<<
>>

Двухпартийная система: согласие и соперничество

В современной политологической и исторической литературе Соединенных Штатов распространилось мнение, что роль партий стала ослабевать в результате возрастания влияния других политических институтов, в первую очередь групп интересов и комитетов политического действия.

Мнение эго имеет под собой реальное основание: партии действительно передали часть влияния другим институтам, что сделало систему полити- ческой власти более плюралистичной. Но роль политических партий, их высокое положение в системе политической власти не были отменены. Более того, за партиями сохранялась главная роль в организации и проведении выборов, выработке и выдвижении программ и платформ социально-экономического и политического развития нации, рекрутировании политической элиты. В современных США, как и прежде, невозможно подняться на вершину политической власти, минуя активное участие в одной из двух главных партий — Республиканской или Демократической.

Сохранение Республиканской и Демократической партиями главенствующего положения в партийно-политической системе США явилось важнейшей чертой их политической истории новейшего времени106. Партийно-политическая система США законсервировалась как двухпартийная, не оставляя практически никаких шансов третьим партиям. Это стало важным отличием новейшей политической истории от предшествующих периодов, когда третьи партии неоднократно бросали вызов двухпартийной системе. Напомню, что Республиканская партия возникла в 1850-х гг. именно как третья партия и смогла быстро вытеснить из двухпартийной системы вигов, способствуя созданию новой двухпартийной системы республиканцы-демократы. В конце XJX в. вызов двухпартийной системе бросила Популистская, а в начале XX в. Социалистическая партия.

В новейший период ни одна из третьих партий не смогла добиться подобного успеха. Традиция возникновения и активных действий третьих партий пошла на убыль.

Тому существует несколько причин. Главная заключается в том, что социально-экономическое положение США в новейшее время (после реформ Нового курса) оказалось качественно лучше, чем в любой из предшествующих периодов. Группа американских политологов и историков во главе с С. Розенстоуном попыталась, основываясь на современных количественных методах исследования, выявить закономерности голосования американцев за третьи партии в период с 1840 по 1980 г.107 Обнаружилась реальная зависимость такого голосования от различных экономических факторов (например, даже колебания цен зерновых). Вместе с тем в новейшее время только одна категория неблагополучных американцев - безработные - проявила большую склонность голосовать за третьи партии. Другие неблагополучные категории склонялись к выбору между демократами и республиканцами, доверяя одной из главных партий решение экономических проблем Америки.

Можно предположить, что, по мнению большинства неблагополучных американцев, в Америке новейшего времени не возникало таких экономических трудностей, решение которых требовалось бы вверить третьей силе. Кроме того, опыт новейшей истории вселил в них веру, что и традиционные экономические проблемы — безработица, инфляция, нищета и др. — вполне могут врачеваться демократами и республиканцами. Уже в силу названных причин «спрос» на третьи партии стал падать.

В новейшее время серьезно изменился характер самой третьей политической силы. В предшествующие периоды она была представлена суверенными политическими партиями, действительно автономными по отношению к двухпартийной системе. В новейшее время, особенно во второй половине XX в., в качестве нее чаще всего выступали кандидаты, отколовшиеся от тех же республиканцев или демократов. Создававшиеся ими движения редко переживали одну политическую кампанию и с большой натяжкой заслуживают быть поименованными партиями.

Классические третьи партии добились своих последних реальных успехов в 1930-х гг. На левом фланге тогда самыми влиятельными были Социалистическая и Коммунистическая партии108.

На президентских выборах 1932 г. лидер социалистов Н. Томас получил около 900 тыс. голосов и занял третье место, а коммунист У. Фостер с 102 тыс. голосов оказался на четвертом месте. Но уже в 1936 г. социалисты собрали всего лишь 187, а коммунисты 80 тыс. голосов. В последующие два десятилетия они практически сошли с политической арены.

Среди праворадикальных политических течений в 1930-х гг. наибольшую известность приобрела организация «Разделим наши богатства», которую поддерживали более 7 млн. человек. Ее лидер луизианский сенатор X. Лонг предлагал конфисковать частные состояния, превышавшие 8 млн. долл., и распределять их между бедняками. Он выдвигал и другие радикальные социальные требования, созвучные подчас с теми, которые предлагались коммунистами и социалистами (на этом основании некоторые американские историки зачисляют его в «левые»109, с чем невозможно согласиться, ибо Лонг был ярым антикоммунистом, а по совокупности своих взглядов был близок к деятелям фашистского типа). В сентябре 1935 г. Лонг был убит, после чего лидирующее место на праворадикальном фланге заняла Союзная партия. Ее лидер У. Лемке на президентских выборах 1936 г. занял третье место с 891 тыс. голосов (около 2% от общего числа участвовавших в выборах). Но это был его первый и последний относительный успех.

Чем объяснить упадок третьих партий в условиях 1930-х гг., когда тяжкие социально-экономические проблемы должны были, казалось бы, благоприятствовать их успеху? Лидер социалистов Н. Томас на закате своих лет причину политической неудачи собственной партии объяснил лаконично: «Что же выбило почти полностью почву из-под наших ног? Причина может быть выражена в одном слове — Рузвельт. Больше можно ничего не добавлять»110.

В этом объяснении содержалась большая доля истины: Рузвельт, включив в платформу Демократической партии ряд популярных требований, содержавшихся в программах как леворадикальных, так и правора дикальных партий, действительно перетянул на свою сторону многих их сторонников.

Нго идеологический маневр, подкрепленный практической реализацией ряда важных реформистских обещаний, послужил резкому ослаблению влияния третьих партий.

Рузвельт, впрочем, не был первым представителем двухпартийной системы, продемонстрировавшим эффективность либерально-реформистских средств ослабления или даже нейтрализации влияния третьих партий. На рубеже XIX—XX вв. их не без успеха использовали У.Д. Брайан, В. Вильсон. Т. Рузвельт. Но либерально-демократический «удар», нанесенный демократами по третьим партиям в 1930-х гг., оказался самым мощным.

Эффективность либерализма как средства нейтрализации радикализма в американских условиях демонстрировалась в новейшее время двухпартийной системой в целом и Демократической партией в особенности. В начале 1970-х гг. леволиберальная стратегия Демократической партии стала важной причиной ослабления «новых левых». Республиканская партия, со своей стороны, смогла в 1980-х гг. с помощью удачной модификации консервативных принципов «приручить» «новых правых». В свете подобной идейно-политической гибкости, продемонстрированной двухпартийной системой в целом и каждой из ее участниц, ряд американских политологов и историков сформулировали тот вывод, что у третьих партий нет шансов на политический успех и что их реальная функция сводится к агитации в пользу тех или иных нововведений, которые могут быть воплощены в жизнь, когда их берет па вооружение одна из главных партий, преследующая цель расширения своей массовой поддержки. Было бы ошибкой абсолютизировать фактор гибкости двухпартийной системы в качестве причины упадка третьих партий, но отрицать его значение также невозможно.

С 1940-х гг. в качестве третьей силы в американском избирательном процессе выступали почти исключительно независимые кандидаты, отколовшиеся по той или иной причине от одной из главных партий. В 1948 г. сразу два деятеля Демократической партии - Г. Уоллес и С. Тер- монд, отколовшись от нее, создали собственные партии. Уоллес и его Прогрессивная партия критиковали демократов «слева», потребовав углубления реформ Нового курса и улучшения отношений с СССР.

Тер- монд и его партия Прав штатов выступили с критикой «справа»: отвергали требования о расширении гражданских прав негров и ликвидации системы расовой сегрегации на Юге. Каждый из раскольников собрал чуть больше 1 млн. голосов, что не помешало Демократической партии и ее кандидату Г. Трумэну одержать победу на президентских выборах.

Следующее серьезное выступление третьей силы пришлось на 1968 г. И вновь во главе ее выступил раскольник из Демократической партии. В этот раз им оказался бывший алабамский губернатор Д. Уоллес, который, в отличие от своего однофамильца из Прогрессивной партии, выступал с праворадикальных позиций. Помимо прочего, созданная им Американская независимая партия отразила предрассудки провинциальных «средних американцев», полагавших, что Демократическая партия сделала слишком много уступок черной расе. Уоллес собрал на президентских выборах около 10 млн. голосов (13,5% голосов участвовавших в выборах). В 1972 г. после тяжелого ранения во время новой президентской кампании Уоллес выбыл из политической борьбы.

В 1980 г. уже республиканец Д. Андерсон попытался создать независимую политическую организацию, бросив реформаторский вызов как Республиканской, так и Демократической партии. Созданная им партия Национальное единство просуществовала восемь лет, не оставив в целом сколько-нибудь заметного следа в американской истории111.

К 1992 г. относится участие в президентских выборах мультимиллионера Р. Перо, самого удачливого «независимца» в современной американской истории. Выступление Перо явилось ярчайшим образцом популизма: при помощи лозунгов борьбы с чрезмерными государственными расходами, бюрократией, «отчуждением» американцев от реального политического управления, он попытался собрать под своей «крышей» как «правых», так и «левых». Характерно, что, согласно опросам общественного мнения, Перо поддержало примерно равное количество тех, кто считал, что экономическое положение США ухудшается, и тех, кто полагал, что оно улучшается.

Выступление Перо продемонстрировало силу денег в американских политических кампаниях. Перо истратил 60 млн. долл. из собственного кармана на создание благоприятного имиджа среди избирателей и популяризацию своих лозунгов в средствах массовой информации. Тысячи профессиональных «политработников» предоставили в его распоряжение самые современные избирательные технологии112.

Перо сумел растопить сердца миллионов американцев (собрал 18,9% голосов избирателей), но подорвать устои двухпартийной системы не удалось и ему. Д. Буш и У. Клинтон, кандидаты от Республиканской и Демократической партий, попросту игнорировали его, давая понять, что воспринимают мультимиллионера не более как дешевого демагога. Активно участвуя в теледебатах между собой, они ни разу не снизошли до дискуссии с Перо. В конечном счете их восприятие Перо оказалось прозорливым: его движение явилось однодневкой и кануло в Лету так же быстро, как и движения прежних «независимцев». *

* *

Большинство исследователей сходятся втом, что на протяжении американской истории существовало пять партийно-политических систем. При этом третья, четвертая и пятая системы, существующие в совокупно сти уже полтора столетия, включали одних и тех же главных участников - Демократическую и Республиканскую партии. Именно их взаимоотношения в наибольшей мере воплотили характерную для двухпартийной системы США модель взаимодействия между самими партиями, равно как между ними и политической системой и обществом в целом.

Основу американской модели взаимоотношений внутри двухпартийной системы составляют два принципа — консенсус и альтернативность Консенсус, означающий согласие между партиями в отношении основ американского общественного строя, политической системы и политической культуры, обеспечивает эволюционность в развитии общества и преемственность в функционировании его институтов. Альтернативность, заключающаяся в выработке и предложении двумя главными партиями отличающихся способов усовершенствования общества, обеспечения экономического роста, достижения социальных компромиссов и стабильности, создает между ними реальное соперничество, утверждает конкуренцию на политическом рынке, дает американцам возможность выбора лучшего политического «товара», ослабляет или вовсе нейтрализует конкурентоспособность мелких политических «продавцов».

Ослабление принципа консенсуса чревато потрясением общественных основ, дисфункциями государственно-политических институтов, перерастанием латентных социально-классовых конфликтов в реально осязаемые. Ослабление же и сужение, а тем более исчезновение альтернативности грозит утратой двумя политическими гигантами монопольной позиции на политическом рынке, появлением и успехом третьей партии, стремящейся вытеснить из двухпартийной системы одного из ослабленных соперников и занять его место.

Становление принципа консенсуса относится еще к эпохе первой двухпартийной системы (федералисты — джефферсоновские республиканцы), но вплоть до 1860-х гг., то есть до ликвидации рабовладения, его торжество было невозможно. И только с окончанием антагонистического конфликта между Севером и Югом и победой чисто буржуазного либерально-демократического общества этот принцип утвердился в полной мере. Отныне принцип консенсуса означал признание обеими партиями социально-экономических и конституционно-политических основ, восторжествовавших в ходе двух Американских революций. Главными среди этих основ стали нерушимость и свободное распоряжение частной собственностью, господство рынка капиталов, товаров и свободного труда в экономике, федерализм (признающий незыблемость Союзного государства), политический плюрализм, правовое государство и разделение властей, суверенитет гражданского общества и личности.

Объем и содержание компонентов, в отношении которых между партиями существовал консенсус, не оставались неизменными. В ходе обще ственно-исторических трансформаций возникала потребность включения в сферу консенсуса новых составляющих, в первую очередь тех, без которых невозможно было сохранение экономической, социальной и политической стабильности. Например, во второй половине XX в. такой составляющей стало социальное государство. Его основы были заложены Демократической партией в эпоху Нового курса, а Республиканская партия в течение двух десятилетий сопротивлялась включению его в сферу межпартийного консенсуса. Но с 1950-х гг. и она признала, что без этой составляющей социально-экономическая стабильность в США невозможна. Все президенты-республиканцы второй половины XX в. при всем том, что некоторые из них пускали в социальное государство риторические стрелы, не посягали на его основные компоненты.

Расширение консенсуса в платформах и политике республиканцев и демократов отражало, помимо всего прочего, стремление каждой партии вовлечь в сферу своего влияния максимальное число избирателей, в том числе тех, кто традиционно поддерживал политического соперника. Это обстоятельство объясняет, почему во главе каждой партии редко оказывались политики с идеологическими пристрастиями крайнего толка. А их появление во главе той или иной партии, как правило, сопровождалось серьезным политическим поражением. Республиканцы потерпели такое поражение, когда их кандидатом на президентских выборах 1960 г. выступил Б. Голдуотер, политик крайне индивидуалистических взглядов. Демократы оказались в схожей ситуации в 1972 г., когда на президентских выборах партию возглавил Д. Макговерн, политик ради кально-либеральной ориентации.

Как правило, во главе и демократов, и республиканцев выступали деятели, представлявшие центристское течение партии. Впрочем, во время критических президентских выборов, о которых речь пойдет ниже, ситуация выглядела иначе. Так. в 1932 г. демократов возглавил Ф.Д. Рузвельт, представлявший левоцентристские силы партии. В 1980 г. республиканцев возглавил Р. Рейган, выражавший позицию правоцентристской коалиции. Но ни Рузвельт, ни Рейган не могут быть, в отличие от Голдуотера и Макговерна, названы выразителями «крайностей».

Консенсус внутри двухпартийной системы всегда имел пределы. Его чрезмерное разрастание являлось причиной возникновения третьих партий и их нарастающих успехов. Можно сказать, что чрезмерный консенсус угрожал двухпартийной системе кризисом так же, как его отсутствие или недостаточный объем. Оптимальное функционирование двухпартийной системы предполагало наличие в качестве важнейшего условия апь- тернативности как в идеологии, так и в политике партий. При этом альтернативность в идеологии превышала альтернативность в конкретной пол итике. 10

Зак. № 2914 Согрин

В новейший период идеологию Демократической партии неизменно называют либеральной, а идеологию Республиканской партии — консервативной. Принимая эти определения, напомню, что в США второй половины XX в. либерализм равнозначен по сути социал-либерализму, а консерватизм так или иначе воспроизводит постулаты классического, или индивидуалистического, либерализма. Согласно современным опросам 38% верхнего эшелона демократов против 10% у республиканцев идентифицировали себя как либералов. Одновременно 65% республиканцев против 27% у демократов определили себя как консерваторы. Большинство демократов, согласно этим опросам, поддержали расширение системы социальных гарантий и услуг населению, а большинство республиканцев высказались против. Также большинство демократов высказались за расширение мер поддержки афро-американцев, а большинство республиканцев полагали, что для черной расы сделано уже достаточно113. Некоторые исследователи в качестве доказательства реального значения идейно-политического расхождения между двумя партиями приводят факты периодических перебежек консервативных демократов к республиканцам, а либеральных республиканцев — к демократам114.

В политологической литературе одним из важных традиционно является вопрос о функциях Республиканской и Демократической партий в рамках политической системы США в целом. Среди многих функций двухпартийной системы в качестве основных можно выделить следующие.

Одна из них — функция идеологического собирания и формулирования социально-экономических и политических интересов и настроений тех социальных слоев, поддержку которых хотят завоевать Демократическая или Республиканская партии. Некоторые исследователи утверждают, что американские партии сугубо прагматичные, а интерес к идеологиям им чужд. С подобным утверждением трудно согласиться. Американские партии прагматичны в том смысле, что они пытаются отреагировать па различные массовые умонастроения и не отпугивать обывателей жесткими идеологическими конструкциями. Но их прагматизм вполне совмещается со стремлением рационализировать социально-экономические запросы тех социальных слоев, которые составляют их массовую опору, то есть дать им идеологическое выражение. Программы и платформы партий, трактаты, буклеты, памфлеты и толстые политические сочинения лидеров партий носят идеологический характер, в них систематизированы цели, программы, осмысление прошлого и обоснование перспектив развития, соответствующих мировидению республиканцев или демократов. И с помощью уже собственных, достаточно цельных идеологий республиканцы и демократы воздействуют на обыденное сознание масс, обучают их ценностям либерализма и консерватизма, политической культуре, которая обеспечивает поддержание, упрочение, а если необходимо — моди- фикаиию основ американского миропорядка. В связи с этим можно говорить о том, что партии выполняют и функцию социализации американ- ского'населения. то есть привития ему норм, обычаев, традиций, ценностей, характерных для американской политической культуры.

Важной функцией партий является организация и регулирование политического процесса. Республиканцы и демократы в равной степени заинтересованы и активно участвуют в поддержании «правил игры» во время организации и проведения выборов, смены политических «команд» у руля власти, управления государством. Они направляют политический процесс в легально-конституционное русло, препятствуют возникновению проявлений политического насилия, революционности, иных дисфункций, угрожающих политической системе и ее нормальному функционированию. Используя политологическую терминологию, можно утверждать, что и республиканцы, и демократы являются сугубо системными партиями, пресекающими внесистемные отклонения и политические девиации.

Некоторые российские исследователи в качестве отдельной важной функции двухпартийной системы выделяют адаптивную, которая заключается в приведении политической надстройки в соответствие с меняющейся социально-экономической средой, базисными изменениями в экономике и социальной структуре. Они выделяют и функцию связующего звена между правящим классом и государством, а также между различными ветвями государственной власти и уровнями этой власти11'. Данные функции вполне вписываются в те, которые в политологии обозначаются в качестве регулятивной и интегративной. Заканчивая анализ функций американских партий, отмечу, что. в отличие от государства, партии не могут издавать обязательных для исполнения указов, постановлений и законов. Их влияние и власть в обществе носят неформальный характер, что требует от партий особого искусства в реализации своих общественно-политических функций.

Упорядоченные, как бы «разложенные по полочкам», взаимоотношения внутри двухпартийной системы время от времени взрываются, что ведет к серьезным политическим потрясениям. Подобные взрывы-пертурбации были теоретически осмыслены американскими политологами с помощью концепций критических выборов и партий но-политических перегруппировок. Эти концепции, как и рассмотрение с их помощью истории двухпартийной системы США, получили классическое воплощение в статье В. Ки и монографии У. Бернхэма116. Затем они были развиты другими известными политологами и историками117. Они были восприняты с определенными модификациями и рядом российских исследователей. В отличие от большинства американских авторов, выделяющих пять завершенных и одну незавершенную партийно-политическую перегрупгшров- 10* ку, а также опирающихся при их анализе по преимуществу на структурнофункциональный анализ, российские исследователи насчитывают три завершенные и одну незавершенную партийно-политические перегруппировки и, кроме того, уделяют главное внимание их социально-экономическим первопричинам"8. На мой взгляд, концепции критических выборов и партийно-политических перегруппировок в целом рациональны и объективны и могут быть использованы в качестве теоретического инструментария при анализе качественных перемен в истории двухпартийной системы США.

Под критическими выборами понимают такие общенациональные выборы, которые происходят в периоды и годы общественно-политических кризисов, влекут серьезные перемены в расстановке и соотношении основных политических сил и изменения в политическом курсе США. Одним из важных следствий критических выборов является партийно-политическая перегруппировка, которая включает в себя резкие изменения в социальном составе электората каждой из ведущих партий, изменение политического веса и влияния участников (у одного увеличение. у другого уменьшение) двухпартийной системы, а в ряде случаев (они имели место только в XIX в.) обновление состава двухпартийной системы.

Ряд исследователей выделили следующие главные признаки критических выборов. Для них характерна, во-первых, гораздо большая, чем обычно, активность избирателей. Во-вторых, наблюдается возрастание активности и влияния третьих партий. В-третьих, происходит идеологическая поляризация двух главных партий. В-четвертых, происходит резкое перераспределение электората между политическими партиями. В-пятых, обновляется состав политической элиты. В-шестых, происходит серьезное обновление политического курса119.

В качестве первых критических выборов некоторые исследователи выделяют президентские выборы 1800 г.120, которые их победитель Т. Джефферсон приравнивал в свое время к политической революции. С этим выводом согласны не все, но нельзя не признать, что и сами выборы 1800 г., и последовавший период джефферсоновской демократии серьезно изменили расстановку партийно-политических сил, как и внутриполитический курс.

Практически единодушно признаются критическими выборы 1828 г., вследствие которых оформилась двухпартийная система демократы — виги, произошли изменения в политическом курсе правительства, обновился и поменял конфигурацию электорат. Также не возникает сомнений относительно критического характера выборов 1860 г., расколовших нацию надвое, а в плане партийно-политической перегруппировки породившей систему республиканцы — демократы.

Дискуссии существуют относительно критического характера выборов 1896 г. Часть исследователей полагает, что их следствием была «брай- анизация» Демократической партии, консолидировавшей «провинцию» Юга и Запада США, и превращение Республиканской партии в «городскую», опирающуюся, в первую очередь, на северо-восточные штаты. Другая часть исследователей доказывает, что выборы 1896 г. не внесли принципиальных изменений в расстановку политических сил и характер двухпартийной системы и не могут быть названы критическими121.

Никто из исследователей не сомневается в критическом характере выборов 1932 г., которые резко изменили соотношение сил в двухпартийной системе в пользу Демократической партии, прочно привязали к ней городские средние слои, рабочий класс, чернокожих американцев, привели к глубоким переменам в политическом курсе правительства.

Острые споры среди политологов США породил современный этап эволюции двухпартийной системы. Часть исследователей полагает, что во второй половине 1960-х гг. в Соединенных Штатах произошла новая партийно-политическая перегруппировка, в результате которой поменялась идейно-политическая проблематика дискуссий между партиями (на первый план вышли социокультурные вопросы, а экономические темы отошли на второе место), изменилась социальная опора партий (значительная часть рабочего класса и городских средних слоев стала поддерживать Республиканскую партию, а демократы упрочили свои позиции среди ра- сово-этнических меньшинств). Выборы 1968 г. признаются в качестве критических. Другая часть исследователей доказывает, что на современном этапе произошла не перегруппировка, а разгруппировка прежней партийно-политической конфигурации, что она вошла в состояние затяжной мутации и что радикального изменения соотношения сил между двумя главными партиями, характерного для предшествующих партийно-политических перегруппировок, не произошло122. Действительно, партийно-политическая мутация современного периода выглядит аморфной и неглубокой в сравнении с перегруппировками 1828, 1860 и 1932 гг. Но одна ее черта — перераспределение электората между партиями — выступила достаточно определенно.

Одной из отличительных черт обеих главных американских партий является организационная неоформленность и распыленность. Структура партий воспроизводит федеративное устройство самого американского государства, но централизованное начало в партиях-федерациях выражено гораздо слабее. В американских партиях нет фиксированного членства, соответственно нет и обязательных членских взносов. Участие в обеих партиях, их материальная и духовная поддержка со стороны американцев носит сугубо добровольный характер.

Тем не менее у обеих партий никогда не было недостатка в сторонни ках. богатых спонсорах и тех, кто посвящай службе партии всю жизнь. Всегда существовали стимулы, которые привязывают часть американцев к партиям крепче, чем железная дисциплина.

Очень долгое время одним из главных стимулов, привлекавших часть американцев к профессиональной деятельности в одной из ведущих партий, было то, что те распоряжались распределением большинства государственных должностей. Со временем зависимость распределения государственных должностей от воли парти и-победительницы, а вместе с этим и роль знаменитого «дележа политической добычи» стали ослабевать. В XX в. все большее количество государственных должностей замещались на конкурсной основе. Эта тенденция сохранилась и в новейшее время. Принцип конкурсного замещения государственных должностей не раз подтверждался и закреплялся судебными инстанциями. Так, в 1990 г. Верховный суд США вынес решение о том, что при найме государственных служащих на большинство должностей партийная принадлежность не должна приниматься во внимание. Тем не менее материальные и карьерные мотивы привязанности и служения политическим партиям сохранили свое значение. Большинство высших государственных должностей — президента, губернаторов, конгрессменов, министров, послов и многие другие — практически невозможно занять, не участвуя активно в деятельности одной из главных партий.

У тех американцев, которые не преследуют цели партий но-государственной карьеры, есть свои мотивы для привязанности к одной из ведущих партий. Главный среди них обусловлен тем, что между двумя партиями имеются реальные различия, и смена их у руля власти способна поменять содержание социально-экономической политики с учетом интересов слоев и групп, поддерживавших партию-победительницу.

Со времен джексоновской демократии высшим органом каждой партии является ее национальный съезд, собирающийся в год президентских выборов. В новейшее время характер съездов претерпел серьезные изменения, став более демократичным. Решающую роль в этой трансформации сыграпи 1970-е гг., когда право выдвижения кандидатов в президенты в каждой партии было вверено рядовым сторонникам, использующим механизм первичных выборов. В последней четверти XX в. первичные выборы предрешали исход национальных партийных съездов. Появление на них «темных лошадок» было исключено. Кандидат, добившийся поддержки на большинстве первичных выборов, утверждался кандидатом в президенты национальным съездом.

Съезды партий, как и их национальные комитеты, никогда не могли превратить партии в некие монолиты. Американские политологи давно установили, например, что партия-победительница, придя к власти, разделяется, по сути, на три фракции — президентскую, сенатскую и, нако нец, еще одну, обосновывающуюся в палате представителей. Отношения между президентской и конгрессовскими фракциями никогда не являлись безоблачными. Так, во времена Ф.Д. Рузвельта на пути реформ президентской фракции встали не только конгрессмены от Республиканской партии, но и большая группа конгрессменов-демократов. В конце XX в. главная реформаторская мера президента-демократа У. Клинтона, направленная на введение национальной системы медицинского страхования, была заблокирована в значительной мере из-за сопротивления кон- грессовской фракции его собственной партии.

Фракционные размежевания в каждой из партий возникают не только в связи с разногласиями и различием функций разных ветвей власти. Очень часто их причиной оказываются идейно-политические различия внутри партий. Хотя демократы считаются либеральной, а республиканцы консервативной партией, это отражает только ведущую партийную тенденцию. Но в каждой партии есть также центристы, как и представители противоположных идеологических течений (среди демократов — консерваторы, а среди республиканцев — либералы). Это ситуация способствует подчас созданию политических хитросплетений среди американских законодателей: консервативные демократы выступают на стороне республиканцев. а либеральные республиканцы — на стороне демократов. *

* *

Победа Ф.Д. Рузвельта на президентских выборах 1932 г., ознаменовавшая начало новой эры американской истории, принесла также начаао новой эпохи в истории двухпартийной системы США и каждого из ее участников. Самая серьезная модернизация ожидала партию-победительни- цу, которая на протяжении последующих 40 лет занимала лидирующую позицию в двухпартийной системе (в 1930— 1960-х гг. демократы победили на 7 президентских выборах из 10).

К началу 1930-х гг. идейно-политический багаж и наследие Демократической партии были весьма противоречивы, при этом консервативная составляющая определенно преобладала над либеральной. Либеральная составляющая включала джексоновские реформы 1830-х гг. и вильсоновские 1912—1914 гг., а консервативная — прорабовладельческую и расистскую позицию 1840—1890-х гг. и застойно-консервативную второй половины 1910—1920-х гг. Рузвельту выпала задача коренным образом изменить партию, превратив ее из консервативной в либеральную.

Наряду со многими другими Рузвельт сознательно преследовал и эту цель. В 1932 г., сразу после победы на президентских выборах, он поделился сокровенным с Р. Тагвеллом: «Впереди у нас восемь лет в Вашингтоне. За это время может не стать Демократической партии, но на ее ме сте появится Прогрессивная партия»12'. И незамедлительно начал укреплять либеральное крыло партии. В его «мозговой трест», готовивший теоретические и программные разработки Нового курса, вошли либеральные профессора Колумбийского университета Р. Моли, Р. Тагвелл и А. Берли. Теоретические установки, которые предлагал им Рузвельт, носили ярко выраженный либерально-демократический характер.

В годы президентства Рузвельт неизменно называл в качестве своих идейных кумиров крупных американских либералов — Б. Франклина, Т. Джефферсона, Э. Джексона, А. Линкольна, Т. Рузвельта и В. Вильсона, причем в качестве наиболее выдающегося среди них выделял Т. Джефферсона. Рузвельт реанимировал и включил в идеологию Демократической партии джефферсоновскую идею о праве каждого поколения людей на обновление общественного договора в соответствии с меняющимися запросами и потребностями общества. Возводя во главу угла своей социальной политики идею более справедливого распределения с помощью государства национального богатства, Рузвельт воспринял джефферсоновскую концепцию собственности. Опираясь на авторитет Джефферсона, он доказывал, что право собственности оформилось исторически, что само ее возникновение было невозможно без государства и что в силу этого государство обязано бороться с издержками свободного развития частной собственности. К этим издержкам он относил узурпацию права частной собственности сужающейся горсткой общества и отчуждение этого священного права от миллионов и миллионов нуждающихся, престарелых, безработных и бездомных. Необходимо было предотвратить отчуждение от миллионов тружеников права на «самый полный, в той степени, в какой это возможно», продукт их труда124.

Либерально-демократическая позиция Рузвельта была поддержана левым крылом Демократической партии. Ее ядро составили Г. Гоп кине, Р. Вагнер, П. Дуглас, Р. Тагвелл, а также перешедшие к демократам левые республиканцы. Консерваторы, составлявшие большинство в Демократической партии, поначалу восприняли идеологию и политику Нового курса как неизбежное зло. Новый курс как необходимую плату за восстановление общественных устоев США поддержала часть бизнесменов. Но постепенно консерваторы, как и бизнесмены, стали переходить в оппозицию к Рузвельту и его реформам, а поддерживали его по преимуществу левые демократы, средние и нижние слои общества125.

Рузвельтовский Новый курс традиционно разделяется на два периода: умеренно-либеральный 1933—1935 гг. и леволиберальный 1935—1938 гг. К концу первого периода Рузвельт сумел изменить социальную базу партии: из сельско-гіровинциальной она стала по преимуществу городской. При этом демократов поддерживали 76% избирателей из нижнего класса, 60% - из среднего, и 42% - из верхнего120. В самой партии усилилось влияние ле вого крыла, но консерваторы сохраняли большинство. На втором этапе Нового курса, когда Рузвельт перешел от преимущественно экономических реформ к социальным, консервативные демократы вступили с ним в жесткую схватку.

Консервативное крыло Демократической партии включало в себя часть политиков из северо-восточных штатов, но главную его опору составляли представители Юга, среди которых, в свою очередь, преобладали расистски настроенные политики, так называемые диксикраты. В годы Нового курса влияние южной фракции в Демократической партии серьезно уменьшилось: если в 1920 г. южане занимали 107 мест в палате представителей из 131, принадлежавшего демократам, то в 1936—1938 гг. на их долю приходилось 116 из 333 мест, доставшихся демократам127. Южная фракция составляла ударную силу консерваторов и направляла внутрипартийную оппозицию Рузвельту. В 1935-1938 гг. консервативная фракция Демократической партии, блокируясь с республиканцами, серьезно ослабила социальные реформы Рузвельта, а главный свой удар направила против судебной реформы.

В годы Нового курса Верховный суд зарекомендовал себя в качестве самой консервативной ветви государственной власти. В 1935 — начале 1936 гг. он отменил как антиконституционные 11 рузвельтовских законов, среди них и наиболее важные, поставив тем самым под угрозу все президентские замыслы. В этих условиях Рузвельт действовал жестко: заклеймив «старцев» из Верховного суда, он предложил расширить его состав с тем, чтобы ввести туда своих сторонников и обеспечить численное преобладание либералов. Тут-то правое крыло демократов во главе с диксикра- тами-южанами сказало решительное «нет» президенту. Неожиданную поддержку консерваторам оказала часть либеральных демократов, руководствовавшаяся тем мотивом, что разделение властей и основополагающие демократические устои даже отчасти не могут быть принесены в жертву политической целесообразности. Судебная реформа Рузвельта была отклонена из-за оппозиции его собственной партии. Правда, в итоге, после того как в отставку вышли три консервативных члена Верховного суда, а их места заняли либералы, политическая линия высшего судебного органа изменилась и он дал наконец-то «зеленый свет» рузвельтов- ским социальным реформам.

В 1937—1938 гг. внутренний конфликт в Демократической партии достиг высшей точки. Либералы, решившие, что в повестку дня выдвинулся вопрос «кто кого», предложили Рузвельту использовать конгрессов- ские выборы 1938 г. для того, чтобы открыто отмежеваться от консервативных деятелей партии и обеспечить безусловное преобладание либеральных кандидатов. Замысел, несмотря на поддержку Рузвельта, не удался. В результате выборов между либералами и консерваторами уста- нсжилось равновесие сил, и от Рузвельта потребовались новые усилия для преодоления острых внутрипартийных разногласий.

В дальнейшем, особенно же после начала Второй мировой войны, во взаимоотношениях между либеральной и консервативной фракцией Демократической партии наблюдалось перемирие. Рузвельт выступал в качестве главной уравновешивающей силы, при всем том, что его идейнополитические симпатии были на стороне либералов. В последние годы пребывания у власти им был разработан проект второго — социально- экономического - Билля о правах. Если первый Билль о правах гарантировал американцам политические свободы слова, печати, собраний, то второй Билль о правах должен был гарантировать им право на труд, оплачиваемый отдых, жилище, доход, обеспечивающий прожиточный минимум, медицинское обслуживание12*. В 1940 г. либералам удалось добиться выдвижения на пост вице-президента от Демократической партии лидера левого крыла Г. Уоллеса. Правда, в 1944 г. эту должность занял представитель умеренных сил Г. Трумэн, который после смерти Рузвельта в апреле 1945 г. занял пост президента США и стал лидером Демократической партии.

Во второй половине 40-х гг. в Демократической партии возобновились острые разногласия, переросшие в расколы. С одной стороны, выделилось леволиберальное крыло во главе с Г. Уоллесом: объединившись в Прогрессивную партию, леволибералы выдвинули программу дальнейшего углубления социально-экономических реформ и даже сформулировали требование установления «государственной собственности в ключевых отраслях экономики». На правом фланге выступили южане-дикси- краты во главе с С. Термондом, создавшие собственную партию. Центр Демократической партии, во главе которого оказался Гарри Трумэн, отстаивал умеренный вариант постепенного расширения основных установлений Нового курса и безусловной нейтрализации радикальной, а особенно «красной опасности». На выборах 1948 г. умеренные одержали внушительную победу, правда, ценой некоторых уступок леволиберальным требованиям.

В сознании многих имя Г. Трумэна ассоциируется в первую очередь с политикой холодной войны. Действительно, внешнеполитический курс 33-го президента США (1945-1953) немало способствовал закладке ее фундамента. Но в области внутренней политики Трумэн зарекомендовал себя продолжателем Нового курса. Еще в 1945 г., заняв президентский пост, Трумэн предложил программу реформ из 21 пункта, которые развивали рузвельтовский экономический Билль о правах. Став президентом в 1948 г. на основе уже волеизъявления избирателей, Трумэн сформулировал доктрину и программу Справедливого курса, которая содержала и ряд новых либеральных требований.

Концепция Справедливого курса вменяла в обязанность государству борьбу с безработицей и другими последствиями нерегулируемого развития капитализма, при этом Трумэн в духе Рузвельта отрицал «железные» экономические законы и доказывал, что они вполне подвластны человеческой воле: «Экономический цикл - творение рук человека, и люди доброй воли, тесно сотрудничая, в состоянии укротить его»129.

Преемник Рузвельта обещал отменить антипрофсоюзный закон Тафта - Хартли, одобренный в 1947 г. республиканским Конгрессом вопреки воле президента, и предлагал закрепить «свободный коллективный договор» в качестве не только «фундамента экономической свободы для труда», но и важнейшего средства, «стимулирующего и стабилизирующего воздействие на экономику»13". Так же в развитие Нового курса предлагалось расширить государственную помощь фермерству, увеличить минимум заработной платы, продолжить государственное гидроэнергостроительство, помогая тем самым решать проблему занятости, расширить государственные субсидии на образование и строительство дешевого жилья для низкооплачиваемых семей.

Серьезным нововведением в либерально-реформистскую доктрину было требование Справедливого курса о наделении реальными гражданскими правами черных американцев, что предполагало отмену дискриминации в избирательных правах, при найме на работу, пользовании общественным транспортом, доступе к образованию и т.д. Сам Трумэн руководствовался при этом прагматическими соображениями131, намереваясь упрочить социальную базу Демократической партии в южных штатах, но выдвинутая им программа существенно развивала принципы Нового курса, который не уделил особого внимания черным американцам. Другим важным идеологическим нововведением Справедливого курса было предложение дополнить государственную систему социального обеспечения всеобщим медицинским страхованием.

Трумэну удалось частично реализовать требования, которые укладывались в основном в доктрину Нового курса. Так, была увеличена почасовая ставка минимальной заработной платы и принят закон о строительстве 800 тыс. квартир для семей с низкими доходами. Что касается предложений о наделении гражданскими правами черных американцев, создании системы государственного медицинского страхования, как и отмены закона Тафта — Хартли, то они были заблокированы совместными усилиями конгрессменов от Республиканской партии и консервативной фракции демократов.

И все же президентство Г. Трумэна сыграю роль в развитии либерать- но-реформистского курса уже потому, что обнаружило прочность его основ, которые было чрезвычайно трудно ослабить, а тем более ликвидировать. Демократическая партия упрочила свое влияние в нижнем и сред нем классах, а также среди черных американцев. Оборотной стороной этого было углубление разногласий в среде самих демократов, в первую очередь ужесточение консервативной позиции южной фракции, которая в ходе конгрессовских голосований все чаще консолидировалась с республиканцами.

С завершением президентства Трумэна закончился и продолжительный двадцатилетний цикл либерально-реформистской модернизации Демократической партии. Последовавшие 1950-е гг., когда демократы оказались в оппозиции, ознаменовались приостановкой в усвоении партией реформистских рецептов и даже ее поправением. Впрочем, это десятилетие характеризовалось поправением всей Америки. В его основе лежали внутри- и внешнеполитические факторы.

Главным внешнеполитическим фактором явилось усиление холодной войны, способствовавшей националистическому сплочению разных слоев американцев. Среди внутриполитических факторов важнейшее значение имели экономические успехи США, имевшие следствием улучшение материального положения основной массы населения. Экономическое развитие США в 50-х гг. ознаменовалось началом научно-технической революции. Она несла с собой наряду с экономическим прогрессом и ряд противоречий: положение американцев, занятых в отраслях и сферах, не охваченных НТР, ухудшалось, снижался жизненный уровень служащих и интеллигенции, сидевших на «твердых окладах», усилился разрыв в материальном положении белых и черных американцев. Но положение верхнего и среднего классов, составлявших большинство нации, в это десятилетие упрочилось, и именно эта реалия стала основой произрастания доктрин общества изобилия, массового потребления и, наконец, деидеологизации.

Многие из этих доктрин принадлежали консерваторам. Но в их создании активно участвовали и либералы. Так, доктрина деидеологизации, или конца идеологии, была выдвинута либеральным социологом Д. Беллом. Согласно ей, в развитых индустриальных обществах, к каковым в первую очередь относились США, высокий жизненный уровень большинства упраздняет идеологические различия и саму потребность в идеологиях. являющихся атрибутом обществ с выраженной социальной дифференциацией и классовой борьбой132.

Либералы приняли активное участие в реабилитации монополистического капитала. А. Берли, бывший член «мозгового треста» Ф.Д. Рузвельта, развивал концепцию о «революции управляющих», которая, согласно его выводам, отстранила собственников корпораций от реальной экономической власти, а Д. Лилиенталь, некогда поборник вильсоновской Новой свободы, теперь восхвалял корпорации как творцов научно- технической революции. О демократическом разделении власти в американской экономике писали Д. Рисмэн, М. Лернер и другие либералы1- ’.

Особенно весомо прозвучали суждения Д.К. Гэлбрейта, выдвинувшегося в ряды признанных идеологов Демократической партии. В 1952 г. в книге «Американский капитализм. Концепция противодействующей силы» он резко осудил антимонополистическое законодательство, которое объявлялось бессмысленным и вредным. Крупные корпорации, утверждал Гэлбрейт, отнюдь не превратились в монополии, ибо вместо свободной конкуренции им противостояли в середине XX в. новые антимонопольные силы. Такими реальными антимонопольными «противодействующими силами» Гэлбрейт объявлял общества потребителей, сбытовые компании, профсоюзы, наконец, регулирующие комиссии государства. На практике в Америке, пояснял он, проблема монополий разрешается не с помощью их раздробления, а путем создания подобных противодействующих сил134.

Все эти идеи получили политическое выражение в платформе лидера Демократической партии 1950-х гг. Э. Стивенсона. В отличие от Трумэна, но подобно Ф.Д. Рузвельту, Стивенсон стремился опереться на интеллектуальную элиту, в первую очередь на таких набравших силу либералов, как Д.К. Гэлбрейт, историкА. Шлезингер-младший и экономист С. Харрис. Все трое, в отличие от «мозгового треста» Рузвельта, были связаны не с Колумбийским, а с Гарвардским университетом, но в идеологическом плане они поддерживали заветы Нового курса, правда, освободив его от антимонополизма.

В первой половине 50-х гг. Стивенсон выступал под флагом «конструктивной оппозиции» в отношении республиканцев и правительства Эйзенхауэра. Он делал упор на наличие фундаментального сходства между двумя главными американскими партиями, исповедовал либерально-консервативный консенсус как основу американизма и неизменно подчеркивал лояльность в отношении большого бизнеса, твердо усвоив идеи А. Берли и Д. Гэлбрейта о «социальной ответственности» корпораций. Среди ключевых понятий, которыми пользовался Стивенсон, особенно часто употреблялись два — демократический капитализм и смешанная экономика135.

Этими понятиями обозначалось тесное партнерство государства и корпораций, призванное обеспечить стабильное экономическое и социальное развитие Соединенных Штатов. Признавая огромные заслуги бизнеса в научно-техническом и экономическом развитии, Стивенсон одновременно подчеркивал, что они были бы невозможны без полезной роли, которую со времен Ф.Д. Рузвельта играло в экономической жизни государство. «Двумя краеугольными камнями демократического капитализма, — подчеркивал он, — являются большое правительство и большой бизнес». Первое при помощи активной социальной политики расширяло покупательную способность населения, а второй, получая стимул к удовлетворению расширяющихся потребностей и возможностей населения, резко увеличивал производство товаров. Именно этот механизм, по его убеждению, сыграл главную роль в американском экономическом росте 40—50-х гг.1" Фактически на протяжении 50-х гг. Демократическая партия и ее лидеры оказались в идеологической обороне, явно растерявшись перед лицом экономических успехов большого бизнеса и политическою наступления консерватизма.

Новый либерально-реформистский этап в развитии Демократической партии начался на рубеже 50—60-х гг. и продлился до начала 70-х гг. Либерально-консервативный консенсус дал трещину под воздействием ряда факторов. Одним из важных среди них были противоречия научно- технической революции. Она все более разделяла Америку на две части: первая, в которую входили верхний и большинство среднего класса, все более упрочивала свое благосостояние, а вторая, включавшая работников отраслей, не охваченных или слабо охваченных НТР, представителей сферы образования, культуры, служащих, прозябала. Противоречия американского экономического роста были подвергнуты критике теми либералами, которые еще несколько лет назад выступали выразителями либерально-консервативного консенсуса. Среди них на ведущей позиции вновь оказался Д. К. Гэлбрейт.

В 1958 г. в книге «Общество изобилия» он объявил главным парадоксом этого общества то, что монополистический бизнес, подчиненный закону частнокапиталистического накопления, оставлял совершенно без внимания и обрекал на прозябание те сферы, которые не приносили прямой прибыли, но без которых невозможно было ни интеллектуальное, ИИ экономическое процветание нации. К ним относились начальное, среднее и высшее образование, культура, досуг людей, социальное обеспечение, природная среда обитания человека. Позаботиться об общенациональных интересах могло и должно было государство, которому вменялось в обязанность строить школы и больницы, финансировать науку и культуру, благоустраивать города, охранять природу, а также взять на свое обеспечение бедняков и престарелых, всех париев общества.

Важным фактором реанимации реформистских настроений стал подъем антирасистских настроений в южных штатах. На позицию Демократической партии особое влияние оказал конфликт в 1957 г. в Литтл- Рок между властями штата Арканзас и юными черными американцами, обнаружившими твердое намерение посещать центральную среднюю школу, до того предназначавшуюся исключительно для белых. Губернатор штата, член Демократической партии О. Фобэс, отказался подчиниться постановлению Верховного суда США 1954 г., запретившего сегрегацию в школах. Зато президент США республиканец Д. Эйзенхауэр решился использовать для защиты закона федеральные войска. Этот критический эпизод создавай возможность перемены умонастроений чернокожих в пользу Республиканском партии. Либералы из Демократической партии, еше раньше увязывавшие поражения партии на выборах 1952 и 1956 гг. с пагубным влиянием среди демократов южной расистской фракции, теперь твердо потребовали обуздать южан и включить в партийную платформу требование резкого расширения гражданских прав негров137.

Во второй половине 1950-х гг. в самих южных штатах стало усиливаться влияние либеральных демократов (их ярким представителем был знаменитый сенатор Арканзаса У. Фулбрайт). В значительной мере это объяснялось урбанизацией Юга и ростом нового среднего класса, вызванных все той же научно-технической революцией. Либеральные настроения возросли и в западных штатах, в которых обнаруживалось ослабление традиционной приверженности к Республиканской партии138.

Среди международных факторов, оказавших влияние на обновление стратегических установок Демократической партии, особое значение имело возросшее влияние советского социализма. Сегодня утверждение о его влиянии может вызвать скептическую улыбку. Но дело в том, что хрущевские реформы второй половины 50-х гг., динамизм советского лидера на международной арене, успехи СССР в космосе действительно оказывали реальное воздействие на мир и заставляли американских либералов серьезно задумываться о государственно-реформаторских способах противодействия социалистическим идеалам.

Первым политическим выразителем обновленных реформистских идей стал Э. Стивенсон, который нашел для своей программы громкое название — Новая Америка. Концепция Новой Америки включила критику ограниченности рузвельтовского Нового курса, который, как доказывал Стивенсон, был рассчитан на период экономического кризиса, но не содержал программы реформ для эпохи экономического роста. Такая программа предполагала активное государственное финансирование тех сфер и материальную помощь правительства тем слоям населения, которые были «забыты» процветающим большим бизнесом. Где заключены источники финансирования? Ответ Стивенсона был достаточно прост: если увеличить темпы национальною экономического роста на 3% в год, то необходимые для программы 9 млрд. долл. будут легко получены за счет дополнительных налоговых отчислений1

Реформаторская трансформация Стивенсона не помогла ему удержать лидерство в Демократической партии. На авансцену выдвинулись новые лидеры, и под руководством одного из них, самого яркого и самого чуткого к веяниям времени, Д.Ф. Кеннеди, демократы смогли вернуться к власти в 1960 г. Кеннеди и либеральное крыло партии сумели серьезно ослабить влияние в партии южной расистской фракции и более чем на десять лет обеспечить ведущую позицию в партии реформаторским силам. За это была заплачена определенная цена: Д. Уоллес и другие лидеры диксикратов бунтовали на протяжении всех 60-х, предпринимали достаточно впечатляющие попытки независимых политических действий и сумели переманить на свою сторону миллионы простых избирателей. Раскольнические действия Д. Уоллеса явились одной из причин поражения демократов на президентских выборах 1968 г. Но до этого в течение восьми лет пребывания у руля федеральной власти либеральные демократы сумели добиться реальных практических успехов в реализации своей реформаторской платформы.

Одной из главных идейно-теоретических опор Демократической партии в 60-е гг. продолжало оставаться кейнсианство. Но в толковании кейнсианских доктрин возникли серьезные различия. Четко разделились левые и умеренные кейнсианцы. Один из наиболее видных левых кейн- сианцев, С. Харрис, видел главное отличие либералов от консерваторов в том, что первые выступали за «сбалансированную экономику», а вторые — за «сбалансированный бюджет». «Сбалансированная экономика», предполагавшая гармоничное развитие и удовлетворение потребительских интересов разных слоев общества, в том числе престарелых, малообеспеченных, безработных, инвалидов, не только допускала, ной требовала поступиться идеей «сбалансированного бюджета». Умеренная, регулируемая инфляция, по убеждению Харриса, не противоречила, а, напротив, способствовала экономическому росту: перспективные производства. получив возможность повысить цены на товары с новыми качествами, могли существенно расширять свои капиталовложения. Если один процент инфляции обеспечивает десять процентов роста производства, лаконично заключал Харрис, то это хорошая экономическая политика140.

Умеренные же кейнсианцы делали упор на государственное стимулирование экономического роста при помощи сокращения налогообложения корпораций, поддержание стабильности рынка посредством контроля над уровнем цен и заработной платы. Антиинфляционную политику они предпочитали, помимо всего прочего, и по той причине, что она препятствовала обесценению денежных накоплений верхнего и среднего классов.

Кеннеди, как и занявший после его гибели президентское кресло Я. Джонсон, прислушивались к советам как левых, гак и правых кейнсианцев, пытаясь по возможности сочетать их рецепты. Программа Новых рубежей Кеннеди включала в себя законопроект о создании системы обучения и переподготовки рабочей силы, меры государственной медицинской помощи бедным и престарелым, широкое государственное финансирование науки, образования, медицины, бедствующих фермерских хозяйств. Президент-реформатор обещал черным американцам полностью уравнять их в правах с белыми, используя дня этого, если понадобится, федеральные войска141.

Из программы Новых рубежей за дна с половиной года президентства Кеннеди были реализованы немногие предложения, самым важным среди которых явился первый в истории страны федеральный закон о развитии системы подготовки и обучения рабочей силы. Но все его реформаторские замыслы были восприняты преемником на президентском посту Л. Джонсоном. Не желая быть простой тенью Кеннеди, он дал реформаторским программам новые звучные названия — Великое общество и Война с бедностью.

В период пребывания на президентском посту (1963—1969) Л. Джонсон выступал как бы в двух ипостасях: с одной стороны, он осуществлял эскалацию войны во Вьетнаме, что упрочивало представление о нем как о консерваторе, но, с другой стороны, он же проводил активный реформаторский курс во внутренней политике, неизменно выделяя в качестве своих приоритетов обеспечение равных гражданских прав для черных американцев и борьбу с массовой бедностью142. Подобное соединение в Джонсоне консерватора и либерала заключало в себе и определенный стратегический маневр: реформаторский курс внутри страны должен был служить смягчению демократического протеста против агрессии во Вьетнаме.

Джонсон преуспел в проведении внутренних реформ гораздо больше, чем Кеннеди. Было бы заблуждением поставить это в заслугу лично ему: к активным шагам его подталкивало и мощное демократическое движение черных американцев, достигшее пика как раз в годы президентства Джонсона, и желание заручиться массовой социальной поддержкой среди белых американцев, столь необходимой для правительства, все более увязавшего в войне в Индокитае. Большие практические успехи Джонсона в сравнении с Кеннеди объяснялись, конечно, и гораздо более длительным пребыванием его на президентском посту, а также тем, что многие реформаторские проекты уже были подготовлены и запущены его предшественником, так что Джонсон пожинал плоды, посеянные Кеннеди и его «мозговым трестом».

Внутриполитическая программа Кеннеди — Джонсона при всех ее противоречиях заключала тенденцию социал-демократизации Демократической партии. Эта тенденция обозначилась в полной мере на рубеже 60—70-х гг.. когда ее политическими выразителями выступили лидеры леволиберального крыла Демократической партии Ю. Маккарти и Д. Макговерн.

Ю. Маккарти, боровшийся за выдвижение в президенты в 1968 г. (в итоге Демократическая партия предпочла ему Г. Хэмфри), выдвинул серию антимонополистических мер, получивших название Нового популизма. Выдвигалось требование утвердить в стране единую общегосударственную систему социального обеспечения с тем, чтобы покончить с зависимостью рабочих от непосредственных хозяев. Далее предлагалось ус тановить систему демократического общественного контроля над экономической деятельностью корпораций, их отношением к окружающей среде, политикой ценообразования, участием в избирательных кампаниях. Наконец, было сформулировано требование роспуска корпораций, приобретших монополистические черты143. Последнее требование стало настолько популярным, что было включено в избирательную платформу Демократической партии в 1972 г

Особое место в разработках либеральных демократов заняла концепция Новой политики, означавшей демократизацию основных государственных институтов. Резкой критике была подвергнута президентская власть, превратившаяся, по словам А. Шлезингера-младшего, в «имперское президентство». Атака либералов на сильную президентскую власть была необычна: ведь со времен Т. Рузвельта и особенно в годы пребывания у власти Ф.Д. Рузвельта и Д.Ф. Кеннеди, именно динамичная, наделенная широкими прерогативами исполнительная власть рассматривалась в качестве главного средства проведения реформаторского курса.

Но времена изменились. Резкое возрастание в 50—60-х гг. внешнеполитических полномочий президентской власти стало, по убеждению либералов, главной причиной нескольких «необъявленных войн» со стороны США, самой опасной среди которых явилась агрессия во Вьетнаме. Усиление президентской власти стало угрожать демократическим основам, и либералы провозгласили безотлагательной задачу укрепления принципа разделения властей и системы сдержек и противовесов144.

Среди политических требований либералов зазвучали выдвинутые еще популистским и прогрессистским движениями конца XIX - начала XX

вв. идеи расширения прямой демократии, народных референдумов и отзыва депутатов, строгого контроля над финансированием избирательных кампаний, установления квот пропорционального представительства в государственных структурах и руководстве партии мужчин и женщин разных национальностей и рас.

Высшей точкой успеха левых либералов стало выдвижение в 1972 г. кандидатом в президенты от Демократической партии Д. Макговерна и принятие ею самой радикальной за всю свою историю программы. Необычным был состав Национального съезда партии того года: 15% участников составляли черные американцы, 38% - женщины, 21% - молодежь до 30 лет, 86% - делегаты, избранные впервые (в 1968 г. соответствующие этим категориям проценты составляли 5,5; 13; 4; 55)145.

Макговерн сумел привлечь на свою сторону движения социального протеста, которые были интегрированы в электорат Демократической партии. Но президентские выборы он проиграл, причем отставание от республиканцев оказалось очень серьезным. Одной из главных причин поражения демократов явилось то, что, завоевав поддержку радикальных движений, они одновременно отпугнули от себя значительную часть умеренных политиков и избирателей. Характерно мнение одного из представителей умеренных о Национальном съезде демократов 1972 г.: «Здесь слишком много длинных волос и явный недостаток людей с сигарами»140. В количественном выражении электоральные приобретения демократов явно уступали потерям.

Уже в 1974 г. на чрезвычайном съезде Демократической партии левый «перехлест» был устранен. В истории партии начался новый этап, включавший серьезную ревизию прежних либерально-реформистских принципов.

В первой половине 70-х гг. левые движения в США сошли с исторической арены. Тогда же во весь рост выступили трудные экономические проблемы: галопирующий рост цен, снижение темпов экономического роста, безработица. Умеренные демократы, подобно консервативным республиканцам. увязывали их с издержками государства всеобщего благоденствия, созданного в 60-х гг. Указывалось, что с середины 60-х гг., то есть со времени принятия Л. Джонсоном программ Великого общества и Войны с бедностью, темпы социальных расходов в 3—4 раза превышали темпы роста валового национального продукта, а к середине 70-х гг. социальные расходы достигли уже половины федерального бюджета и 2/3 бюджетов штатов и местных властей.

Точка зрения умеренных в Демократической партии восторжествовала в ходе подготовки к президентским выборам 1976 г. Их выдвиженец Д. Картер был избран президентом страны. В 1978 г. в послании Конгрессу США Картер фактически отрекся от либерально-реформистского кредо: «Мы должны понять, что роль и функции правительства носят ограниченный характер. Правительство не может решить все наши проблемы, поставить все наши цели и указать пути, которым мы должны следовать. Правительство не может покончить с бедностью, обеспечить экономическое процветание, снизить темпы инфляции, спасти наши города, покончить с неграмотностью, обеспечить страну энергией или добиться всеобщей добродетельности»'47.

На рубеже 70-80-х гг. новая платформа Демократической партии, получившая название неолиберализма (впервые употреблено в 1979 г.), приобрела завершенный вид. Влиятельными выразителями неолиберализма выступили такие политики, как Г. Харт, М. Дукакис, Р. Гепхард, М. Куомо, У. Клинтон. В академической общине глашатаями неолиберализма стали известные экономисты J1. Туроу и Р Райх, а в деловых кругах Ф. Рохатин.

Неолиберализм не означал полного разрыва со сложившимися либеральными ценностями. Преемственность выражалась в первую очередь в принятии концепции социальной ответственности государства. Г. Харт, один из ведущих представителем неолиберализма, последовательно выступал в 80-х гг. с острой критикой внутренней политики Р. Рейгана, не принимая в ней именно консервативных социальных начал - сокращение государственной помощи образованию и медицине, непомерные налоговые скидки для корпораций. Консервативная политика Рейгана, по утверждению Харта, имела тенденцию в итоге «впервые за 50 лет возродить классовые конфликты»14". Вместе с тем Харт, подобно другим неолибералам, ратовал за критический пересмотр приоритетов государственной социальной политики, развитие прагматического подхода, который бы преследовал цель оптимального воспроизводства «человеческого капитала», а не утверждения призрачного всеобщего благоденствия.

Понятие человеческий капитал, ставшее одним из популярных в идеологии неолибералов, отразило технократический характер их социальных приоритетов. Хороша оказывалась та социальная политика, которая окупала себя экономически, работала на благосостояние всей нации, а не отдельных слоев. Неолибералы провели принципиальное различие между социальной политикой Ф.Д. Рузвельта 30-х гг. и J1. Джонсона 60-х гг. Если Новый курс Рузвельта, разъясняли они, был направлен на социальную защиту слоев, связанных с производством, то есть способствовал спасению человеческого капитала, то программа Войны с бедностью J1. Джонсона преследовала чисто идеологическую цель приобщения к благосостоянию всех аутсайдеров общества. Нет — идеологическому, да - прагматическому подходу в политике социальных расходов, — таков один из девизов неолиберализма.

Одним из главных приоритетов неолибералов стало обеспечение стабильного экономического роста. На одном из первых мест в их политическом словаре оказалось понятие индустриальная политика. Ее проводниками на основе достижения национального консенсуса должны были стать государство, бизнес и трудящиеся. Эти силы совместно выступают в качестве регулятора рынка. Отвергая консервативную концепцию абсолютной свободы рынка, один из ведущих экономических умов иеолибера- лов Р. Райх указывал, что в развитых индустриальных странах, к каковым относятся США, проведение жестких разграничений между государством и рынком давно перестало быть полезным: государство участвует в создании рынка, определяя условия и границы предпринимательской деятельности на основе принятых общественных норм и представлений об ответственности правительства за здоровое функционирование экономики149.

Неолибералы выдвинули программы государственного финансирования технологического перевооружения промышленности, помощи малому бизнесу, укрепления энергетической независимости США. Была разработана концепция трипартизма — трехстороннего сотрудничества бизнеса, государства и профсоюзов в целях повышения эффективности амери канской экономики. Повышению заинтересованности и сопричастности рабочих к процессу технологической перестройки и ускорения экономического роста должно было служить широкое распространение среди работников акций предприятий. Харт приводил цифры, свидетельствовавшие, что распространение акций среди работников американских предприятий способствовало в течение короткого времени росту на них производительности труда и прибылей в полтора раза1'0. Неолибералам пришлась по душе позаимствованная из японского опыта идея широкого развития среди рабочих «кружков качества», призванных самым непосредственным образом вовлечь рабочих в научно-технический прогресс. Р. Геп- хард, один из лидеров Демократической партии, подчеркивал, что постиндустриальная экономика зиждется не только на самых совершенных технологиях, но и на высокоемком человеческом капитале, и по этой причине нуждается «в образованных рабочих, обладающих высоким уровнем знаний и способностью быстро перестраиваться в зависимости от новых задач, проистекающих из изменений в промышленности»131.

Технократический подход, взгляд сквозь призму экономической пользы характеризовал отношение неолибералов к социальной политике государства. Они потребовали, чтобы правительственные субсидии расходовались по преимуществу не на продовольственные талоны и всевозможные пособия, а все на те же системы образования, подготовки и переподготовки рабочих кадров. «Либералы, — утверждал Р. Макэлвейн, — должны сделать социальные программы более продуктивными»152. Это означало, что бедняки и безработные вместо того, чтобы становиться получателями благотворительной помощи со стороны государства и общества, должны направляться на учебу на различные курсы, окончание которых позволило бы им занять достойное место на производстве и в дальнейшем заботиться самим о себе.

В 80-х гг. неолибералы утвердились на ведущей позиции в Демократической партии. Кроме них, в партии были заметны: группировка традиционных либералов (видные представители - Э. Кеннеди, У. Мондейл, П. Саймон); реформированная фракция южан; радикал ьно-реформист- ское крыло во главе с негритянским лидером Д. Джексоном153. В 90-х гг., ознаменовавшихся утверждением демократов у государственной власти, их руководство опиралось на неолиберальные принципы. Неолиберальные принципы воспроизводились в программных установках президента США У. Клинтона154. Они определили и его внутриполитический курс, в частности, в период президентства Клинтона существенно сократилось число американцев, получавших продовольственные талоны и иные государственные бенефиции, зато увеличилось количество тех, кто вовлекался в различные программы профессиональной переподготовки. Партия усиленно работала над изменением своего имиджа в сознании массового

избирателя. Исследователи зафиксировали следующие принципиальные различия между старым и новым имиджем партии1'*. Старый имидж Новый имидж 1 Социальный либерализм, право на государственную помощь. Укрепление семьи, ответственности и прав индивидуума, реформа системы социального обеспечения. 2 Перераспределение доходов. Экономический рост. 3 Большое правительство, большие расходы. Экономное правительство, сокращение расходов. 4 Субсидии беднякам и меньшинствам. Профессиональная подготовка и переподготовка для бедных слоев. 5 Либеральная позиция в отношении преступности. Жесткая позиция в отношении преступности. 6 Ущемление белого среднего класса. Поддержка белого среднего класса. 7 Отрицание патриотизма. Поддержка патриотизма. * * *

История главной соперницы демократов, Республиканской партии США, в новейшее время может быть разделена на три этапа. На первом этапе, в 30-40-х гг., в ней преобладали ортодоксы, сторонники принципов твердого индивидуализма. На втором — 50—70-е гг. — укореняется модернизация Республиканской партии и на ведущую позицию выходят представители социального консерватизма, который также часто именуют новым республиканизмом. Наконец, в 80—90-х гг. оформляется и становится ведущим течение неоконсерватизма.

В 30-х гг. республиканцы продолжат оставаться под достаточно прочным гуверовским влиянием. На критические президентские выборы 1932 г. партия вышла с платформой, утверждавшей, что администрация Гувера в предшествующие годы предприняла необходимые меры по выходу из кризиса, и американцам надлежало только проявить выдержку и терпение, чтобы дождаться возвращения экономической и социальной стабильности156. Избиратели решительно отвергли и платформу, и Гувера, вновь баллотировавшегося в президенты, но лидеров республиканцев это ничуть не отрезвило. Они продолжали следовать в фарватере гуверовского твердого индивидуализма, осуждали Рузвельта за сползание то к фашизму, то к коммунизму и вели с ним ожесточенную борьбу в стенах Конгресса, блокируясь часто с южной фракцией Демократической партии.

К следующим президентским выборам Гувер и фракция северо-восточных республиканцев по причине отсутствия шансов на победу были оттеснены с ведущей позиции в партии, но их место заняли не менее консервативные представители штатов Среднего и Дальнего Запада. Их выдвиженец А. Лэндон стал кандидатом партии в президенты. Платформа партии, сделав некоторые уступки тем рузвельтовским реформам, которые уже невозможно было отменить (социальное страхование по безработице и старости, право рабочих на образование профсоюзов и коллективный договор), в целом потребовала решительного отказа от Нового курса, «обесчестившего американские традиции». В первую очередь должны были быть пресечены государственная регламентация производства и ценообразования, дифференцированные налоги и бюджетный дефицит157. Несмотря на смягчение Лэндоном концепции грубого индивидуализма, президентские выборы были республиканцами вновь проиграны.

К 1940 г. у республиканцев усилилось либеральное крыло, которое стало предлагать партии реформаторские платформы, как, например, «программу для динамичной Америки». Консервативное большинство республиканцев окончательно отказалось от услуг Гувера в качестве лидера партии, а на освободившееся место выдвьл-лся Р. Тафт (сын республиканского президента начала века), имевший опору в штатах Среднего Запада. Тафт, поклонник твердого индивидуализма, в отличие от Гувера, признавал определенные возможности государственного воздействия на общество, подчеркивая, подобно большинству республиканцев, что эпицентром государственной активности должны быть власти штатов, а не федерации. Более широко трактовал возможности государственного социально-экономического регулирования Т. Дьюи, соперник Тафта из северо-восточных штатов. Однако ни Тафт, ни Дьюи не смогли добиться поддержки национального конвента партии при выдвижении кандидата в президенты в 1940 г. После шести туров отчаянных баталий конвент остановил свой выбор на У. Уилки, перешедшем к республиканцам от демократов.

Сенсационное решение республиканского съезда свидетельствовало о растерянности партийной элиты, предпринявшей беспрецедентный политический ход, лишь бы не допустить избрания Рузвельта президентом в третий раз. Уилки, представитель просвещенной частп истеблишмента, попытался переиграть Рузвельта, взяв на вооружение идейно-политические принципы соперника. Но и эта стратегия не помогла республиканцам, после чего они отступили на привычные консервативные позиции. Закатилась и звезда Уилки, оказавшегося дня республиканцев не более чем политическим «калифом на час».

40-е гг. прошли у республиканцев под знаком соперничества Тафта и Дьюи, выступавших во главе консервативного и центристского течений. В целом соотношение сил в партии было на стороне Тафта, однако перипетии политической борьбы приводили к тому, что в 1944 и 1948 гг. наци ональный съезд республиканцев склонялся к выдвижению кандидатом в президенты Дьюи. Оба раза Дьюи терпел поражение, хотя в 1948 г, после того, как от Демократической партии откололись л е вол иберальная и праворадикальная фракции, большинство аналитиков пророчили ему победу. В эволюции Республиканской партии все более обозначалась приверженность консервативному варианту государственного социально-экономического регулирования. Его первым ярким образцом явился закон Тафта — Хартли 1946 г., который вступил в силу вопреки воле президента Трумэна. Закон, не подвергая сомнению права рабочих на коллективный договор и забастовки, ставил их под жесткий контроль государства, так что критики закона занесли его в разряд реакционных158.

Новый этап в истории Республиканской партии наступил на рубеже 40—50-х гг. Его магистральная линия заключалась в соперничестве консервативно-ортодоксального и консервативно-ревизионистского направлений, при этом чаша весов все более склонялась в пользу ревизионистов. Ряд исследователей связывает оформление консервативно-ревизионистского направлеьия и выдвижение его на ведущую позицию в первую очередь с деятельностью президента Д. Эйзенхауэра и его администрации в 50-х гг. Не умаляя роли Эйзенхауэра и его окружения, замечу, что их стратегия и концепция нового республиканизма были только частью более широкого процесса обновления консерватизма, оказавшего влияние как на Республиканскую партию, так и на американское общество в целом.

Консервативно-ревизионистская доктрина 50-х гг. в российской американистике обозначалась и как неоконсерватизм, и как новый консерватизм. Сегодня эти определения представляются уязвимыми по ряду причин. Одна из них заключается в том, что в 70—80-х гг. в американском обществе, в том числе в недрах Республиканской партии, оформилось идейно-политическое течение, названное самими его творцами неоконсерватизмом, который существенно отличался от консервативно-ревизионист- ской доктрины 50-х гг. Поэтому использование в отношении последней понятия «неоконсерватизм» создает теоретическую и терминологическую путаницу. Кроме того, сами консерваторы-ревизионисты 50-х гг. терминов «неоконсерватизм» и «новый консерватизм» не использовали, а свою главную цель видели в реабилитации и закреплении прав гражданства за консерватизмом как таковым, поскольку в сознании большинства американцев он имел негативный имидж. Но при этом они создали, в сравнении с ортодоксальным, всесторонне ревизованный вариант консерватизма, который я предпочитаю называть социальным консерватизмом, имея в виду, что этот термин наиболее точно выражает его суть.

Идейно-политические метаморфозы 30—40-х гг. породили серьезную путаницу в отношении ряда основополагающих для американцев поня тий. среди них и понятие «либерализм». Рузвельт и его сторонники называли себя либералами, включая в либерализм идею социального реформаторства, а своих политических оппонентов, противившихся социальному обновлению, клеймили как консерваторов. Но Гувер и его сторонники также называли себя либералами, отождествляя либерализм с его классическим индивидуалистическим вариантом. Общественное же мнение все более усваивало логику Рузвельта, отождествляя либерализм с реформаторством, а приверженность первоосновам с консерватизмом. Радетелям первооснов не оставалось ничего иного, как смириться с этим вердиктом, но при этом попытаться придать консерватизму имидж истинно американской веры.

Фундаментальное решение этой задачи первыми предложили три крупных идеолога, тесно связанных с Республиканской партией. Это П. Вирек, Р. Кёрк и К. Росситер. В своих трудах 40-50-х гг."4 они потребовали закрепить право гражданства за самим понятием консерватизм, указав при этом, что оно давно пользовалось уважением в Европе, особенно в Англии, в то время как в Америке даже лидеры правого крыла, по сути твердые консерваторы, предпочитали называть себя либералами. Далее отстаивалось положение, что защита консерватизма в США не имела шансов на успех, если в основе его будет оставаться грубый индивидуализм. Старому индивидуалистическому кредо, возвеличивавшему «экономического человека», абсолютизировавшему роль экономических мотивов и страстей личности, противопоставлялся консерватизм иного толка, который должен был взять под особую защиту непреходящие социальные ценности. Среди них чаще всего назывались такие, как семья, церковь, религия, гражданское общество с его разнообразными социальными ячейками и интересами, образование, мораль. Американский консерватизм должен был объединить вокруг себя всех людей и классы, а не только «наиболее приспособленных» для конкурентной борьбы индивидуумов.

Американский консерватизм не должен был и всецело замыкаться на заботе о «корнях». Требование возврата к прошлому, утверждал Росситер, характеризует реакционеров, а не консерваторов. Общество, рассуждал он, не может быть статичным, оно или развивается, или приходит в упадок. Но изменение ради изменения также неприемлемо, оно должно осуществляться только тогда, когда ему нет альтернативы. Когда же такое изменение вызревает, консерваторы должны безусловно одобрить его, добавляя реформу к фундаментальным ценностям160.

Кто был родоначальником образцового американского консерватизма? Главными претендентами были объявлены двое — Александр Гамильтон и Джон Адамс. Кандидатуру Гамильтона после всесторонних размышлений отвели: среди его недостатков называлось то, что он высказывал ся в пользу монархии и выдвигал умозрительные и слишком радикальные планы экономической реоріанизации, осуществляемой к тому же с помощью государства. Подлинным отцом-основателем американского консерватизма был объявлен Джон Адамс, в заслугу которому ставились прежде всего умеренность, политический прагматизм, умение свести воедино разнообразные общественные интересы, способность воспринимать реформы, подсказанные реальными, насущными потребностями обществаи,!.

Основополагающим же консервативным документом Америки была признана федеральная Конституция 1787 г. В этом можно усмотреть определенную иронию судьбы: ведь Основной закон США неизменно рассматривался большинством американцев как демократический и либеральный, а консервативным и охранительным его считали по преимуществу марксисты и леворадикалы. И вот теперь сами консерваторы назвали Конституцию охранительной, но вложили в это понятие, в отличие от марксистов и радикалов, не негативный, а глубоко положительный смысл. Оценивая Конституцию, доказывали они, необходимо исходить из того, какие ценности она охраняет и освящает. Ценности эти, утверждали консерваторы, по своей сути демократичны и либеральны, что обнаруживает очевидный парадокс американского консерватизма: в Америке, которая никогда не знала феодализма, он направлен на защиту классических либеральных ценностей. В то же время современный либерализм рузвельтовского типа, по их убеждению, означал неприемлемый радикальный отход от этих ценностей.

В политической сфере к исконным ценностям были отнесены те, которые обеспечивали социальный мир и консенсус, преемственность и долговременность общественных связей. Именно такие ценности: разделение властей, система сдержек и противовесов, двухпалатная законодательная власть, представительная, а не прямая демократия, права и свободы личности, независимый суд, сильная президентская власть, банане интересов между федерацией и штатами -- как раз и утверждались федеральной Конституцией. К непреходящим ценностям Америки в политической сфере, кроме конституции, были отнесены двухпартийная система, в социальной сфере — семья, церковь, религия, соседские общины, а в экономической - частная собственность. Все они, по утверждению консерваторов, стали в Америке органическими, цементирующими общество, обеспечивающими ему цивилизованное существование. По этой причине всем им должна была быть обеспечена защита от любых серьезных реформ — не только радикальных, но и либеральных.

В исторических экскурсах консерваторов, занявших в их идеологии важнейшее место, доказывалось, что важнейшей ценностью американского прошлого была социальная бесконфликтность, преобладание консенсуса во взаимоотношениях классов, этносов, политических партий. И не случайно они отвергли как порочный миф идею А. Гамильтона, Д.К. Кэлхуна, У. Самнера, консерватизма XIX в. в целом о неизбежности классовых конфликтов в Соединенных Штатах. Новый консерватизм, в отличие от старого, претендовал на создание не классово-элитарной, а общенациональной идеологии, сплачивающей, а не разъединяющей общество.

В 50-х гг. понятие консерватизм, как и само явление, наконец-то приобрели в США респектабельность. Консерватизм стал официальным кредо Республиканской партии, представители которой впредь уже никогда не именовали себя либералами. Д. Эйзенхауэр, президент США от Республиканской партии (1953—1961), вошел в историю по преимуществу как политический прагматик, чуждый идеологических изысков, но и он счел необходимым определить свою позицию как «динамичный консерватизм»1*52. «Динамичный консерватизм» Эйзенхауэра соответствовал принципам социального консерватизма, как их формулировали Росситер и Вирек. Уже в первом президентском послании Конгрессу США в 1953 г. Эйзенхауэр твердо поддержал государственную систему охраны окружающей среды, регулирование трудовых отношений, контроль над сельскохозяйственным производством, развитие социального страхования. Администрация Эйзенхауэра сделала и важные практические шаги в развитии государственных экономических и социальных программ, что позволило влиятельной «Вашингтон пост» констатировать в 1956 г.: «Пребывание у власти администрации Эйзенхауэра способствовало внедрению в политику республиканцев реформизма Нового курса. Администрации удалось добиться консолидации этих реформ и скромных результатов в развитии социального обеспечения, строительстве железных дорог, водного пути на Св. Лаврентии и в некоторых других вопросах»163.

На основе социального консерватизма по мере усвоения его значительной частью Республиканской партии складывалось такое идейно-политическое явление, как новый республиканизм. Законченный вид доктрина нового республиканизма получила в книге ближайшего советника Эйзенхауэра А. Ларсона «Республиканец вглядывается в собственную партию». Ларсон признал социально-экономические меры Нового курса неотъемлемой частью современного американского общества и объявил, что новый республиканизм одобряет социальное страхование, государственную помощь образованию, медицинскому обслуживанию, строительству жилья. Одновременно он доказывал, что новый республиканизм - это отнюдь не простое воспроизведение Нового курса, который, по его утверждению, не имел последовательной философии, двигался на ощупь на основе «то либеральных, то консервативных мер». В Новом курсе Ларсона не устраивал и социал-демократический крен, акценты на перерас пределение национальною дохода. Консервативно-реформистский же приоритет заключался в увеличении с помощью соответствующей социально-экономической политики государства размеров «национального пирога», что должно было автоматически привести к расширению в нем доли каждого социального слоя104.

Социальный консерватизм представлял новое влиятельное направление в Республиканской партии. Другим, уже традиционно влиятельным, было направление ортодоксального консерватизма, во главе которого в 50-е гг. выступил Джозеф Маккарти. Пик влияния Маккарти и его сторонников пришелся на 1953-1954 гг., когда они подчинили себе национальный комитет Республиканской партии, равно как и ряд ключевых комитетов Конгресса США. Маккарти вошел в исторические анналы в первую очередь благодаря расследованию «антиамериканской» деятельности в высших и средних эшелонах государственной власти США. Но маккартисты выступили также с резкой критикой социально-экономических мероприятий правительства Эйзенхауэра, а самому президенту даже наклеили ярлык «сознательного агента коммунистического заговора»105. Президент, по свидетельству одного из его помощников, испытывал к Маккарти «отвращение», но вступать с ним в открытый конфликт не решался, полагаясь на неизбежное «саморазрушение» маккар- тизма166. Соотношение сил в Республиканской партии, бывшей на протяжении ряда лет, по словам лидера демократов Э. Стивенсона, «наполовину маккартистской, наполовину эйзенхауэровской», изменилось к концу 1954 г. В декабре 1954 г. по инициативе самих республиканцев, осознавших, что деятельность Маккарти может нанести партии непоправимый ущерб, он был смещен с руководящего поста в сенате и лишен тем самым властных полномочий.

Влияние Маккарти сошло на нет, но ортодоксальные консерваторы, среди них руководство влиятельной Национальной ассоциации промышленников, сопротивлялись новому республиканизму Эйзенхауэра до конца его пребывания на президентском посту. На рубеже 50—60-х гг. между умеренно-консервативным и ортодоксальным течениями Республиканской партии сложилось определенное равновесие. На президентских выборах 1960 г. республиканцы выдвинули своим кандидатом Ричарда Никсона, бывшего в течение длительного периода своего рода «мостом между двумя партийными фракциями»167. Идеологически Никсон был близок к ортодоксальным республиканцам, но подлинной сутью этого политика был прагматизм, способность модифицировать свои взгляды и привязанности в соответствии с велением времени, что делало его кандидатуру приемлемой и для умеренных республиканцев.

Одним из самых известных эпизодов президентской кампании 1960 г. оказалась сделка между Никсоном и Нельсоном Рокфеллером, лидером третьей, самой малочисленной фракции республиканцем, пестовавшей традицию прогрессистских реформ. Прогрессизм мультимиллионера, губернатора Нью-Йорка Рокфеллера, так же как и прогрессизм Теодора Рузвельта начала века, был выражением мировоззренческой и политической позиции просвещенного истеблишмента северо-восточных штатов, видевшего в углублении и расширении социальных реформ самое надежное средство упрочения общественного консенсуса и американского миропорядка. Будучи губернатором Нью-Йорка, Рокфеллер провел ряд мероприятий (расширение систем социального и медицинского страхования, реформа налогообложения, радикальное ограничение расовой дискриминации), которые позволили говорить о нем как о «демократе среди республиканцев». В 1960 г. Рокфеллер заявил о намерении самостоятельно баллотироваться кандидатом в президенты под прогрессистскими лозунгами168.

Никсон, желая предотвратить раскол партии и заручиться поддержкой северо-восточного истеблишмента, 23 июня тайно посетил Рокфеллера в Нью-Йорке, пообещал ему включить прогрессистские требования в собственную программу и в результате добился отказа Рокфеллера от участия в президентской гонке.

Предвыборная платформа Никсона, в дополнение к принципам нового республиканизма, включала также продиктованное Рокфеллером обязательство использовать все возможности федерального правительства для искоренения расовой дискриминации. Этот «козырь» помог заручиться поддержкой прогрессистской фракции собственной партии, но не спас от поражения в схватке с динамичным реформистским лидером Демократической партии Д. Кеннеди.

Поражение Никсона послужило основанием уже для развернутой жесткой контратаки фракции ортодоксальных консерваторов и на прогрессистов, и на сторонников нового республиканизма. Вооружившись лозунгом спасения и восстановления лица и чести партии, ортодоксы стремительно завоевали командные позиции в партии, а их глава Б. Голдуотер стал официальным лидером республиканцев. Голдуотеровский период в истории Республиканской партии оказался, однако, весьма непродолжительным, пресекшись в 1964 г.

По меркам нового республиканизма Голдуотер был историческим реликтом, реакционером. Все реформистские проекты, исходившие и от демократов, и от республиканцев, характеризовались им как рабство. И если рузвельтовекий Новый курс определялся им как «неудачное социалистическое изобретение», то новый республиканизм Ларсона — Эйзенхауэра — как «первый принцип тоталитаризма»104. Главным внутренним врагом Америки Голдуотер объявлял профсоюзы, по его утверждению, поработившие общество. Он решительно поддерживал законы Тафта —

Хартли, Лэндрэма — Гриффина, в целом все послевоенное законодательство, урезавшее завоевания рабочих США 1930-х гг. Голдуотер осуждал законы о минимальных ставках почасовой заработной платы под тем предлогом, что они лишали шанса быть нанятыми чернокожих и неквалифицированных рабочих (предприниматели после принятия этого закона предпочитали нанимать более подготовленную рабочую силу, чтобы компенсировать «пожертвования» в фонд заработной платы). Голдуотер выдвинул обширную, почти из 20 пунктов, программу дальнейшего ограничения прав профсоюзов и отмены законодательства Нового курса170. В случае ее реализации рабочее движение США было бы отброшено на сотню лет назад, к временам, когда большинство профсоюзов находилось на нелегальном положении.

Голдуотер решительно протестовал против антимонополистического законодательства, отвергал подоходный налог, противопоставляя ему идею «равных налогов» для всех американцев, независимо от их имущественного положения. Государственное финансирование образования, подготовки рабочей силы, другие меры, одобренные не только Демократической партией, но и новым республиканизмом, для него были решительно неприемлемы. Голдуотер критиковал правительственные программы медицинской помоши престарелым и беднякам как «социализированную медицину», уходящую корнями к Бисмарку Социальную помощь бедным, престарелым и безработным он считал возможной только в условиях острого экономического кризиса, а расширение государственных социально-экономических фондов и расходов в межкризисные периоды сравнивал с навязыванием наркотических средств выздоровевшему человеку.

Голдуотеру удалось сплотить вокруг себя американских суперконсерваторов. В лагерь республиканцев перешел даже известный ультраконсерватор из Демократической партии С. Термонд. Но ставка Голдуотера на «молчаливое» консервативное большинство всей американской нации потерпела крах. В 1964 г. он понес сокрушительное поражение на президентских выборах (Голдуотер сумел опередить демократа Л. Джонсона только в шести глубинных южных штатах и в родной Аризоне). После этого политическая звезда ультраконсерватора закатилась, а на ведущей позиции в Республиканской партии, причем более прочно, чем раньше, утвердилось течение нового республиканизма.

Возглавить новый республиканизм пытались ведущие прогрессистские деятели, среди них и Н. Рокфеллер, но всех их оттеснил прагматичный Р. Никсон. В 1968 г: он вступил в президентскую схватку, вооружившись программой, которая включала еще больше реформаторских требований, нежели его программа 1960 г., и вообще была самой прогрессистской программой Республиканской партии в XX в. Она содержала требо вания расширения социальной и медицинской помоши пожилым и малоимущим, обещала обеспечить доступ к современному образованию независимо от имущественного положения, декларировала абсолютное равенство черной и белой расы. В 1968 г. новый республиканизм сумел одержать победу над реформаторами-демократами, обремененными неудачами во вьетнамской войне.

Президентство Никсона (1969—1974) явилось периодом наибольшего сближения реформаторских подходов двух главных партий. В конце президентства Никсон даже объявил себя кейнсианцем. Он предложил американцам реформистский проект «план помощи семьям», вынашивал «бюджет полной занятости» и в духе левых кейнсианцев провозгласил политику государственного контроля над ценами и заработной платой. Известный летописец американских президентских кампаний Т. Уайт дал следующую оценку перипетий республиканизма в годы Никсона: «Предложение о введении правительственного контроля над заработной платой и ценами означало не только разрыв со всей традиционной республиканской философией и этикой бизнеса, убежденного, что свободная рыночная философия в итоге принесет наибольшее благодеяние максимальному числу людей. Это был разрыв со всем американским экономическим прошлым, сравнимый по масштабам только с тем, что было совершено за 30 лет до этого Рузвельтом»171.

Новый республиканизм сохранял свои позиции до середины 70-х гг., после чего его влияние стало резко подать. Упадок нового республиканизма был обусловлен в целом той же совокупностью причин, которые лежали в основе кризиса социального либерализма Демократической партии. Идеология, пришедшая на смену социальному либерализму у демократов, получила название неолиберализма, а идеология, сменившая новый республиканизм, была наречена неоконсерватизмом. Неолиберализм и неоконсерватизм стали основой консенсуса двухпартийной системы в последней четверти XX в.

Неоконсерватизм оформился первоначально вокруг двух журналов — «Комментэри» и «Паблик интерест». Он объединил под своим знаменем многих видных идеологов и политиков, таких, как Н. Глейзер, И. Крис- тол, Д. Уилсон, М. Дайамонд, Д. Мойнихэн, Р. Солоу, А. Вилдавски, М. Новак. Среди неоконсерваторов оказались и многие видные идеологи либерализма 1960-х гг., среди них С. Липсет и Д. Белл. Наряду с разочаровавшимися либералами к неоконсерваторам примкнули и разочаровавшиеся участники новоголевого движения. Столь пестрый состав направления. ставшего ведущим в новейшем консерватизме, предопределил противоречивость его платформы, наличие в нем разных тенденций. Тем не менее у различных тенденций в неоконсерватизме имелся и очевидный обший знаменатель: критика изъянов государственного соци ально-экономического регулирования; сопротивление «завышенным ожиданиям» чернокожих американцев, бедняков и низкооплачиваемых слоев населения; неприятие контркультуры, нигилизма и морально- нравственной «деградации» американской молодежи; тоска по «золотому веку» американизма, в том числе по временам внешнеполитического величия США172.

Хотя неоконсерваторы выступили в качестве продолжателей индивидуалистической идейно-политической традиции, они сочли необходимым отмежеваться от ультраконсерваторов типа сенаторов Д. Маккарти и Б. Голдуотера. При этом они указывали на следующие свои отличия от крайне правых: неоконсерваторы являются ревнителями подлинно американских традиций и институтов, таких, как Декларация независимости и Конституция 1787 г., и не приемлют образцы европейского консерватизма (например, аристократические пережитки или фашизм XX в.), к которым склонны крайне правые; неоконсерваторы осуждают радикальные политические встряски, нагнетание социальных страстей, апелляцию к толпе; неоконсерваторы предпочитают действовать через посредство просвещенной элиты и одобряют определенную модернизацию социально-политических отношений и институтов173.

Характерной чертой неоконсервативной социально-экономической модели явилось противопоставление программ Нового курса 30-х и Великого общества 60-х гг. Социальные программы Нового курса одобрялись, поскольку охватывали трудоспособное население общества, то есть благоприятствовали поддержанию его производительных сил и пользовались поддержкой всех основных социальных слоев — бизнеса, среднего класса, рабочих. Программа же Великого общества служила не экономической (антикризисной), а откровенно идеологической цели — историческому спору с социализмом. Она охватывала не все общество и не его трудоспособные слои, а париев — бедняков, многодетных матерей-одиночск, нуждающихся детей, стариков. Это были непроизводительные расходы, ни в малой степени не способствовавшие улучшению экономической ситуации в США, они только усугубили нездоровые экономические явления, в частности, стали главным источником галопирующей инфляции. Заложенная в них эгалитаристская тенденция противоречила основам американской цивилизации174.

Особенно пристальное внимание неоконсерваторы уделили морально-нравственным аспектам американского общества. Семья и религия были признаны главными цементирующими социальными инструментами. Либералы, новые левые и хиппи были обвинены в насаждении на американской почве опаснейшего принципа «все дозволено». Сенатор У. Армстронг подсчитал, какую цену придется заплатить за «вседозволенность» живущему поколению американцев: 47 млн. разводов, 23 млн.

жертв употребления наркотиков, 1S млн. абортов, 189 млн. серьезных преступлений и 360 тыс. убийств. Может ли, задавался риторическим вопросом сенатор, считать себя здоровым общество, тратящее ежегодно 10

млрд. долл. на порнографические журналы и видеофильмы, присуждающее престижные награды лучшим порнофильмам, издателям «Пентхауза» и «Плейбоя»?1"'

Одним и з центральных в неоконсерватизме стало требование возрождения религиозного влияния в Америке. Библия, по словам того же Армстронга, должна была быть признана не в меньшей степени, чем конституция, источником «уникальности Американской республики». Консерваторов глубоко тревожило то, что приверженность большинства американцев религиозным принципам приобрела чисто формальный характер и что страна, согласно самым авторитетным опросам общественного мнения, на практике давно предпочла христианским заповедям принципы, определяемые рынком массовой культуры. Религиозная составляющая неоконсерватизма обеспечила воспринявшей его Республиканской партии поддержку не только фундаменталистских течений протестантизма, традиционно оказывавших ей поддержку, но также большой части из- бирателей-католиков, прежде голосовавших за демократов.

Неоконсерватизм был взят на вооружение Республиканской партией США с конца 1970 — начала 1980-х гг., а его активным и наиболее видным проводником в практической политике выступил 40-й президент США Р. Рейган. В период избирательной кампании 1980 г., вознесшей его на высший государственный пост в стране, а затем в годы президентства (1981-1989) Рейган неизменно стремился представить себя выразителем не классового, а общенационального интереса. Рейган провозгласил себя архитектором Новой Республиканской партии, которая широко распахивает двери перед большим и малым бизнесом, миллионами простых тружеников, белыми и черными согражданами. Риторика его была искусна: монополии он привлекал на свою сторону, обещая резко снизить налоги на сверхприбыли, а мелкому бизнесу внушал мысль, что именно тот является истинным создателем богатств нации, творцом новых технологических идей. Президент подыгрывал идеологии национальной исключительности крайне правых, но он же осуждал расизм и склонял голову перед памятью Мартина Лютера Кинга. Идеологической основой единения американцев он неизменно считал заветы отцов-ос - нователей, Вашингтона и Линкольна, давших Америке непреходящие демократические ценности.

Рейган проповедовал идею единства и неразделимости консерватизма и демократии. Общим их знаменателем он объявлял решительную неприязнь к «большому правительству», подчиняющему мелочной опеке личную инициативу всех американцев, удушающему бюрократическими 11

Зак. Ns 2914 Согрнн цугами все и вся. Против «большого правительства», отождествляемого искусно с либеральным «юсударством всеобщего благосостояния», он стремился направить гнев как богатых, так и бедных американцев. Все несчастья Америки: инфляция, спад производства, преступность, безработица, дорогая медицина и даже бедность — от «большого правительства» и «государства всеобщего благоденствия». Таков был лейтмотив идеологического выступления Рейгана против либералов.

Приведу также типичную аргументацию рейгановских идеологем. Расширяющиеся экономические функции правительства означают постоянный рост государственных расходов, что в условиях США вело к галопирующей инфляции и росту дороговизны. А это било по всем, в первую же очередь по средне- и малообеспеченным американцам. Увеличение государственных налогов на доходы бизнеса ведет к падению предпринимательской активности, снижению заинтересованности в расширении производства и, как следствие, к экономической стагнации. Это подрывает не только бизнес, но и экономическое процветание общества в целом. Это, кроме того, является главной причиной безработицы, поскольку предприниматели, не расширяя производства, не создают и новых рабочих мест. Рост социальных расходов, государственная помощь «большого правительства» малообеспеченным и бедным атрофирует у этих слоев способность к «самовыживанию». Когда личность паразитирует на государственной помощи, она неизбежно деградирует. Государственная помощь бедным семьям разрушает их: отцы семейств легче покидают свои гнезда, будучи уверенными, что «большое правительство» не позволит разрушить их. Гарантированные социальные услуги ведут к росту преступности: у индивидуума в условиях государства всеобщего благоденствия формируется убеждение, что он ничего не должен обществу, а общество должно ему все, и он не испытывает уже нравственных затруднений, идя на грабеж и другие преступления против общества. Государственное вспомоществование бедным и престарелым, субсидии на нужды здравоохранения автоматически ведут к росту цен на медицинские услуги. «Дорогая медицина» — законное дитя «большого правительства»176.

Восьмилетнее пребывание у власти правительства Рейгана свидетельствует о неоднозначности, глубокой противоречивости провозглашенной им консервативной революции. Соотнесение идеологических постулатов и политической практики 40-го президента США обнаруживает, что Рейган не был закоренелым догматиком; напротив, он проявил способность соразмерять свои мировоззренческие убеждения с реальностью и в случае необходимости поступаться принципами. Это не раз вызывало недовольство со стороны правых консерваторов, а один из них, Д. Стокман, на исходе президентства Рейгана пришел к выводу, что тот оказался «полити- ком консенсуса, а не идеологом»'1*. Действительно, за восемь лет Рейган раскрыл талант политического прагматика, умело балансировавшего между различными социально-политическими интересами, использовавшего любую возможность для законодательного воплощения своей программы, но и умевшего отступить и уступить общественному мнению и политическим оппонентам, если та или иная идея не имела шансов на успех.

Наибольших практических результатов Рейган добился в реализации своей экономической программы17". Следуя монетаристской концепции, его правительство существенно сократило «впрыскивание» денег в обращение, что имело непосредственное отношение к резкому снижению инфляции. Серьезное снижение налогов на бизнес способствовало его оживлению, ускорению технологического обновления, созданию миллионов новых рабочих мест, смягчению безработицы. Улучшились показатели американской промышленности на мировом рынке. В целом Рейган смог нащупать те механизмы государственного регулирования, манипулирование которыми способствовало раскрепощению предпринимательского духа и повышению конкурентоспособности американского капитализма.

Противоречивость неоконсервативных рецептов проявилась в крайне неравномерном распределении плодов экономического подъема. От экономической политики Рейгана выиграли богатые и сверхбогатые и — в гораздо меньшей степени — средний класс. В очевидном проигрыше остались представители нижних социальных слоев. Особенно ощутимые удары они испытали вследствие резкого сокращения социальных расходов правительства. Всего было сокращено 250 статей социальных расходов.

И все же в социальной политике правительство Рейгана не сумело достичь многих из поставленных целей. Уже в 1981 г. американский Конгресс отклонил предложения Рейгана о сокращении пособий по безработице и пенсионных выплат. Последующие события показали, что у Рейгана нет шансов поколебать систему социального страхования, оформившуюся в 1930—1960-е гг., и что его консервативные усилия могли быть направлены почти исключительно на сферу социального вспомоществования (последняя, в отличие от социального страхования, охватывает преимущественно неработающих и бедных американцев). Но и здесь возможности Рейгана оказались небеспредельными. Президент-неоконсер- ватор почувствовал ту грань, заступать за которую было опасно. Угадав тот предел в сокращении социальных расходов, до которого согласна была пойти масса избирателей, Рейган не только прекратил дальнейшие атаки на систему социального обеспечения, но даже во второй срок президентства объявил себя ее главным защитником.

Рейганизм, как и американский неоконсерватизм в целом, проявили себя в качестве конкурентоспособной политической стратегии. Влияние и* современною консерватизма определялось как внутриполитическими, так и мировыми факторами. К внутриполитическим факторам необходимо прежде всего отнести кризис либерально-кейнсианской модели государственного регулирования и очевидную историческую потребность в новом высвобождении предпринимательской инициативы. Среди мировых факторов главным был кризис и крушение социалистической системы, что укрепляло позиции сторонников частнокапиталистического предпринимательства в критике государства всеобщего благоденствия, которое рассматривалось в качестве аналога социализма в западных странах. Массированная атака неоконсерваторов на либерально-реформистское государство всеобщего благоденствия увенчалась частичным успехом. Его основы, как и механизм государственного регулирования в целом, остались нетронутыми. Произошел не демонтаж их, а реконструкция, соединившая принципы консерватизма со способностью государства учитывать интересы разных социальных слоев общества.

В пострейгановский период конфигурация политических течений в Республиканской партии, как и их идеология, не претерпели принципиальных изменений. Неоконсерватизм сохранил ведущую позицию, справа от него разместились сторонники грубого индивидуализма, а слева — прогрессисты. Географически неоконсерватизм располагал наиболее прочными позициями в штатах Запада и Среднего Запада, суперконсерваторы черпали поддержку по преимуществу в южных, а прогрессисты — в северо-восточных штатах179.

Государство: единое и разделенное

Государство играло и играет особую роль в любой, в том числе и американской, политической системе, являясь главным властным институтом. Особая и даже главенствующая позиция государства в политической системе в сравнении с другими институтами определяется уже тем, что только его решения обязательны для всех членов общества. Не только юридически, но и фактически государство оказывает наибольшее воздействие на общество в целом, все социальные группы и индивидуумов. В свою очередь среди всех субъектов политической системы государство испытывает наибольшее воздействие со стороны общества. И не случайно, что сущностные характеристики государства и общества часто отождествляются, как не случайно и то, что вопрос о сущности государства неизменно вызывал и вызывает жаркие споры среди обществоведов.

В отечественной обществоведческой литературе советского периода поддерживался тот тезис, что обладание экономической властью равнозначно господству над государством. Этот тезис присутствовал даже в са мых лучших, в профессиональном отношении несомых и компетентных исследованиях о государственно-конституционном строе США. В одном из них, появившемся уже на исходе советского периода, в годы горбачевской перестройки, утверждалось: «Конституция США создает, закрепляет политико-правовые гарантии и охраняет экономическую, социально- политическую и духовную власть господствующего класса буржуазии, привилегированное положение общественно-политических институтов монополистического капитала»1*0. Для обществоведческой литературы советского периода характерно и то, что, признавая наличие разнообразных форм буржуазных государств, в самом обобщенном виде демократических и недемократических, она определяла даже самые развитые демократические государства Запада, в том числе США, как диктатуру буржуазного класса, в первую очередь монополий. Этот догмат приобрел поис- тине фундаментальный характер, хотя и с лингвистической и с политической точек зрения понятия «демократия» и «диктатура» являются антонимами, и их объединение есть очевидный абсурд.

В отечественной обществоведческой и политической мысли постсоветского периода получила развитие уже совершенно иная точка зрения, которая объявляет американскую государственную модель воплощением образцовых демократических форм и отказывается наполнять ее каким- либо классовым содержанием. В США подобная точка зрения издавна занимала господствующую позицию в общественно-политической мысли.

Теоретическая позиция настоящего исследования заключает в себе третий подход и состоит из следующих основных положений, отражающих неоднозначный противоречивый характер государства США. Для американского государства одной из важнейших функций, влияющих на его сущность, было и остается интегрирование и достижение согласия разных, в первую очередь крупных, социальных интересов. Осуществление этой функции возможно только при наличии у государства общественно-политической и институциональной самостоятельности. Американское государство с момента возникновения и по сегодняшний день действовало в буржуазном обществе, основополагающие ценности которого разделялись его большинством, в том числе и небуржуазными слоями. Существуя в таком обществе и защищая его ценности, американское государство, даже не будучи узкоклассовым и не являясь вотчиной экономически господствующего класса, не могло не быть по своему характеру буржуазным. Будучи буржуазным, оно не становится антинародным, но его нельзя назвать и общенародным, если под последним определением понимать равное представительство, выражение и защиту разнообразных классовых и социальных интересов. В США, как и в любом другом обществе, наличие у тех или иных индивидуумов и социальных слоев экономических и статусных преимуществ дает им наибольшие воз можности воздействовать на государственную власть, извлекая из нее и наибольшую выгоду Это не отрицает, однако, демократизма американского государства. Воплотив уже в момент возникновения демократические принципы, которые в конце XX в. признаны классическими большинством мирового сообщества, американское государство на последующих исторических этапах, в том числе в новейшее время, добавило к ним много новых.

Среди основополагающих демократических принципов американского государства исследователи практически единодушно выделяют разделение властей (как образно изъяснился один из известных американских ученых, «если все дороги ведут в Рим, то все вопросы американского управления рано или поздно сводятся к разделению властей»181). Принцип разделения властей, как и дополняющий его принцип «сдержек и противовесов», составляли главный нерв внутренних взаимоотношений в американском государстве на протяжении всей его истории. От соотношения, взаимодействия и конфликта исполнительной, законодательной и судебной ветвей власти зависела не только архитектоника самого государства, но и характер, как, конечно, и все содержание его внутренней и внешней политической деятельности.

Основы взаимоотношения трех ветвей власти были определены в федеральной Конституции в момент ее принятия и по сути остались неизменными, ибо поправки к ней, принимавшиеся в последующие периоды, практически вообще не затронули сферу разделения властей, не внесли в нее принципиальных корректировок. И тем не менее эта сфера претерпела серьезные изменения, а наибольшее их количество пришлось на новейшую эпоху. Дело в том, что в США, как и в других странах, наряду с формальной писаной конституцией существует и так называемая «живая» конституция, которая включает огромное количество неписаных правил и толкований, скрытых, «подразумеваемых» и иных неявных полномочий, прав и прерогатив, которые не заключены в непосредственных конституционных принципах, но выводятся из них с помощью логических умозаключений, часто необычайно изощренных, той или иной ветвью власти (в специальной литературе полномочия, в самом тексте конституции не обозначенные, но как бы подразумеваемые, называются дискреционными. - Авт.).

Распространено мнение, что наибольшую роль в создании «живой» конституции играла судебная ветвь, в первую очередь Верховный суд США. Действительно, решения и толкования Верховного суда не однажды вносили серьезные коррективы в звучание писаной конституции. Причем корректировка осуществлялась как «справа», так и «слева», как консервативными, так и либеральными судьями. В последней четверти XIX

— первой трети XX вв.. например, консервативные трактовки Вер ховного суда резко усилили буржуазно-индивидуалистическую составляющую Основного закона. Но в 1930—1960-х гг. либералы, возобладавшие в Верховном суде, выдвинули весьма вольные, в сравнении с писаной конституцией более демократические трактовки. И они тоже стали частью «живой» конституции.

Большую роль в создании «живой» конституции играла и исполнительная власть, в первую очередь президенты США, особенно же такие незаурядные, как Ф.Д. Рузвельт. Уже в момент вступления в президентскую должность он заявил: «Наша Конституция настолько проста и прагматична, что всегда имеется возможность удовлетворить новые потребности путем изменения в акцентах и ее адаптации без утраты необходимой формы»1*2. Рузвельт и другие президенты новейшей эпохи существенно изменили и расширили полномочия исполнительной власти. В целом же три ветви власти, являясь неотъемлемыми частями единого государственного механизма, взаимодействовали и соперничали друг с другом, и их противоречивые взаимоотношения стали важным реальным фактором, определившим характер политической власти США и ее эволюцию. *

* *

По мнению большинства исследователей, в новейшее время центральное место в государственной системе США заняла президентская власть. Водоразделом в истории президентской власти стало правление Ф.Д. Рузвельта. Президентская власть дорузвельтовской эпохи обозначается как традиционная, а рузвельтовской и послерузвельтовской эпохи - как современная. Главное отличие второй от первой заключалось в возрастании полномочий исполнительной власти и превращении президента в доминирующую фигуру государственного управления.

Сильные главы государства, пытавшиеся расширить свои полномочия, существовали и в эпоху традиционного президентства. К ним, как правило, относят шестерых президентов: Д. Вашингтона, Т. Джефферсона, Э. Джексона, А. Линкольна, Т. Рузвельта и В. Вильсона. Расширение ими президентских полномочий по сравнению с теми, которые были закреплены конституцией, являлось по преимуществу следствием личной инициативы и не подкреплялось прочными институциональными изменениями. Начиная же с эпохи Ф.Д. Рузвельта расширение президентских полномочий закреплялось в важных институциональных нововведениях. Воплощались они не в писаной, а в «живой» конституции.

История современного президентства в свою очередь может быть разделена на три этапа. Период от Ф.Д. Рузвельта до Р. Никсона (1933—1974), следуя определению, которое было введено известным историком А. Шлезингером-младшим1". обозначают как имперское президентство. Период правления Д. Форда и Д. Картера выступает как ослабленное президентство. Наконец, третий период, характер которого определило правление Р Рейгана, может быть поименован как восстановленное президентство^4 .

В эпоху Ф.Д. Рузвельта важнейшим институциональным нововведением явилось создание Исполнительного управления Президента (ИУП), организованного в соответствии с Актом о реорганизации 1939 г. Со временем этот институт, который существует параллельно с кабинетом министров и о котором Конституция США ни словом не упоминает, постоянно расширял сферу своей деятельности, выдвинувшись на одно из центральных мест в системе исполнительной власти. В годы Второй мировой войны в него входили четыре учреждения, а в последующем добавилось еще более десяти. Главными среди них стали аппарат Белого дома, Административно-бюджетное управление, Национальный совет безопасности, Центральное разведывательное управление, Совет по внутренней политике, Совет по планированию национальных ресурсов, Совет экономических консультантов. Эволюция ИУП свидетельствовала в пользу вывода о возрастании личной власти президента185.

Важным источником разрастания власти президента явилось расширение его собственных полномочий. В эпоху традиционного президентства у главы исполнительной власти были две главные группы полномочий. Во-первых, это полномочия, прямо указанные в Конституции, и, во- вторых, так называемые подразумеваемые полномочия, которые в Конституции не указаны, но вытекают из государственно-должностных обязанностей президента. В новейшее время важнейшее значение приобрели новые группы полномочий, среди них чрезвычайные, присваиваемые самим президентом явочным порядком в ситуации, которую он считает кризисной, а также делегированные, которыми президента в чрезвычайной ситуации стал наделять уже Конгресс США. Ярким примером делегированных полномочий явились чрезвычайные полномочия, предоставленные Ф.Д. Рузвельту Конгрессом США в начале Второй мировой войны. В последующем эти полномочия активно использовались президентами США уже в условиях холодной войны186.

Отличительной чертой эволюции президентства в новейшее время явилось разрастание не только закрепленной за ним Конституцией исполнительной власти, но также законодательных полномочий. По Конституции законодательные полномочия президента сводятся к праву законодательного вето, вытекающему из принципа «сдержек и противовесов». Этим нравом глава исполнительной власти пользовался в новейшее время более активно, чем в эпоху традиционного президентства. Об этом говорят следующие данные147.

Та6л и на 6

Президентские вето (1789—1992) Годы Президент Количество вето Вето, преодоленные Конгрессом 1789-1797 Вашингтон 2 0 1797-1801 Адамс 0 0 1801-1809 Джефферсон 0 0 1809-1817 Мэдисон 7 0 1817-1825 Монро 1 0 1825-1829 Д. К. Адамс 0 0 1829-1837 Джексон 12 0 1837-1841 Ван Бюрен 1 0 1841-1841 Гаррисон 0 0 1841-1845 Тайлер 10 1 1845-1849 Полк 3 0 1849-1850 Тейлор 0 0 1850-1853 Филлмор 0 0 1853-1857 Пирс 9 5 1857-1861 Бьюкенен 7 0 1861-1865 Линкольн 7 0 1865-1869 Э. Джонсон 29 15 1869-1877 Грант 93 4 1877-1881 Хейс 13 1 1881-1881 Гарфилд 0 0 1881-1885 Артур 12 1 1885-1889 Кливленд 414 2 1889-1893 Гаррисон 44 1 1893-1897 Кливленд 170 5 1897-1901 Маккинли 42 0 1901-1909 Т. Рузвельт 82 1 1909-1913 Тафт 39 1 1913-1921 Вильсон 44 6 1921-1923 Гардинг 6 0 1923-1929 Кулидж 50 4 1929-1933 Гувер 37 3 1933-1945 Ф.Д. Рузвельт 635 9 1945-1953 Трумэн 250 12 1953-1961 Эйзенхауэр 181 2 1961-1963 Кеннеди 21 0 1963-1969 Л. Джонсон 30 0 1969-1974 Никсон 43 7 1974-1977 Форд 66 12 1977-1981 Картер 31 3 1981-1989 Рейган 78 9 1989-1992 Буш 46 1 Всего 2515 104

Как видно, преодолеть президентское вето весьма трудно (для лої о требуется как минимум две трети голосов законодателей). За всю историю американского государства конгрессменам удалось преодолеть только 2,5% президентских вето, что уже свидетельствует об огромных возможностях президента влиять на законодательный процесс. Но в новейшее время возросла даже не столько негативно сдерживающая, сколько позитивная законодательная власть президента.

Многие исследователи считают, что в новейшее время именно президент стал в США главным законодателем страны (первым такое мнение высказал К. Росситер)1**. Со времен Ф.Д. Рузвельта приобрели институциональный характер законодательные инициативы президента, оформившиеся в виде подробно прописанных законопроектов, регулярно направляемых в Конгресс. Также со времен Рузвельта резко возросли количество и роль исполнительных указов президента, которые обладают таким же обязательным характером, как и законы Конгресса.

В наибольшей мере президенты потеснили законодательную ветвь в сфере международных соглашений. Важное значение имело решение Верховного суда 1936 г., объявившее внешнеполитические решения «неотъемлемым» правом президентской власти|К9. После этого во внешнеполитической деятельности США стал резко возрастать удельный вес соглашений исполнительной власти, которые не предоставляются на утверждение законодателей. Динамика международных договоров, утверждаемых законодателями, и международных соглашений исполнительной власти выглядит следующим образом190.

Таблица 7 Годы Количество между народных договоров, утвержденных сенатом Количество соглашений исполнительной власти 1789-1839 60 27 1839-1889 215 238 1889-1929 382 763 1930-1932 49 41 1933-1944 (Ф.Д- Рузвельт) 131 369 1945— 1952 (Трумэн) 132 1324 1953-1960 (Эйзенхауэр) 89 1834 1961 -1963 (Кеннеди) 36 813 1964-1968 (Джонсон) 67 1083 1969-1974 (Никсон) 93 1317 1975-1975 (Форд) 26 666 1977—1980 (Картер) 79 1476 1981-1988 (Рейган) 117 2837 1989-1990 (Буш) 34 757

В новейшее время президенты сохранили всю полноту исполнительной власти, закрепленную за ними Основным законом. В этой сфере «спорной территорией» во взаимоотношениях главы исполнительной власти и законодателей оставались в первую очередь назначения и смещения с государственных постов. За каждым новым президентом традиционно признавалось право осуществлять смещения и назначения высших государственных чиновников, которые непосредственно влияют на политический курс страны. В конце XX в. их число достигало 3 тыс., причем около 625 из них подлежали утверждению Сенатом. Сенатское большинство, особенно в случае если президент принадлежал к партии- сопернице, часто проявляло строптивость в отношении высших назначенцев. В последней трети XX в. около половины президентских кандидатов отклонялись сенатом, и главе исполнительной власти приходилось предлагать новых претендентов. В последней трети XX в. увеличилось количество кандидатур в Верховный суд, предлагавшихся главой исполнительной власти и отклонявшихся сенатом. С 1968 по 1990 г. было отклонено 6 кандидатов, в то время как за предшествующие 70 лет только один191.

В вопросе о праве президента досрочно смещать высших должностных лиц, не менее важном, чем его право назначений, был достигнут определенный компромисс с законодательной ветвью. Еще в 1867 г. законодатели попытались оспорить это право, запретив президенту увольнять без их согласия членов кабинета, назначенных «по совету и с согласия сената». В 1887 г. этот запрет был законодателями снят, а в 1926 г. Верховный суд США объявил решение 1867 г. антиконституционным. Но в 1935 г. Верховный суд постановил, что президент имел право увольнять только своих назначенцев, но его власть не распространялась на чиновников, работавших в ведомствах, создававшихся Конгрессом192.

Подлинным творцом современного президентства исследователи единодушно признают Ф.Д. Рузвельта. Уже вступая в президентскую должность в начале 1933 г., он заявил о твердом намерении перераспределить государственную власть в пользу исполнительной ветви как об одном из обязательных условий выхода из социально-экономического кризиса. Рузвельт не только активно издавал президентские указы, приобретавшие незамедлительно законодательную силу, но также инициировал все сколько-нибудь важные законы, предоставлявшиеся затем на утверждение Конгресса. Правление Рузвельта способствовало созданию традиции, поименованной законодательным президентствоми\ и раз и навсегда поменяло соотношение законодательных инициатив главы исполнительной власти и Конгресса. Изменение этого соотношения иллюстрирует нижеследующая таблица194. T;t 6.1 и u а Н

Наиболее важные законы, одобренные в 1870—1960-х гг. Годы Инициированные

президентами Инициированные

Конгрессом Инициированные совместно президентом и Конгрессом Инициированные

группами

давления 1870-1910

1911-1930

1931-1940

1945-1954

1955-1964 17% (5) 12% (4) 37% (10) 33% (12) 56% (15) 53% (16) 48% (16) 11% (3) 17% (16) 4% (1) 20% (6) 27% (9) 52% (14) 44% (16) 41% (11) 10% (3) 12% (4) 0

6% (2)

0

Рузвельт существенным образом повысил роль президента в сфере экономики. Еще в 1921 г. исполнительная власть посягнула на исключительное право Конгресса формировать государственный бюджет. Созданное тогда и приписанное к министерству финансов Бюджетное бюро стало участвовать в формировании государственного бюджета. Рузвельт перевел Бюджетное бюро в созданное им Исполнительное управление Президента и сосредоточил контроль над подготовкой бюджета в руках главы исполнительной власти и его непосредственной команды. Рузвельт также инициировал практику широких президентских удержаний из статей бюджета, уже утвержденных Конгрессом. В годы Второй мировой войны он самолично изъял огромные средства, ассигнованные Конгрессом на общественные работы, и направил их на военные нужды. Преемники Рузвельта использовали его бюджетную политику как основополагающий прецедент для собственной деятельности195.

Рузвельт поспособствовал тому, чтобы именно президент запечатлелся в глазах и сознании общества в качестве выразителя его политической воли и социально-экономических интересов. Конкурируя за этот образ с конгрессменами, он активно использовал возможности непосредственного общения с нацией. Огромную популярность снискали ему регулярные радиобеседы с американцами. Рузвельт, по заключению американского исследователя, «стал первым президентом», овладевшим современной технологией коммуникативного воздействия на общество196.

Традиция законодательного президентства была закреплена во времена Г. Трумэна. Нововведение Трумэна, обретшее институционный характер, заключалось в ежегодном предоставлении Конгрессу развернутой и всесторонне прописанной законодательной программы. В результате инициатива законотворчества прочно перешла к исполнительной власти. Сменивший Трумэна на посту президента Эйзенхауэр некоторое время исходил из того, что законодательная инициатива по конституции при надлежит Конгрессу, но в итоге, причем достаточно быстро, и он встал на уже проторенную стезю законодательно го президентства.

Среди нововведений следующего президента, Д.Ф. Кеннеди, исследователи особенно выделяют использование электронных СМИ дія завоевания массовой поддержки президенту как национальному лидеру Кеннеди, блестящий полемист, сумел извлечь максимальную выгоду из запущенных впервые в 1960 г телевизионных дебатов с политическим оппонентом. Телевизионные дебаты подняли его рейтинг популярности выше рейтинга Никсона, считавшегося фаворитом президентской гонки в ее начале. В последующие годы телевизионные дебаты, как и телевизионная политическая реклама, стали важнейшим средством избирательных технологий197.

Кеннеди и сменивший его на президентском посту J1. Джонсон способствовали окончательному оформлению такого феномена как имперское президентство. Оно означало монополизацию главой исполнительной власти внешнеполитических решений, ведение необъявленных воин, не санкционированные Конгрессом расходы на вооружение и военные действия. Своего пика имперское президентство достигло во времена правления Р. Никсона. Но тогда же произошел и его кризис.

Сразу после прихода к власти Никсон расширил военные действия в Индокитае, перенеся их в Камбоджу В течение 14 месяцев на Камбоджу было сброшено 100 ООО тонн бомб, а Никсон все это время уверял общество, что ни американские, ни южновьетнамские войска не участвуют в бомбардировках. Пытаясь максимально сконцентрировать власть в своих руках, глава государства перенес центр выработки и принятия решений в исполнительный аппарат президента. Кабинет министров был отодвинут на второй план. Исполнительный аппарат президента стремительно расширялся, его численность уже в годы первого президентства Никсона увеличилась с 292 до 583 человек. Некоторые члены исполнительного аппарата, например Г. Киссинджер, помощник президента по национальной безопасности, по своему политическому влиянию намного превзошли руководителей ведущих министерств. Правление Р. Никсона вошло в историю как административное президентство1%.

Самый скандальный эпизод, связанный с деятельностью Никсона, произошел в 1972 г. В 1972 г. в штаб-квартире Демократической партии, в вашингтонском отеле «Уотергейт», была обнаружена группа лиц, устанавливавших подслушивающие устройства. В ходе расследования инцидента выяснилось, что к нему причастен президент. Накопившиеся в обществе недовольство и протесі против беспрецедентного разрастания власти президента и злоупотребления ею вылились в серию важнейших конгрес- совских расследований и постановлений.

Наиболее значительные из постановлений Конгресса коснулись президентской власти в военной и бюджетной сферах. В 1973 г. был одобрен закон о военных полномочиях Конгресса, согласно которому президент в течение 48 часов после начала санкционированных им военных действий обязывался предоставить доклад Конгрессу. В случае отказа Конгресса поддержать его он должен был прекратить «необъявленную войну» не позднее чем через 60 дней. Вместе с тем Конгресс давал президенту дополнительные 30 дней, если глава исполнительной власти убедит законодателей в целесообразности его решения. Мера Конгресса имела двоякие последствия: с одной стороны, она способствовала восстановлению конституционной модели разделения властей, а с другой - оставляла президенту возможность проводить по своему усмотрению военные операции в течение 60 дней. В последней четверти XX в. подобная возможность использовалась многократно, так что мера Конгресса нисколько не помешала США демонстрировать и утверждать военное превосходство, политическую волю и национальные интересы на мировой арене.

С точки зрения законодателей, одним из главных злоупотреблений Никсона стала «война удержаний» — многомиллиардные президентские секвестирования бюджетных статей, утвержденных Конгрессом. Президентские удержания серьезнейшим образом сократили ассигнования на жилищное строительство, охрану окружающей среды, другие важные внутренние программы. Вступив в противоборство с президентом, Конгресс одобрил в 1974 г. Акт о контроле над удержаниями. По закону президентские удержания разделялись на два вида: отменяющие и откладывающие. Если президент хотел использовать оба вида удержаний, он обязан был обратиться за разрешением к Конгрессу. Что касается отменяющих удержаний, то президент мог использовать их, если Конгресс в течение 45 дней после соответствующего уведомления не принимал отрицательного решения. Откладывающее удержание могло быть отменено законодательным вето одной из палат Конгресса199.

В 1974 г. Конгресс США запустил против Никсона процедуру импичмента в связи с уотергейтским скандалом. Под тяжестью неопровержимых улик о причастности президента к нарушению закона, а также в связи с тем, что в оппозиции к президенту оказались практически все властные институты и многие представители его собственной партии, Никсон вынужден был уйти в отставку. Это был один из самых серьезных президентских кризисов в США. и причины его отнюдь не исчерпывались уотергейтским скандалом. По общему заключению исследователей, Никсон был наказан американским правящим классом за насаждение авторитарного правления, которое создавало угрозу отточенному десятилетиями политическому режиму, балансу властей, политическим нормам и культуре Америки. Радикальное перетряхивание президентом аппарата исполнительной власти и пренебрежение ролью кабинета министров заключали в глазах политической элиты опасность чрезмерного ослабле- ния истеблишмента из восточных штатов и возвышения политических «выскочек» из западных штатов. Имперское президентство обнаружило тенденцию перерастания в режим личной власти, и в этой ситуации американский правящий класс должен был прибегнуть к энергичным и радикальным контрмерам200.

Отставка Никсона имела следствием определенное ослабление президентской власти. Период «ослабленного президентства» продолжался не более шести лет, уступив место «восстановленному президентству» с приходом к власти в 1981 г. Р. Рейгана. Восьмилетнее пребывание Рейгана в Белом доме ознаменовалось восстановлением основных атрибутов президентства, оформившихся со времен Ф.Д. Рузвельта. Рейган воспринял и упрочил модель административного президентства. В самой президентской администрации на ведущую позицию выдвинулись Аппарат Белого дома и Административно-бюджетное управление. Кабинет министров был отодвинут на вторую позицию.

Рейган вернул президенту роль главного законодателя страны. Хотя в Конгрессе в годы правления Рейгана преобладали представители Демократической партии, президент формулировал и диктовал законодателям собственную программу законодательных мер. Не все из них были одобрены, но в целом в законотворческой сфере превосходство было на стороне президента. Не отменяя закона 1973 г., он на практике восстановил военные полномочия, характерные для имперского президентства.

В сравнении со многими другими президентами Рейган обнаружил гораздо большую способность тесного общения с массами американских избирателей, понимая психологию разных социальных групп, что позволило ему склонять общественное мнение на свою сторону и поддерживать имидж общенационального лидера. Вместе с тем в сравнении со своими предшественниками Рейган был гораздо более тесно связан с собственной партией. Он активно использовал свое влияние и уникальную способность общения как с массовыми аудиториями, так и с отдельными людьми для продвижения в высшие эшелоны власти представителей Республиканской партии, сбора в ее пользу денежных пожертвований и упрочения тем самым ее материально-финансовой базы201.

Модель «восстановленного президентства» сохранилась в периоды правления Д. Буша и У. Клинтона. Принципиальных нововведений в схему взаимоотношений исполнительной власти и других ветвей было сделано немного. Одним из наиболее заметных явилось принятие Клинтоном принципа расово-этнического и полового квотирования при заполнении важных правительственных вакансий. Во время его правления в верхнем эшелоне исполнительной власти существенно увеличился удельный вес чернокожих, испаноязычных, американцев азиатского происхождения, а также женщин202.

Возвышение института президентства в новейшее время не освободило президентскую власть от многочисленных конституционных ограничений и не сделало президента всевластной фигурой. В американской политологии высказано суждение, основанное на математических расчетах, согласно которому власть президента в десятки раз превосходит власть каждого отдельно взятого сенатора и члена палаты представителей (индекс власти трех политических фигурантов равен 350, 9 и 2), но в то же время она в 2,5 раза ниже, чем у Конгресса в целом203. Эти математические расчеты достаточно условны и могут быть оспорены при помощи разнообразных аргументов, показывающих, как в тех или иных ситуациях президент возвышался над Конгрессом. Но совершенно очевидно, что у Конгресса есть серьезные возможности обуздания чрезмерных президентских амбиций (импичмент — самое радикальное средство), которые к тому же могут быть расширены законодателями в критический момент (пример тому — конгрессовский закон 1973 г. о военных полномочиях президента). Это побуждало президентов к поиску внеинституционных механизмов укрепления собственного влияния, которые бы, в частности, позволили повысить эффективность политического воздействия на законодательную ветвь.

Одним из реальных средств упрочения политических позиций президента являлось расширение поддержки среди масс избирателей. Американский политолог Д. Эдвардс с помощью математических расчетов показал зависимость отношения законодателей к президентским инициативам от рейтингов президентской популярности (исследованный период охватывал 1953—1986 гг.). Наиболее чутко на рейтинги популярности реагировали члены палаты представителей от Демократической партии: 10- процентный рост президентской популярности на 3—4% повышал их поддержку главы исполнительной власти независимо от его партийной принадлежности. Рост рейтинга популярности президента с 40 до 60%, согласно расчетам других американских политологов, увеличивал поддержку деятельности главы исполнительной власти со стороны законодательного корпуса в целом в 1,5 раза204.

Изобретение новых средств поддержания и повышения популярности главы исполнительной власти среди масс избирателей стало одной из главных забот и самого президента, и его политических помощников. С этой целью были разработаны разнообразные политические технологии. Политическая практика раскрыла как их реальные возможности, так и пределы влияния. У всех без исключения президентов второй половины XX

в. популярность достигала пика в начальный период деятельности, а затем снижалась (у Эйзенхауэра в первый год деятельности рейтинг поддержки равнялся 68, а в последний — 61 %, у Кеннеди соответственно 76 и 65, у J1. Джонсона - 75 и 58, у Никсона — 63 и 36, у Картера - 63 и 42, у

Рейгана — 58 и 57, у Буша — 64 и 40%)20\ Ілавная причина снижения президентской популярности, несмотря на все старания его политических технологов, заключалась в неспособности выполнить предвыборные обещания и соответственно оправдать ожидания избирателей. В заключительный период президентства разочарование избирателей не могли нейтрализовать никакие политические технологии.

Важным средством поддержания политического влияния президента неизменно являлись тесные связи с фракциями его собственной партии в обеих палатах Конгресса США. Эти связи обладают рядом особеь ностей в сравнении с отношениями глав правительств и политических партий в странах с парламентским режимом. Например, в Англии, где глава правительства выдвигается самой многочисленной партией палаты общин, а сам он утверждается парламентом, взаимозависимость главы правительства и его партии оказывалась неизменно гораздо сильнее и прочнее. В США, где партийная дисциплина и партийные обязательства гораздо слабее и где иной механизм избрания главы правительства, его отношения с собственной партией включают и острые коллизии, перераставшие подчас во вражду. И все же поддержка главы государства собственной партией неизменно оказывалась важнейшей составляющей его политического успеха, так что президенты, умевшие наладить сотрудничество с фракциями, как и с руководством собственной партии, упрочивали свой политический вес и влияние.

Образцом тесного сотрудничества главы государства с собственной партией явилось президентство Р. Рейгана. С помощью искусных политических маневров он сумел полностью подчинить себе национальный комитет республиканцев и на протяжении всего срока президентства являлся подлинным лидером своей партии. Среди демократов умение устанавливать отношения сотрудничества со своей партией продемонстрировали Д.Ф. Кеннеди и У. Клинтон. Среди президентов, которые пренебрегали сотрудничеством с собственными партийными организациями, можно особо выделить республиканца Р. Никсона и демократа J1. Джонсона. Пренебрежительное отношение Джонсона к руководству Демократической партии стало важной причиной неудачи его попытки выдвинуть в 1968 г. свою кандидатуру на второй президентский срок.

В новейшее время максимальная поддержка, которой добивались президенты от своих партийных фракций по ключевым вопросам достигала у демократов 78% (ее добился Д.Ф. Кеннеди в 1963 г.), а у республиканцев — 79% (Р. Рейган в 1984 г.). В среднем уровень такой поддержки не превышал 65%2,,ь. Как правило, этого было недостаточно для того, чтобы набрать более половины голосов в Конгрессе, и это предопределяло необходимость поиска президентами возможности отвоевать в пользу своих программ, предложений и законодательных проектов голоса оппозици- 12

Зак. № 2914 Согрин онной партии. Еше более актуальной данная потребность становилась но той причине, что на протяжении большей части новейшей истории государственная власть в США воплощала модель разделенного правления, означающую, что в обеих или в одной из палат Конгресса США большинство принадлежит оппозиционной по отношению к президенту партии. Так, разделенное правление вместило по времени три пятых второй половины XX в.207

Для поддержки тесных связей президента с законодателями была создана специальная служба во главе с помощником Президента по связям с Конгрессом. Кроме того, в каждом подразделении Исполнительного управления Президента имеется чиновник, отвечающий за поддержку позиции Белого дома в Конгрессе. Сами президенты также активно взаимодействуют с законодателями, стремясь привлечь на свою сторону как политических единомышленников, так и оппонентов. Американские политологи отмечали, что глава государства использует в целях завоевания симпатий среди законодателей разнообразные средства: «обеды в Белом доме, приглашения совершить полете президентом на самолете ВВС №1, уик-энды в резиденции президента в Кэмп-Дэвиде, приглашения посетить важные правительственные церемонии — от подписания биллей до встреч с иностранными гостями»208.

Важным фактором успешного воздействия президента на законодателей является его способность и искусство убеждать конгрессменов в своей правоте, умение найти подход к каждому из них, что требует от главы исполнительной власти качеств психолога. J1. Джонсон, который не смог наладить отношений с руководством собственной партии, вместе с тем признан в качестве самого способного «уговаривающего президента» во взаимоотношениях со всем законодательным корпусом. Кроме знания тонкостей работы Конгресса он обладал таким даром личного общения, которое позволяло склонять на свою сторону представителей противоположных политических воззрений. Джонсон и его предшественник Кеннеди добились наивысшего совокупного показателя одобрения своей позиции Конгрессом209.

В новейшее время, как и в предшествующие периоды, президент оставался формально полновластным руководителем исполнительной ветви власти. Но фактически возможности его влияния на исполнительную ветвь претерпели серьезные изменения. И если глава государства смог сохранить прежнюю власть в отношении президентской администрации и кабинета министров, то его влияние на государственную бюрократию, самую многочисленную составляющую исполнительной ветви, определенно ослабло.

В истории американской бюрократии политологи США выделили четыре основных периода. Первый, названный американскими политоло гами эпохой «администрирования джентльменов» (от основания США до 1820-х гг.). прошел под знаком преобладания в бюрократии выходцев из элитных семей. В следующей период «дележа политической добычи» (1830—1870-е гг.) бюрократические должности заполнялись политической партией, победившей на президентских выборах, при этом среди чиновников резко возросло число выходцев из средних и нижних слоев общества. На третьем этапе (1880-1920-е гг.) в бюрократическую ветвь были внесены изменения прогрессистского толка, и она стала переводиться на рельсы рационального администрирования. На четвертом этапе, совпадающем с периодом новейшей истории, углубилась деполитизация и профессионализация бюрократии, а в ее формировании стал доминировать конкурсный отбор210.

В конце XX в. количество федеральных служащих в США достигло 3

млн. человек, при этом 90% должностей заполнялось исключительно по признакам квалификационного соответствия. Деполитизация бюрократической ветви не означала приема на государственную службу только тех, кто свободен от партийных привязанностей (согласно социологическим опросам, большинство госслужащих отдают свои симпатии или республиканцам, или демократам, причем сторонники последних преобладают). Но в своей деятельности чиновники обязаны строго следовать сложившимся нормам, этике и культуре «административной бюрократии», главным отличительным свойством которой является деполитизи- рованное мышление и поведение.

В новейшее время было принято достаточно большое количество указов и законов, утверждающих вполне конкретные юридические и морально-этические нормы поведения бюрократии. Одним из новейших примеров может служить Исполнительный указ Президента США от 17 октября 1990 г. Одно из положений указа гласит, что госслужба является сферой деятельности, из которой исключены «какие бы то ни было личные или иные финансовые интересы, препятствующие добросовестному выполнению» служебного долга. Госслужащим предписано не брать на себя никаких выходящих за рамки их служебной деятельности обязательств, не отдавать «предпочтений отдельным лицам или частным организациям», подчиняться духу и букве Конституции и законов США. Служащим категорически запрещено принимать подарки от любых лиц, «добивающихся от них совершения каких-либо официальных действий, имеющих с ними какие-либо общие дела или осуществляющих деятельность, регулируемую со стороны государственного органа, в котором работают эти служащие». Госслужащие «не должны участвовать в финансовых операциях, при проведении которых предполагается использование закрытой правительственной информации или использование такого рода информации в личных целях». Что касается чиновников, непосредственно назначаемых 12* президентом США, то им вообще запрещается подучать «какой бы то ни было доход» в течение всего срока службы за услуги и деятельность, выходящие за рамки непосредственных служебных обязанностей. Указ вменяет в обязанность чиновников докладывать в «соответствующие инстанции» обо всех замеченных случаях посягательства на собственность, обмана, злоупотреблений и коррупции211.

Некоторые американские политологи выдвинули положение, что в новейшее время бюрократия превратилась в самостоятельную ветвь государства, а ее влияние в политической системе постоянно возрастало. К. Мейер, один из наиболее авторитетных среди них, доказывал, что именно бюрократия подготавливает обоснования для законопроектов, наполняет их плотью и кровью. Она распределяет правительственные заказы, социальную помощь, осуществляет практическую реализацию постановлений исполнительной, законодательной и судебной власти. Политические руководители приходят и уходят, а неподвластная избирателям бюрократия остается. Бюрократия вместе с законодателями и группами интересов составляет властный «железный треугольник», который реально управляет Америкой212.

Представляется, что вывод о доминирующей роли бюрократии в исполнительной ветви власти, как и концепция политического господства «железного треугольника»: чиновники - законодатели - группы интересов — не соответствуют реальной конфигурации, весу и влиянию различных политических сил США. В новейшее время президент, он же глава государства, упрочил руководящую позицию в системе исполнительной власти и расширил возможности воздействия на законодательный процесс. Принятие основополагающих политических решений, высшее политическое руководство и формально, и фактически сохранились за президентом и Конгрессом США. В рамках исполнительной ветви власти определенно возросла роль президентской администрации и ослабла позиция кабинета министров. Управленческие позиции и возможности бюрократии также упрочились, но это не означало присвоения ею высшей государственной власти. Ее главными носителями остались президент и Конгресс США, отношения которых включали как партнерство, так и соперничество. *

* *

Конгресс США на протяжении всей своей более чем двухвековой истории оставался одним из важнейших государственных и политических институтов США. В новейшее время ею значимость в сравнении с исполнительной ветвью власти снижалась, но с 1970-х гг. законодатели предприняли серию попыток, направленных на повышение своей властной

роли. Активность Конгресса, объем его законотворческой деятельности повысились, что может быть проиллюстрировано при помощи динамики голосований в палате представителей и сенате213.

Таблица 9

Число голосований в Конгрессе США в 1947—1990 гг. Год Палата представителей Сенат 1947 84 138 1950 154 229 1955 73 88 1960 93 207 1965 201 259 1970 266 422 1975 612 602 1980 604 531 1985 439 381 1990 536 326

Американские политологи, обращавшиеся к анализу мотивов деятельности и поведения законодателей, обнаружили, что они весьма разнообразны и достаточно противоречивы. Одним из главных является карьерный мотив. Попав в Конгресс, политические деятели стремятся удержаться в нем как можно дольше и обрести как можно большее влияние, используя для этого самые различные средства, в том числе и такие, которые с морально-нравственной точки зрения не могут заслужить положительной оценки. Но карьерные амбиции политика в демократическом обществе, где необходимо добиваться постоянной поддержки большинства, не могут быть реализованы без служения общественному благу, и уже в силу этой причины они дополняются альтруистическими мотивами. На поверхности именно мотив защиты общего блага, интересов избирателей и нации может выглядеть как наиболее важный. Среди мотивов законодателей весомое место занимает защита корпоративного интереса: он не в последнюю очередь побуждает конгрессменов зорко следить за попытками президента и исполнительной власти расширить свои прерогативы и упрочить политический вес. Корпоративный «инстинкт самосохранения»», защиты статуса и властной позиции Конгресса имел место и при возбуждении процедуры импичмента против главы государства214.

В деятельности американских законодателей приобрел свое значение и материальный стимул: в последней четверти XX в. жалованье конгрессменов увеличилось в 2,5 раза, достигнув около 100 тыс. долл. в год. Должность конгрессмена открывает доступ к множеству самых разнообразных источников доходов, в связи с чем у общественности оформилась потребность добиваться от законодателей подробного финансового отчета и ограничивать их денежные аппетиты. Было принято правило, соглас но которому побочные доходы законодателя не могут превышать одной четверти его жалованья и, кроме того, он не может иметь деловых интересов в тех предпринимательских сферах, которые соприкасаются с его деятельностью.

Состав Конгресса США всегда включал представителей наиболее образованных профессиональных групп США, среди которых преобладали управленцы и юристы. В нем неизменно доминировали белые американцы, а среди них до трех четвертей составляли англосаксы протестантского вероисповедания. Только в последней трети XX в. ситуация стала меняться. Так, в период с 1971 по 1991 г. количество чернокожих американцев увеличилось в палате представителей с 12 до 25, испаноязычных — с 5 до 10, женщин — с 12 до 29. Но в сенате подобных изменений не наблюдалось, и его социально-этнический состав по сути оставался неизменным215.

В новейшее время среди двух палат Конгресса США более престижным оставался сенат. Это обусловлено рядом обстоятельств. Сенат в целом располагал и располагает большими властными полномочиями, нежели палата представителей. Срок полномочий сенаторов, втри раза превышающий срок полномочий членов палаты представителей, также делал его более притягательным для политической элиты. Немногочисленный состав сената — 100 человек против 435 в палате представителей — способствовал тому, что в сознании общественности он приобрел более высокий социально-политический статус. Члены палаты представителей, как правило, стремились избраться в сенаторы, в то время как среди сенаторов желания избраться в палату представителей не наблюдалось. Именно сенат, а не палата представителей являлся главным поставщиком кандидатов в президенты (правда, со временем в этом качестве с ним все более активно соперничал губернаторский корпус)216.

Вместе с тем в новейшее время сенат утрачивал предназначавшуюся ему отцами-основателями роль глушителя демократических «перехлестов» палаты представителей. Семнадцатая поправка к Конституции США (1913 г.), вводившая прямые выборы сенаторов, дала начало выравниванию политической позиции двух палат. Со временем же политическая позиция сенаторов стала более либеральной, нежели у членов палаты представителей, что, по мнению американских политологов, объясняется большим размером и более представительным характером избирательных округов сенаторов217.

Структура обеих палат Конгресса в новейшее время сохранила основные прежние черты, включая в себя постоянные, временные и совместные комитеты. Главными оставались постоянные комитеты, число которых составило в середине 1990-х гг. в палате представителей 22, а в сенате — 17. Именно специализированные постоянные комитеты решали судьбу большинства законопроектов. Особенно влиятельными среди них считались комитеты, определявшие иерархию и очередность прохождения законопроектов, а также комитеты, сконцентрировавшие в своих руках решение бюджетных и в целом финансовых вопросов. Партия большинства располагала возможностью добиться и наибольшего влияния в наиболее значимых комитетах. Распределение законодателей в постоянные комитеты являлось прерогативой кокусов Республиканской и Демократической партий.

Среди исследователей, обращающихся к изучению деятельности Конгресса, неизменно дискутируется вопрос о воздействии на законодателей их партийной принадлежности. Практически единодушно признается, что в XX в. влияние партийных обязательств на законодателей существенно снизилось. В формировании их политической позиции все большее значение приобретали интересы избирательного округа, давление групп интересов и поддержка комитетов политического действия. В Конгрессе наряду с партийными фракциями стали появляться кокусы зако- нодателей-женщин, чернокожих конгрессменов, новичков, ветеранов войны во Вьетнаме, законодателей от Северо-Востока и Среднего Запада, законодателей-защитников сталелитейной промышленности и др.218 И все же влияние партийного фактора не исчезло вовсе, уменьшился только его удельный вес, причем это уменьшение не носило катастрофического характера, так что и в новейшее время главная разделительная линия в законодательном корпусе США пролегала между республиканцами и демократами.

На протяжении всей второй половины XX в. показатели солидарного партийного голосования, то есть голосования, в котором депутат голосует с большинством своей партии в Конгрессе, как у республиканцев, так и у демократов оставались весьма стабильными и высокими. У демократов этот показатель был несколько выше в палате представителей, а в среднем он был близок к 80%. У республиканцев показатель солидарного партийного голосования был примерно одинаковым в обеих палатах, а в среднем был выше 75%219. При этом у демократов показатель солидарного партийного голосования к концу XX в. стал достаточно существенно повышаться.

Последнее обстоятельство объясняется изменением политической позиции фракции южных демократов, среди которых до 1980-х гг. преобладали консерваторы. На протяжении большей части XX в. значительная часть южных демократов (в отдельные периоды до 50%) голосовала не со своей партией, а с республиканцами. На этой основе примерно в 20% голосований возникала консервативная политическая коалиция республиканцев и южных демократов, чаще всего добивавшаяся успеха220. С 1980-х гг. консервативная политическая коалиция дала трещину вследствие весьма резкого падения среди южных демократов удельного веса консерваторов (с 70 до 50%). Данное положение имеет в своей основе ряд причин, главными среди которых являлись изменение социальной характеристики избирателей- южан под воздействием научно-технической революции и завершение процесса приобщения к активному голосованию чернокожих американцев, наделенных избирательными правами в 1960-е гг. Результатом политической трансформации южных демократов стало резкое, более чем вдвое, уменьшение случаев их коалиционного голосования с республиканцами и соответственно возрастание процента их солидарного голосования с собственной партией221.

Республиканцы и демократы формировали в обеих палатах Конгресса США по сути суверенные партийные организации, собиравшие под своим крылом депутатские фракции и координировавшие их деятельность. Национальные комитеты Республиканской и Демократической партий в деятельность фракций никак не вмешивались. Структура партийного руководства фракциями была наиболее объемно представлена в нижней палате. Своего рода высшим органом каждой фракции стали ее регулярные собрания: у демократов они получили название кокуса, а у республиканцев - конференции. Эти собрания избирают лидера фракции, его помощников, среди них «кнута», следящего за поведением депутатов и передающего указания лидера, выдвигают кандидатуры на руководящие должности в постоянных комитетах, обсуждают и формируют повестку законодательной деятельности фракции. В промежутках между собраниями деятельность каждой фракции координируется и направляется рулевым комитетом, в который входят спикер палаты представителей (у фракции большинства, которая неизменно проводит своего кандидата на высшую должность в нижней палате), лидер фракции, председатель кокуса или конференции, его заместители и помощники, руководители комитетов, руководители региональных подразделений фракции. Кроме того, организационная структура фракции включает политический комитет, занимающийся разработкой партийной стратегии и связью с общественностью, и комитет по подготовке и организации избирательных кампаний. Схожая, но более простая структура сложилась и в партийных фракциях сената222.

Решения руководящих органов фракции носят рекомендательный характер. Неподчинение им очень редко сопровождалось наказаниями или даже порицаниями. Руководство фракции занимало жесткую позицию в основном по отношению к тем депутатам, которые, по сути, предавали партию и переходили в лагерь политического противника. Например, в середине 1960-х гг. два конгрессмена-демократа были освобождены кокусом партии от руководящих постов в палате представителей за открытую поддержку на президентских выборах республиканца Б. Голдуотера22\

Исторические этапы законодательной власти отражали меняющееся соотношение сил двух главных партийных фракций. Но еще в большей степени эти этапы и их смена отражали изменения в социально-экономических реалиях американского общества, национальных и мировых общеисторических тенденциях. Можно выделить следующие исторические этапы американского Конгресса новейшего времени. 1930-е гг. ознаменовались укоренением в нем либерально-демократических тенденций, хотя присутствие духа Нового курса в законодательной власти ощущалось в гораздо меньшей степени, нежели в исполнительной ветви. Следующий этап, охвативший 1940—1950-е гг., прошел под знаком преобладания в Конгрессе двухпартийного консервативного консенсуса. На этом этапе как никогда частыми являлись консервативные альянсы республиканцев и демократов-южан, добивавшиеся ощутимых законодательных успехов. Третий этап, совпавший, по мнению американских политологов, с 1965—1978 гг. (подобная хронологическая точность уязвима для критики, но в целом период обозначен верно)224, ознаменовался целой серией демократических законов и может быть поименован как эпоха либерального активизма. Четвертый период — с конца 1970-х до начала 1990-х гг. — означал изменение соотношения сил в Конгрессе в пользу умеренноконсервативных сил, которые хотя и не смогли добиться такого же влияния, как в 1940—1950-е гг., поспособствовали успеху рейгановских контрреформ. Наконец, пятый, современный этап, при всей его неоднозначности, проходил под знаком дальнейшего упрочения в Конгрессе консервативных тенденций225.

Из всех выделенных периодов особое влияние на сам Конгресс, его полномочия, организационное устройство и процедурный процесс оказал третий период. Тогда были осуществлены реформы, повлекшие как демократизацию законодательной ветви, так и расширение ее полномочий.

До 1970-х гг. в Конгрессе США господствовала система старшинства, означавшая практически автоматическое занятие должностей председателей постоянных комитетов, как и других властных и престижных постов, теми депутатами, которые имели наибольший срок пребывания в законодательных палатах. Наибольшее число таких депутатов оказывалось неизменно среди демократов-южан, устанавливавших рекорды переизбрания в Конгресс по причине традиционализма и провинциализма своих избирательных округов. Если учесть, что председателям комитетов принадлежало решающее слово при формировании законодательной повестки и процедурного механизма, тогда можно понять, почему система старшинства превратилась в важный фактор поддержания консервативных тенденций в деятельности Конгресса. Эту систему и попыталось разрушить либеральное большинство Демократической партии.

Реорганизация властной структуры законодательной ветви включала три направления: во-первых, ограничение системы старшинства и независимости председателей комитетов; во-вторых, усиление роли партийной фракции в распределении властных постов; в-третьих, укрепление самостоятельности подкомитетов Конгресса220. В 1970-х гг: в результате серии мероприятий демократы добились закрепления за партийной фракцией права смещать и назначать председателей комитетов на основе избирательной процедуры. В результате большинство консервативных демократов-южан лишились председательских постов, а партийный ко- кус превратился в главный механизм заполнения властных вакансий. Тогда же был принят билль о правах подкомитетов, который резко повысил влияние как их самих, так и их председателей. При заполнении вакансий в подкомитетах решающим также было признано мнение партийного кокуса. Причем наряду с партийным кокусом всей законодательной палаты были созданы и партийные кокусы в каждом из постоянных комитетов.

Среди мер Конгресса 1970-х гг., расширивших его права, можно отметить уже охарактеризованные закон о военных полномочиях президента и акт о контроле над президентскими удержаниями из бюджета. Последняя мера явилась частью более широкого и фундаментального закона о бюджете. Согласно ему создавалось бюджетное управление Конгресса, которое подготавливало прогнозы и расчеты бюджетных доходов и расходов параллельно с Административно-бюджетным управлением президента. То есть возможности законодательной и исполнительной ветвей власти в подготовке федерального бюджета выравнивались. Далее Конгресс наделил себя правом принятия двух бюджетных резолюций: первая включала рекомендации, а вторая устанавливала жесткий потолок расходов, в соответствии с которым корректировались суммы ассигнованных средств. Позднее, уже в 1980-х гг., Конгресс одобрил закон о сбалансированном бюджете и чрезвычайных мерах по контролю за дефицитом. На практике закон означал полуавтоматическое сокращение ассигнованных средств, если дефицит принятого бюджета превышал запланированный. При этом сокращение расходов по гражданским и военным статьям должно было осуществляться в равных долях227.

Среди прав Конгресса, появившихся в новейшее время, следует особо выделить право вето в отношении указов исполнительной власти. Нареченное в исследовательской литературе законодательным вето (в отличие от президентского вето в отношении законов Конгресса), оно было впервые использовано в 1932 г. для отмены исполнительных приказов президента Г. Гувера. Впоследствии законодательное вето использовалось все чаще и было особенно эффективно в нейтрализации президентских указов, направленных на реорганизацию федерального государственного аппарата. С помощью законодательного вето Конгресс отклонил 14 из 47 ре организационных планов Г Трумэна, 3 из 17 — Д. Эйзенхауэра. 4 из 10 Д.Ф. Кеннеди, 1 из 17 — Л. Джонсона. Конгресс наложил вето на план Р. Никсона по радикальной реорганизации федерального государственного аппарата. Законодательное вето, имеющее, в отличие от президентского, не отлагательный, а абсолютный характер, внесло серьезную коррективу в классическую модель сдержек и противовесов. Понятно, почему американские президенты неоднократно восставали против новой прерогативы Конгресса, введенной явочным порядком, не предусмотренной и даже находящейся в противоречии с федеральной Конституцией. Последнее обстоятельство было отмечено Верховным судом США в июне 1983 г., когда он признал неконституционными сразу 60 законодательных вето228. Позиция Верховного суда, однако, не поколебала решимости Конгресса «сдерживать» исполнительную власть с помощью законодательных вето.

Ряд американских авторов приходит к выводу, что расширение полномочий законодательной ветви серьезно нарушило традиционную схему разделения властей и что в конце XX в. в США стала утверждаться модель имперского Конгресса229. Подобное мнение представляется все же явным преувеличением. Полномочия Конгресса в новейшее время, особенно же в последней четверти XX в., расширились, но в XX в. существенно расширились и полномочия исполнительной власти. Другое дело, что полномочия законодательной власти, с одной стороны, и исполнительной власти — с другой, расширялись неравномерно и неодновременно. Полномочия исполнительной власти, в первую очередь президента, расширялись, как правило, в кризисные эпохи, а в посткризисные периоды законодательная власть брала реванш, пытаясь, и не без успеха, восстановить равновесие. В целом же взаимоотношения двух ветвей власти находились в состоянии динамичного равновесия, означающего, что возвышение одной ветви неизменно вызывало к жизни контртенденцию расширения полномочий другой ветви, так что предусмотренный отцами-основателя- ми США баланс властей восстанавливался. Очевидно также, что расширение полномочий исполнительной и законодательной ветвей власти означало повышение политического веса каждой из них, как, конечно, и государства в целом. *

* *

Судебная ветвь власти представлена в американской политической системе Верховным судом США. Особая роль Верховного суда в сравнении с другими судебными органами обусловлена тем, что в рамках судебной ветви именно он располагает механизмом сдержек и противовесов в отношении исполнительной и законодательной ветвей власти, втом числе в отношении президента и Конгресса США. Этот механизм формиро вался постепенно и в значительной мере явился продуктом постановлений и интерпретаций самого Верховного суда США.

По крайней мере механизм судебных сдержек и противовесов в отношении исполнительной и законодательной ветвей власти, как и сама эта функция, в Конституции США не прописаны и даже не обозначены. Если судить по тексту Основного закона США, то можно заключить, что Верховный суд ограничен функцией отправления правосудия. Функция же надзора Верховного суда над исполнительной и законодательной властью была институционализирована только в 1803 г. Тогда его председатель Д. Маршалл выступил с обоснованием положения: суд имеет право и обязанность определять соответствие законов и указов Конституции США и принимать в связи с этим решения, обязательные как для Конгресса, так и для президента, равно как и для всех законодательных и исполнительных органов.

Решение Д. Маршалла, превратившее Верховный суд во властный политический орган, стало неотъемлемой и важнейшей частью живой конституции, и это положение сохраняется на протяжении вот уже 200 лет. Впрочем, ряд юристов и обществоведов США не признают Верховный суд органом политической власти. Их мнение совпадает и с официально принятой в США доктриной политического вопроса, согласно которой суды не вмешиваются в сферы, отнесенные американским конституционным правом исключительно к компетенции «политических ветвей» - законодательной и исполнительной (к таким сферам относятся, например, внешняя политика, назначения на государственные должности и создание новых подразделений власти, принятие поправок к Конституции и т.д.). Однако, как показывает американская история, Верховный суд США неоднократно вторгался в сферу запретных, по его же собственному определению, политических вопросов и все более сужал неподвластную ему компетенцию законодательной и исполнительной ветвей230. Основываясь на этом, многие исследователи пришли к выводу, что Верховный суд прочно соединил в себе судебную и политическую власть, став важным участником политической системы и политического процесса в США231.

В научном плане действительно актуальными являются не вопрос о наличии у Верховного суда атрибутов политической власти, а вопросы о степени его вовлеченности в политический процесс, об объеме и характере его политической власти, связи его состава, деятельности, решений с партийно-идеологическими размежеваниями в стране.

В вопросе о возможностях, диапазоне и пределах вмешательства Верховного суда в политические вопросы среди американских юристов, политиков и исследователей сложились два основных подхода. Первый подход защищает судебную сдержанность, а второй — судебный активизм.

Судебная сдержанность означает отказ Верховного суда брать на себя рассмотрение и решение тех вопросов, которые классифицируются как политические. Смысл этого подхода, по сути своей крайне противоречивого, был охарактеризован американским исследователем Г. Спэтом следующим образом: «...Употребление понятия «политический вопрос» в качестве ярлыка в корне ошибочно. Все судебные решения и все вопросы, которые ставятся перед Верховным судом, являются политическими, поскольку они имеют отношение к распределению ресурсов общества, а это и есть политика. Тем не менее данный ярлык имеет практическое значение. Маркировка некоторых конкретных проблем как политических вопросов помогает судьям видеть пределы своих возможностей в создании политики»232.

Судебный активизм, наоборот, отказывается проводить различие между политическими и неполитическими вопросами и предполагает рассмотрение судебной ветвью самых разнообразных запросов и дел, выработку четкой позиции даже по тем из них, которые носят ярко выраженный политизированный характер и относятся сугубо к компетенции исполнительной и законодательной ветвей власти233. В новейшее время между двумя названными подходами велось острое соперничество. Преимущество в целом оставалось за сторонниками судебной сдержанности, но и влияние их оппонентов не ослабевало, а в отдельные моменты даже существенно усиливалось.

Что касается объема властных полномочий и возможностей судебной ветви, то они, по единодушному заключению исследователей, существенно меньше, чем у исполнительной и законодательной ветвей. В отличие от президента и Конгресса Верховный суд не располагает возможностью инициировать политический курс, как и формировать его основы. Реально он может только реагировать на политические меры исполнительной и законодательной ветвей и определенным образом корректировать их, ссылаясь на свое право защищать фундаментальные принципы американского гражданского общества и государственности. Кроме того, Верховный суд политически менее самостоятелен, чем президент и конгрессмены. В отличие от носителей высшей исполнительной и законодательной власти, получающих мандат на государственное правление от всей американской нации, члены Верховного суда подбираются и утверждаются президентом с «совета и согласия» сената. Как показывает американский исторический опыт, даже самый принципиальный и твердый Верховный суд не мог противостоять сколько-нибудь длительный период осуждаемому им политическому курсу президента или Конгресса. А в тех случаях, когда Верховный суд занимал политическую позицию, отличающуюся от курса президента и законодателей, эта позиция часто определялась не только, а то и не столько приверженностью букве и духу Конституции, сколько учетом настроений, преобладающих в обществе или его элите2 4.

Вышесказанное не означает отрицания или преуменьшения политической роли Верховного суда, но требует ее точного определения. Анализ истории Верховного суда обнаруживает, что его политический вес не уменьшался, в некоторые периоды даже возрастал, но в целом на фоне роста политического влияния президента и Конгресса оказывался стабильным и даже законсервированным. При этом его главная функция контроля над исполнительной и законодательной ветвями проявлялась преимущественно в отношении властей штатов и местных властей и гораздо в меньшей степени в отношении федеральной власти. Об этом свидетельствуют данные о количестве законов федерации, штатов и местных законов, объявленных Верховным судом неконституционными235.

Таблица 10

Законы, объявленные неконституционными Верховным судом США в 1789- 1990-х гг. Период Федеральные законы Законы штатов и местные законы 1789—1799 0 0 1800-1809 1 1 1810-1819 0 7 1820-1829 0 8 1830-1839 0 3 1840-1849 0 9 1850-1859 1 7 1860-1869 4 23 1870-1879 7 36 1880-1889 4 46 1890-1899 5 36 1900-1909 9 40 1910-1919 6 118 1920-1929 15 139 1930-1939 13 93 1940-1949 2 58 1950-1959 5 60 1960-1969 16 149 1970-1979 20 193 1980-1990 18 125 Всего 126 1151

Верховный суд, проявляя сдержанность в отношении политики федеральных органов власти, был наиболее осмотрителен при рассмотрении действий президента. По мнению Э. Корвина, одного из наиболее авторитетных исследователей президентской власти, «Верховный суд время от времени пытался ограничить новые притязания президента, но чаше всего стремился рационализировать их»2". Подавляющее большинство президентов практически не испытывали затруднений в своих взаимоотношениях с Верховным судом. Чаще всего конфликты во взаимоотношениях президентов и судебной ветви возникали во времена правления Э. Джексона, А. Линкольна, Ф.Д. Рузвельта и Р. Никсона. Как правило, победителями выходили президенты. И только в конфликте Верховного суда с Никсоном в проигрыше оказалась президентская сторона, но Верховный суд смог подчинить президента своей воле потому, что выступал в альянсе со всем политическим истеблишментом.

В случае возникновения конфликта с Верховным судом и президент, и Конгресс прибегали к разнообразным средствам, чтобы разрешить его в свою пользу. Одним из них являлось игнорирование решений суда. Ярким примером циничного игнорирования одного из решений Верховного суда явилось высказывание президента Э. Джексона: «Решение принято Джоном Маршаллом, вот пусть он его и выполняет»237. Метод «игнорирования» утрачивал свою роль по мере укоренения демократической политической культуры и цивилизованных способов взаимоотношений между ветвями власти.

Строптивость Верховного суда могла быть нейтрализована посредством его реорганизации. В 1863 г. А. Линкольн, расширив состав Верховного суда с 9 до 10 человек и введя в него своего единомышленника, изменил соотношение сил в суде в пользу сторонников Республиканской партии и добился тем самым его политической лояльности. Достижение политической лояльности Верховного суда преследовало сокращение его численности с 10 до 7 человек в 1866 г. и новое расширение его состава до 9 человек в 1869 г. Последняя попытка изменить численность Верховного суда с целью подчинения его президентской воле была предпринята Ф.Д. Рузвельтом в 1930-х гг. Угрозы Рузвельта вынудили большинство судей принять политическую линию президента. Количественный состав Верховного суда в 9 человек был оставлен без изменений и сохранился до настоящих дней.

Самым радикальным способом нейтрализации неприемлемых решений Верховного суда являлось внесение в Конституцию США поправок, лишавших судей возможности объявлять те или иные законы антиконституционными, Эту цель преследовали 14-я поправка к Конституции, уравнивавшая черную и белую расу в гражданских правах, 16-я поправка, наделявшая федеральное правительство правом взимать прямые налоги, 21-я поправка, снижавшая возрастной ценз до 18 лет для участия как в федеральных, так и в местных выборах238.

На протяжении всей американской истории эффективным способом сближения политических позиций исполнительной и судебной ветвей власти являлось заполнение президентом вакансий в Верховном суде своими сторонниками. Подсчитано, что вакансия в Верховном суде возникала в среднем раз в два года, и президенты, в зависимости от срока своего пребывания на высшем государственном посту, могли назначить от одной четверти до половины состава суда. Ф. Рузвельт, избиравшийся президентом четыре раза, установил и своего рода рекорд по заполнению вакансий своими сторонниками — 9 человек, то есть полный состав суда (правда, Д. Вашингтон заполнил еще большее количество вакансий, но нужно учесть, что первый президент США создавал Верховный суд и имел возможность единовременно заполнить все вакансии, а затем еще назначать судей по мере освобождения мест в суде). В 9 случаях из 10 президенты заполняли вакансии представителями собственной партии. Подобный партийно-политический выбор время от времени сталкивался с оппозицией сената, особенно если в нем преобладали представители партии-соперницы. За всю американскую историю сенат отклонил 20% президентских назначенцев, утвердил 80%239, что дает основание рассматривать Верховный суд в существенной мере как президентскую креатуру.

Назначение президентами членов Верховного суда способствовало сближению политической линии судебной и исполнительной ветвей власти, но вместе с тем не превращало суд в некое послушное орудие Белого дома. На протяжении американской истории суд не однажды проявлял строптивость и по совокупности его деяний заслужил право рассматриваться как самостоятельный орган власти. Политическая самостоятельность суда (пусть и меньшая, чем у исполнительной и законодательной ветвей) оказывалась возможной по целому ряду причин. Назову некоторые из них.

Судьи назначались президентами по согласованию с сенатом, в котором присутствуют политики разных направлений, по этой причине глава Белого дома должен был подбирать таких кандидатов, которые не могли восприниматься как его марионетки, а, напротив, даже будучи однопар- тийцами президента, должны были обладать репутацией честных, принципиальных, высокопрофессиональных судей.

Важной причиной, способствовавшей выработке у судей политической самостоятельности, являлось их пожизненное избрание. Уверенные в своей несменяемости, судьи могли действовать в соответствии со своими убеждениями, не всегда совпадавшими с позицией тех, кто находился у кормила исполнительной и законодательной власти.

Назову еще одну причину возникавших расхождений между политической линией президента и Верховного суда. Это имевшие место ошибки президентов в оценке своих назначенцев. Самым ярким примером такой ошибки явилось выдвижение в 1953 г. президентом Эйзенхауэром на должность председателя Верховного суда Э. Уоррена, имевшего до того репутацию правоверного республиканца. Но, возглавив суд, Уоррен, к полном неожиданности Эйзенхауэра и всей Республиканской партии, проявил себя твердым защитником либерально-демократических статей Конституции США и Билля о правах и способствовал началу новой эры в выравнивании гражданских и политических прав черной и белой расы.

Исследователи практически единодушны в том, что идейно-полити- ческие убеждения и мотивы членов Верховного суда оказывали влияние на их решения на рсех этапах американской истории. Возникает вопрос: в какой степени идейно-политические мотивы судей угрожали основам американского конституционализма и правового государства? Представляется, что антагонистического противоречия между ними не возникало никогда. Американский конституционализм и правовое государство освящают буржуазно-демократический миропорядок, а основы этого миропорядка — частная собственность, рыночная конкуренция, политический плюрализм, разделение властей — не подвергались сомнению ни одним из судей. На протяжении всей истории США мировоззренческие разногласия судей умещались в диапазон классического американского идейнополитического маятника консерватизм — либерализм. Судебный консерватизм, грубо говоря, означал приверженность конституционализму и правовому государству эпохи образования США и классического капитализма. Он в большей степени соответствовал социальным интересом верхних слоев общества. Судебный либерализм отражал потребности и тенденции демократизации американского конституционализма и правового государства и в большей степени отвечал интересам простых американцев.

Соперничество судебного консерватизма и либерализма характерно для всех эпох американской истории. При этом на протяжении большей ее части, вплоть до 1930-х гг., превосходство было на стороне консерватизма. С 1930-х гг. происходит изменение соотношения сил в пользу судебного либерализма, и есть основания для того вывода, что в новейшее время он добился определенного превосходства над консерватизмом. В новейшее время судебный консерватизм и либерализм различались также как фундаменталистское и социологическое направления. Родоначальниками социологического направления, или школы, признаны О. Холмс и Л. Брандейс. Своего рода девизом школы стало высказывание Холмса «Право живет не в логике, а в опыте»240, означавшее, что мотивы, интерпретации и решения судей должны соразмерять принципы конституции, сформулированные в ранний период истории США, с меняющимися общественными реалиями. В 1930-х гг. приверженцы социологической школы впервые добились превосходства в Верховном суде США, открыв новую эпоху в его истории.

История Верховного суда США в новейшее время может быть разделена натри крупных периода: 1) 1933-1953 гг., изменившие соотношение сил в пользу либеральных судей; 2) 1953—1969 гг., ознаменовавшиеся на- ивысшмми успехами судебного либерализма; 3) 1969 г. — конец XX в. — установление равновесия судебного либерализма и консерватизма и выход на господствующую позицию умеренного консерватизма.

Ф.Д. Рузвельт, вступивший в президентскую должность в 1933 г., получил в наследство от республиканцев, занимавших пост главы государства на протяжении 12 лет, консервативный Верховный суд, исповедовавший принципы твердого индивидуализма. Суд вступил в открытую схватку с президентом в январе 1935 г. и в течение года с небольшим отменил 11

важнейших законов Нового курса, фактически парализовав реформаторские усилия Рузвельта. Глава государства принял вызов «девяти старцев» и в начале 1937 г. направил в Конгресс «План укомплектования» Верховного суда, предполагавший расширение его на 6 мест, которых было достаточно для изменения соотношения сил в пользу либералов. Конгресс отклонил предложение президента, но в ходе дебатов Верховный суд, напуганный угрозой Рузвельта, сам пошел на попятную, сделав сначала мелкие, а потом и крупные уступки исполнительной власти.

В конце марта 1937 г. Верховный суд признал конституционным закон штата Вашингтон о минимуме заработной платы для женщин. В апреле был признан конституционным Национальный акт о трудовых отношениях, радикально расширявший права рабочих. В мае через горнило слушаний в Верховном суде с успехом прошел Закон о социальном обеспечении. Наиболее консервативные судьи, не сумевшие поступиться принципами, предпочли пораженческой позиции Верховного суда выход в отставку. Рузвельт начал заполнять «высокую скамью» своими сторонниками. В итоге реформам президента был дан зеленый свет, а сам Верховный суд укомплектован либералами.

Как подытожил российский американист А.С. Маныкин, перестройка Верховного суда в эпоху Нового курса имела три важных следствия. Во-первых, американское право санкционировало этатизм, включив в сферу компетенции государства промышленность, финансы, аграрную политику. Во-вторых, в конституционное право была инкорпорирована ответственность федерального правительства за состояние социальных отношений. В-третьих, произошел отход от концепции дуалистического федерализма. Дуалистическому федерализму означавшему разделение государственной ответственности между федерацией и штатами, Верховный суд предпочел доктрину преимущественного права федерации в решении и регулировании социально-экономических проблем241.

Второй период новейшей истории Верховного суда США - 1953—1969 гг. — признан самым либеральным за все время его существования. На первое место в его повестке выдвинулась проблема гражданских прав и свобод, и суд сыграл авангардную роль в ее решении с демо- кратических позиций. На формирование позиции суда огромное влияние оказал его председатель Эрл Уоррен, сцементировавший ею либеральное большинство, определивший его стратегию и идеологию.

Уоррен и его единомышленники зарекомендовали себя сторонниками судебного активизма, доказывая при этом, что судебная сдержанность неприменима в сфере гражданских прав и свобод. В 1954 г. Верховный суд осудил сегрегацию школьного образования и, что не менее важно, признал антиконституционной доктрину «равных, но разделенных прав», которая на протяжении более полувека служила теоретической и юридической основой расизма в южных штатах. В последующем Верховный суд последовательно осудил сегрегацию на транспорте, в больницах, ресторанах и закусочных, парках, иных местах общественного пользования. Своей активной и твердой позицией Верховный суд понуждал к восприятию антирасистской политики исполнительную и законодательную ветви власти. Эта позиция в значительной мере развязала федеральному правительству руки в использовании силовых методов для защиты прав чернокожих американцев на Юге США и подготовила радикальный прорыв в законодательстве о гражданских и политических правах негров.

В 1960-х гг. Верховный суд способствовал демократическому решению вопросов о полномочиях штатов создавать избирательные округа, вводить молитвы в школах, определять стандарты судопроизводства. Начиная с 1962 г. он в целой серии решений признал неконституционным введение молитвы в государственных школах. В этом вопросе американское общество раскололось, в нем возникли споры, не утихающие по нынешний день. В 1962 и 1964 гг. Верховный суд принял решения, обязывавшие власти штатов создавать избирательные округа так, чтобы обеспечить равное голосование и справедливое представительство. При этом суд заявил, что образование избирательных округов и распределение депутатских мандатов не могут более относиться к чисто политическим вопросам, исключенным из сферы его рассмотрения. В 1960-х гг. Верховный суд отказал властям штатов в праве устанавливать собственные условия судопроизводства и свои стандарты прав граждан, привлекаемых к уголовной ответственности242.

С демократических позиций подошел Верховный суд к вопросу о государственной помощи слоям населения с низкими доходами. В 1969 г. в своем постановлении он признал неправомерным требование федерального законодательства о том, что получатели пособий обязаны проживать в одном и том же месте в течение определенного периода времени. В отдельных решениях Верховный суд приблизился к трактовке социальных пособий не как формы благотворительности, а как права собственности24'.

Новый этап в истории Верховного суда начался в 1969 г. Вступивший втом году на президентский пост Р. Никсон назначил на должность председателя суда (вместо ушедшего в отставку Уоррена) У. Бергера, предста- віл еля умеренного крыла Республиканской партии. Затем он заполнил сторонниками республиканце» еще три вакансии, так что в начале 1970-х гг. в Верховном суде сложилось консервативное большинство. В исследовательской литературе высказывалась точка зрения, что Верховный суд в период председательства Бергера (1969-1986) прочно перешел на консервативные позиции. В действительности же это был, скорее, весьма противоречивый этап перехода к твердой консервативной позиции, которая восторжествовала в полной мере уже в 1980-х гг., особенно же после назначения в 1986 г. председателем Верховного суда Уильяма Ренквиста.

Противоречивость характеризовала позицию Верховного суда под председательством Бергера в вопросе о гражданских правах чернокожих американцев. Суд, например, не отвергал правомерности автобусных перевозок чернокожих учеников в преимущественно «белые» школы как средства достижения расового баланса, но он же признавал правовую обоснованность таких перевозок только в том случае, если сегрегация являлась следствием законодательной практики местных властей. Поскольку же де-юре расовой сегрегации уже не существовало, местные власти, опираясь на позицию Верховного суда, прекращали автобусные перевозки, хотя фактически разделение школ на «белые» и «не белые» не ослабевало, а усиливалось. В 1978 г. Верховный суд осудил практику предпочтительных квот для черных американцев и других расово-этнических меньшинств при найме на работу и поступлении в высшие учебные заведения, но в следующем году поддержал ее. Во многих случаях для суда была характерна разобщенность, его председатель проявлял мировоззренческую непоследовательность и отсутствие лидерских качеств, что еще более усиливало разброд и вольницу среди судей244.

Консолидация консервативного большинства Верховного суда была осуществлена при преемнике Бергера У. Ренквисте, обнаружившем твердость характера, лидерские качества и оказавшемся к тому же самым ортодоксальным членом «высокой скамьи». Под председательством Ренквиста, назначенца Р. Рейгана, Верховный суд осуществил консервативный пересмотр судебных постановлений по актуальным для американцев вопросам - о школьных молитвах, об абортах, об организации избирательных округов, о предпочтительных квотах для расово-этнических меньшинств и женщин, о смертной казни245.

В 1980-е гг. президенты-республиканцы Рейган и Буш продолжили заполнение Верховного суда сторонниками своей партии, что способствовало превращению «высокой скамьи» в один из главных оплотов консерватизма. Позиции консерваторов в Верховном суде были упрочены настолько, что лидеру демократов У. Клинтону, занимавшему президентский пост в 1990-х гг., оказалось не под силу внести сколько-нибудь существенные коррективы246.

<< | >>
Источник: Согрин В.В.. Политическая история США. XVII—XX вв. — М.: Издательство «Весь Мир»,. - 400 с.. 2001

Еще по теме Двухпартийная система: согласие и соперничество:

  1. Тема 2 Политическая борьба в конце XVII -первой половине XVIII в. Л Уолпол
  2. Тема 3 Политическое развитие Вритании во второй половине XVIII в,
  3. ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ. МНОГОПАРТИЙНОСТЬ КАК АТРИБУТ ДЕМОКРАТИИ
  4. Федералисты и республиканцы: рождение двухпартийной системы
  5. Джексоновская демократия: новые слои против элиты
  6. Возвышение капиталистической элиты
  7. Власть, народ, злита
  8. Двухпартийная система: согласие и соперничество
  9. Заключение
  10. ДОМИНИРОВАНИЕ ПАРТИИ НАД ПАРЛАМЕНТАРИЯМИ
  11. ДВУХПАРТИЙНОСТЬ и ИЗБИРАТЕЛЬНЫЙ РЕЖИМ
  12. ПУТИ ФОРМИРОВАНИЯ МНОГОПАРТИЙНОСТИ
  13. ОДНОПАРТИЙНОСТЬ и ДЕМОКРАТИЯ
  14. ПАРТИИ И ВЫДВИЖЕНИЕ КАНДИДАТОВ
  15. III. ПАРТИИ И СТРУКТУРА УПРАВЛЕНИЯ
  16. ПАРТИИ И ВЛАСТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВА
  17.   5. «ДЖЕКСОНОВСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ»
  18. 1. ПАРТИЙНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА
  19. Политические партии и голосование в странах Запада
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -