, уклончивой, иррациональной и подвижно-изменчивой, она в равной мере отражает и ее достоинства. Хороший британский дипломат терпим и честен; он придерживается золотой середины между фантазией и здравомыслием, между идеализмом и реализмом; он надежен и добросовестен; он держится с достоинством, но не важничает, умеет себя вести, но при этом лишен манерности, он выдержан и уравновешен, но чужд флегматичности; он может выказать как решимость, так и гибкость, может сочетать мягкость с отвагой; он никогда не хвастает; он знает, что нетерпение так же опасно, как раздражительность и дурной нрав, и что выдающиеся интеллектуальные способности — не обязательное для дипломата качество; а главное, он знает, что его долг — проводить политику своего правительства, соблюдая лояльность и применяя здравый смысл, и что успешная дипломатия основана на тех же качествах, что и успешный бизнес, а именно на безупречной репутации, доверии, предупредительности и готовности к компромиссу.

V

Я уделил столько места рассуждению о дипломатии британского типа не только потому, что непрерывно и основательно изучал ее в течение всей моей жизни, но и потому, что совершенно искренне считаю, что в общем и целом это как раз тот тип, который наиболее способствует сохранению мирных взаимоотношений на земном шаре. Перейду теперь к дипломатии других типов и начну с германской дипломатии.

Как я сказал раньше, немецкая политическая теория, а следовательно и теория дипломатии, — это воинственная, или

героическая, концепция и, как таковая, сильно отличается от торговой концепции, или концепции лавочника, характерной для британцев. Кроме того, она обнаруживает необыкновенное постоянство.

В рамках настоящей монография нет возможности рассмотреть причины, породившие тот склад ума, который можно определить как типично немецкий. Под всеми безупречными и великолепными добродетелями немецкой расы чувствуется какая-то нервическая неуверенность. Причина этой неуверенности (которую Фридрих Зибург назвал «духовной неприкаянностью») — в отсутствии четких географических, расовых и исторических определений или границ. Все началось с того, как Август перенес римские limes (границы) с Эльбы на Дунай, тем самым разделив Германию на цивилизованную и варварскую. Впоследствии этот разрыв был еще более подчеркнут Реформацией и убеждением, что северная Германия — не более чем колония Священной Римской империи. «Мы — зыбучий песок, — писал Зибург, — но в каждой песчинке живет страстное желание соединиться с остальными в твердый, прочный камень». Именно это желание найти какой-нибудь настоящий очаг жизни, какой-нибудь центр тяжести побудило немцев рассматривать понятие единства, выраженное в государстве, как нечто мистическое и почти религиозное. И именно это желание заставило их искать в физическом единстве, а значит, и в физическом могуществе то чувство солидарности, которого недостает каждому из них в отдельности.

Всю современную немецкую политическую теорию от Фихте, через Гегеля и Стюарта Чемберлена, до Гитлера пронизывает неоднократно подчеркиваемая идея некоего мистического единства. Древние идеалы рыцарей Тевтонского ордена XIII в. были унаследованы Пруссией, которая стала олицетворением идеала германского могущества, расовой гордости, острой жажды политического господства. Первоначальные представления Фихте о немцах как о каком-то «исконном пранароде»

(Urvolk) соединились с возникшими позднее понятиями о «крови и железе», «крови и почве», «крови и расе». Фихте заявил, что «в отношениях между государствами нет иного права и закона, кроме права сильного». А Гегель определял войну как «вечную и нравственную». Таким образом, немецкая Kultur (которую мы весьма неточно переводим на английский словом «culture») стала представлять собой общую теорию господства (mastery) и постоянно возобновляемых попыток достичь какого-то мистического единения немецкого народа со стихийными силами природы.

Германская политика находится под сильным влиянием этой философии. Она воодушевлена мыслью о том, что немецкая Kultur— это какая-то грубая (virile), но вдохновенная сила, которая в интересах человечества должна править миром. Этот идеал по существу мистичен. «Германия, — писал Зибург, — это судьба, а не образ жизни». Во имя этой судьбы германский гражданин готов пожертвовать своим умом, независимостью, а если нужно, то и жизнью. «От других наций, — пишет снова Зибург, — нас отличают пределы, которые мы устанавливаем инстинкту самосохранения». В каждом немце дремлет мания самоубийства.

На практике этот идеал принимает разнообразные формы. Что касается внешней политики и дипломатии, то в них он выражается двумя путями: с одной стороны, существует вера в то, что сила или угроза силой — основные орудия переговоров, а с другой — есть теория, что raison d’Etaf выше всех и всяческих религий и философских учений.

Следовательно, германская политика — это в основном Machtpolitik, или политика силы. Как я отметил выше, германская дипломатия отражает эту воинственную, или военную концепцию. Для немцев, похоже, важнее внушать страх, чем вызывать доверие, а когда, как это неизменно случается, напуганные страны объединяются для самозащиты, немцы жалуются на то, что их взяли в Einkreisung (окружение), совершенно игнорируя тот факт, что их же собственные методы и угрозы как раз и вызвали эту реакцию.

Характерной чертой воинственной концепции дипломатии является то, что профессор Моуат назвал «дипломатией внезапности» (sudden diplomacy). Из всех форм дипломатии эта, несомненно, самая опасная. Теоретически ее обосновывают тем, что она демонстрирует силу, вызывает смятение и, таким образом, увеличивает возможности для оказания давления. А практически ее оправдывают тем, что она сразу дает на переговорах какое-то осязаемое приобретение. Классический пример дипломатии внезапности —это захват графом Эренталем Боснии и Герцеговины в 1908 г. В тот момент это был в высшей степени успешный маневр, но он оставил после себя страх, обиду и негодование, что в конце концов привело Австро-Венгерскую империю к гибели. Другие примеры дипломатии внезапности или неожиданности можно было наблюдать в недавнем прошлом. Германские дипломаты часто обращаются к такому методу переговоров. В сущности, это военный метод, вытекающий из военной концепции.

Есть основания утверждать, что искусство переговоров, будучи гражданским искусством, может играть лишь незначительную роль в государственной теории страны, находящейся под столь сильным влиянием военных идей. Безусловно, внешняя политика Германии всегда имела склонность быть лишь придатком к Machtpolitik, и Генеральный штаб Германии часто оказывает большее воздействие на политику, чем министерство иностранных дел. Несомненно и то, что вера немцев в принцип единоначалия и их стремление сосредотачивать власть в руках одного человека помешали германской дипломатической службе приобрести то корпоративное сознание, ту технику и ту независимость, которые наблюдаются в соответствующем учреждении Великобритании. Но факт остается фактом: несмотря на эти недостатки, германский дипломатический и консульский аппарат отлично устроен и состоит из весьма знающих

и достойных людей. До войны германские послы обыкновенно выдвигались из рядов профессиональных дипломатов, а потому имели более ясное представление об общеевропейских интересах и более чуткое понимание иностранной психологии, чем бюрократы в Берлине. Наблюдаешь почти трагедию, когда читаешь донесения и мемуары этих дипломатов и видишь, сколь часто император или его канцлеры игнорировали, ложно толковали или отвергали их советы.

Кроме того, дисциплину и преданность германских дипломатов совершенно нельзя сравнить по уровню с теми, которыми отличаются дипломаты в других странах. Бисмарк первым ввел систему, при которой секретарями германских посольств за границей назначались лично им выбранные агенты, задача которых заключалась в том, чтобы шпионить за послом. Эта система была возведена в изящное искусство Фрицем фон Гольштейном, который за тот долгий срок, пока он пользовался влиянием на Вильгельмштрассе*, опутал весь германский дипломатический аппарат сетью подозрений, зависти и интриг. В значительной степени из-за этого почти помешанного бюрократа высокие принципы и мудрые суждения пожилых германских дипломатов так часто оказывались бесполезны. И даже после исчезновения Гольштейна князь Лихновский жаловался, что его попытки предупредить правительство о вероятных результатах германской политики в 1914 г. были сведены на нет другими секретными донесениями, которые посылали в Берлин сотрудники его же посольства.

Можно сказать, таким образом, что германским дипломатам никогда не давали возможности проявить себя. Их сдержанность неизменно толковалась в Берлине как признак слабости или робости, их благоразумные советы постоянно отбрасывались как негерманские, а на их прямоту всегда смотрели с подозрением. Неудивительно, что столько много лучших германских дипломатов ушли в отставку, преисполнившись горьким презрением.

VI

В течение последних шестидесяти лет французская политика руководствовалась почти исключительно страхом перед восточным соседом и, таким образом, была более последовательна, чем политика любой другой великой державы. Глаза всех французских дипломатов вечно устремлены на «голубую линию Вогезов»*, а вся их политика направлена на то, чтобы защититься от германской угрозы. Эта постоянная озабоченность делает французскую политику напряженной, жесткой и негибкой.

Французская дипломатическая служба должна быть лучшей в мире. У нее богатые традиции, а еще недавно Франции служили такие идеальные дипломаты, как два брата Камбона, Жюссеран, Баррер и Вертело. Французский дипломатический аппарат состоит из людей с поразительным умом, большим опытом и огромным светским обаянием. Французы соединяют остроту наблюдения с особым даром ясной убедительности. Они благородны и точны. Но при всем при этом им не хватает терпимости. Средний француз так уверен в своем интеллектуальном превосходстве, так убежден в преимуществе своей культуры, что подчас ему бывает трудно скрыть свое нетерпение, общаясь с варварами, населяющими другие страны. Это порождает обиды.

То, что все мысли французов сосредоточены на одной политической линии, опять-таки не позволяет им наблюдать за событиями, лежащими вне зоны их непосредственного и напряженного внимания. Все дипломаты обязаны ставить превыше всего интересы своей страны, но у французов интересы Франции настолько подавляют все остальные заботы, что многих явлений они просто не видят. Кроме того, их страсть к логике, юридический склад ума, крайний реализм и недоверие ко всяким проявлениям эмоциональности в политике не дают им возможности осознать мотивы, чувства, а часто и мысли других наций. Превосходная ясность интеллекта побуждает

французов считать неискренними все бессвязные и путаные высказывания менее просветленных умов и испытывать раздражение и холодное презрение, в то время как необходимо проявить лишь каплю снисходительности к чужим слабостям. Таким образом, французская дипломатия с ее замечательными возможностями и благородными принципами часто терпит неудачу, а кроме того, профессиональные политики не всегда предоставляют профессиональным дипломатам достаточную свободу действий.

Жесткость французской дипломатии резко контрастирует с подвижной дипломатией итальянцев. Итальянская система происходит из традиций итальянских государств эпохи Возрождения и зиждется отнюдь не на понятии честного бизнеса, не на политике силы и не на стремлении достичь определенных целей логическим путем. Она более чем оппортунистична: она основана на беспрестанном маневрировании.

Цель внешней политики Италии состоит в том, чтобы путем переговоров приобрести больше влияния, нежели она могла бы добиться с помощью физической силы. Таким образом, итальянская система противоположна германской: вместо того чтобы основывать дипломатию на силе, она силу основывает на дипломатии. Противоположна она и французской системе: Италия не старается заполучить постоянных союзников против постоянного врага, а считает, что друзья и враги могут легко поменяться местами. Итальянская система противоположна также и английской, так как она не стремится утвердить прочное влияние на длительный срок, а ищет лишь сиюминутную выгоду. Кроме того, итальянское понимание равновесия сил отличается от английского: если в Великобритании эту доктрину понимают как сопротивление любой стране, которая может попытаться установить господство в Европе, то в Италии на нее смотрят, как на такое равновесие, при котором именно она может склонить чашу весов в ту или иную сторону.

Итальянские дипломаты — настоящие мастера в искусстве переговоров. Их обычный метод состоит в том, чтобы сначала испортить отношения с той страной, с которой они хотят договориться, а затем предложить ей установить «хорошие отношения». До начала таких переговоров они заботливо запасаются тремя козырями: во-первых, в итальянском народе провоцируется чувство обиды и враждебные настроения, во-вторых, находится какая-нибудь зацепка против страны, с которой Италия готовится вести переговоры, и, в-третьих, выдвигается требование о какой-нибудь уступке, которую Италия вовсе не надеется получить и которая ей в сущности не нужна, но взамен которой другая страна вынуждена будет что-нибудь предложить. В ходе переговоров прибавляются и другие козыри (counters). Если переговорам грозит тупик, делается намек, что такие же переговоры могут быть начаты с другой страной. Иногда параллельные (concurrent) переговоры ведутся с обеими враждующими сторонами. Так, в 1914—1916 гг. Италия одновременно торговалась со своими союзниками и с их врагами относительно того, сколько первые заплатили бы за ее нейтралитет, а последние — за помощь с ее стороны. Последние оказались в состоянии предложить более высокую цену.

Итальянская дипломатия, несмотря на ее изобретательность, дает, пожалуй, не самый лучший пример искусства переговоров. Италия соединяет честолюбие и притязания великой державы с методами малой державы. Таким образом, ее политика не только изменчива (volatile), но и по существу неустойчива. Современная Италия уже породила дипломатов вроде Сфорца и Гранди, которые по праву завоевали всеобщее уважение. Есть все основания ожидать, что теперь, когда Италия становится действительно великой державой не только по названию, но и на деле, ее дипломатия станет более устойчивой и преисполнится большим достоинством.

<< | >>
Источник: Камбон Ж. Дипломат., Никольсон Г. Дипломатия. 2006

Еще по теме Глава шестая Типы европейской дипломатии:

  1. Глава 2. Генезис и эволюция межамериканской (панамериканской) системы во второй половине XX века
  2. Глава 7. Взаимодействие субрегиональных подсистем международных отношений: новые реальности Восточной и Юго-Восточной Азии
  3. Глава 6. АСЕАН и проблемы безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе
  4. ГЛАВА ПЕРВАЯ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ ЦЕЛИ США В ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОДЫ
  5. ГЛАВА 6 ЯПОНСКО-КИТАЙСКАЯ ВОЙНА 1894-1895 ГОДОВ И ВМЕШАТЕЛЬСТВО В НЕЕ ЕВРОПЕЙСКИХ ГОСУДАРСТВ
  6. ГЛАВА 16 РУССКО-ЯПОНСКАЯ ВОЙНА
  7. Глава 5 крещение княгини Ольги как факт международной политики (середина X века)
  8. Глава 7 Накануне Крещения: Ярополк Святославич и Оттон II (70-е годы X века)
  9. ГЛАВА XII ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС
  10. ГЛАВА XV ВСЕСЛАВЯНСКИЙ СОЮЗ
  11. Глава 2 ПРОПАГАНДА: ОТ ДРЕВНОСТИ ДО СЕГОДНЯ
  12. Глава 7 НА ПОРОГЕ ГЛОБАЛЬНОГО ИНФОРМАЦИОННОГО ОБЩЕСТВА
  13. Глава II Характеристика антинаполеоновских коалиций (Полемика с Н. А. Троицким)
  14. Глава 16 Теория интегрального национализма (В. Жаботинский)
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -