Задать вопрос юристу

АВГУСТА ДИКИЕ ПЛОДЫ

Десять лет назад августовский «путч» перешёл в августовскую «революцию». Эта революция была одной из множества, прокатившихся в тот период по странам СССР и соцлагеря. И все они шли под практически одинаковыми лозунгами — антикоммунизма, демократии, рынка, прав человека, «возвращения в Европу» и т.
д. Но сейчас мы видим, что возникшие из них политические системы — очень разные, и наша система принципиально отличается от сформировавшихся в европейских посткоммунистических странах, всё более воспроизводя многие черты предшествующей советской системы. Если из одного из посаженных в землю семян выросло какое-то совсем неожиданное растение, значит, и семя было — похожее, но другое. Тогда, в момент посадки, его маленькие отличия от других семян можно было не заметить, но затем они превратились в громадные различия сформировавшихся организмов. Что же особенного было в нашей демократической революции?

Практически во всех странах, кроме России, демократы могли представлять (несколько упрощая реальность) коммунизм как систему, привнесённую русскими завоевателями, а демократию и рынок — как возвращение к тому, что было в результате этого завоевания утрачено. Антикоммунистические идеологии легко принимали «национально-освободительную окраску». В России этого быть не могло. Коммунизм у нас — свой, а не навязанный извне, он господствовал дольше, чем в других странах, и под его знаменем была создана величайшая империя, в которой русские были если не господами, то «старшими братьями». Одновременно, хотя докоммунистический строй на позднем этапе своего развития у нас был значительно либеральнее коммунистического, всё же он был слишком далёк от демократии, чтобы её можно было изображать, даже с «натяжками», как возвращение к национальной «норме». «Национально-освободительного» компонента в нашей антикоммунистической идеологии быть не могло.

Естественно, что не могло быть и сплочения антикоммунистической революционной идеологией подавляющего или даже простого большинства народа. В отличие от идеологий революций в Польше, Венгрии, Чехии, балтийских странах, охвативших всё общество (различия политических сил скорее касались методов освобождения от коммунизма и «возвращения в Европу»), наша революционная идеология августа 1991 г., как и октября 1917-го, была идеологией меньшинства. Это меньшинство было активным, более образованным, сосредоточенным в стратегически важнейших центрах и имеющим мощных союзников вне России, но только на самом пике революционного процесса ему удалось на время повести за собой большинство, добившись избрания Ельцина президентом. Да и тогда большинство голосовало не за «настоящую» власть — никто не подозревал, что Россия скоро станет «независимой» — и очень смутно представляло себе, что хочет Ельцин. (Что хотят Валенса, Гавел или Ландсбергис, понимали все, и все хотели того же.) Эти не бросавшиеся в то время в глаза отличия нашей демократической идеологии и её социального и культурного контекста от демократической идеологии других стран затем развиваются в громадные отличия сформировавшихся политических организмов.

Меньшинство «по определению» не может прийти к власти демократическим путём. Реальная власть досталась нашим демократам не на выборах, а в результате августовской революции и затем — безусловно противоречащих стремлениям большинства, свалившихся на него как снег на голову Беловежских соглашений, которые Ельцин даже пост фактум не решился легитимизировать каким-нибудь референдумом. Способ прихода к власти наших демократов, таким образом, ещё больше, чем их идеология, отличался от способа прихода к власти демократов в европейских странах и был не так уж далёк от того, каким пришли к власти в 1917 г. большевики, прогнавшие Временное правительство и Учредительное собрание.

Дальше отличия нашего политического развития от европейского процесса и его сходства с первым послеоктябрьским витком нашей исторической спирали становятся всё заметнее. Если, как это было в европейских странах, возглавившая революцию группировка опиралась на большинство общества и во всех наиболее важных своих действиях выполняла его волю, она может уйти от власти. Ничего страшного при этом ей не грозит. Пришедшему же к власти меньшинству не остаётся иного пути, кроме закрепления у власти и превращения её в «безальтернативную», а демократии — в «управляемую». За августовскими событиями у нас следуют Беловежские соглашения, затем — приватизация, кровавый разгон съезда народных депутатов, принятие на референдуме, подлоги которого очевидны и документы которого были уничтожены, авторитарной Конституции. Каждый из этих шагов означает укрепление власти августовских победителей и одновременно — сожжение ими за собой очередного «моста». После каждого из них наши «демократы» всё меньше могут уйти от власти, ибо такой уход всё неизбежней означает для них тюрьму, разорение, гибель. У победителей был только один путь — вперёд, ко всё большему контролю своей власти над обществом.

Любая революция, даже сплотившая в едином порыве всё общество, всё равно через какое-то время вызывает реакцию. Люди устают от шума и энтузиазма, от вождей, может быть, прекрасных в революционной ситуации, но оказывающихся плохими руководителями в «мирное время», требующее иных навыков и иной психологии. Они начинают понимать, что их ожидания были слишком радужными и что даже в коммунистическом режиме было кое-что хорошее, что выбросили «сгоряча». Поэтому во всех европейских посткоммунистических странах через некоторое время партии, возглавлявшие революции, терпят поражение на выборах, и к власти приходят оппозиционные группировки, также поддерживающие основные цели революции, но противопоставляющие свою «умеренность» радикализму демократов и объединяющие скорее старую элиту. И именно эта первая ротация власти окончательно превращает власть демократов во власть демократии.

Реакция происходит и у нас. Но «европейская» форма реакции — уход «демократов» и победа оппозиции — у нас была исключена изначально, самим способом прихода демократов к власти. В режиме же «безальтернативной» власти реакция принимает принципиально иную форму и работает не на демократию, а на усиление антидемократических черт государства и общества. Так было на первом витке нашей спирали, при переходе власти к Сталину, правление которого было не только продолжением ленинского, но и реакцией на революцию, вернувшей многие черты, символы и «дух» дореволюционного режима. В «смягчённом» виде то же самое происходит и на втором витке спирали. По совершенно разным причинам, но и верхи, и низы общества, и те, кто потерял от революции, и те, кто приобрёл, у нас стремятся отойти от «духа 1991 года». Те, кто потерял — потому, что революция ничего, кроме страданий и обнищания, им не принесла. Те, кто приобрёл, наоборот, — потому, что она уже сделала своё дело, дала им всё, что могла дать, и теперь им нужно закрепить её «завоевания». И как и в сталинское время, установившийся в результате революции режим начинает всё более опираться на русскую авторитарную традицию (при Сталине — самодержавную, при позднем Ельцине и Путине — и самодержавную, и советскую).

Сейчас на нашем российском «революционном календаре» 1927-й — десятый год после революции. Это — год, когда режим уже прошёл через испытание перехода власти от революционного лидера к его преемнику, ставящему перед собой задачи ликвидации остатков революционного хаоса и установления жёсткой вертикали власти и её полного контроля над обществом. Год, когда люди типа Проханова или Дудина начинают видеть что-то родное в облике этого преемника, который смог вернуть порядок значительно лучше, чем путчисты ГКЧП с их «дрожащими руками», как в своё время что-то родное — не то от Петра I, не то от Ивана Грозного, — с изумлением начинали видеть в Сталине многие русские контрреволюционеры-монархи- сты. Год, когда власть не только утвердилась как «безальтернативная», но эта безальтернативность уже всеми осознаётся. Когда народ начинает воспринимать власть не как «новую», революционную, а просто как власть, «объективную данность». Когда реальных противников у власти уже не осталось — действительно опасные «оппозиции» разгромлены, а от коммунистов для теперешней власти опасности не больше, чем для большевистской от православной церкви. Год всё усиливающихся конформизма и сервиль- ности, когда каждый руководитель, занявший какой-либо пост, клянётся в верности главе государства и его курсу. Год, когда начался массовый выпуск скульптурных бюстов вождя и маек с его изображением. И это ещё далеко не конец. За 1927-м должен последовать и 1937-й. Особенно страшным он не будет (на втором витке всё мягче и «мельче»), но движение по пути всё большей «безальтерна- тивности» и «управляемости» явно ещё не завершилось, и шпионов вокруг становится что-то всё больше и больше. В нашей августовской революции было то, что отличало её от других антикоммунистических революций и сближало с русской революцией 1917 г. Соответственно, и организм, который из неё вырос, не похож на европейские и во многом всё более напоминает советский. Но раз так, значит, эти сходства будут сохраняться и в его дальнейшей судьбе. Безальтернативный режим, как все режимы такого рода, будет стремиться ко всё большему контролю над обществом и всё большей неподвижности. Публичная политическая жизнь может вообще замереть, и политика — полностью свестись к подковёрным кремлёвским интригам вокруг «доступа к телу». А дальше режим неизбежно будет погружаться в маразм и спячку. Но общество всё равно будет развиваться, как оно развивалось и в советские годы. И где-то траектория маразмирования режима и развития общества пересекутся, как они пересеклись при Горбачёве. Но в XXI веке всё будет развиваться быстрее, чем в XX, и наш «девяносто первый» наступит значительно раньше, чем через 63 года.

<< |
Источник: Фурман Д. Е.. Наши десять лет : Политический процесс в России с 1991 по 2001 год : Сб. статей. — М.; СПб.: Летний сад. — 446 с.. 2001

Еще по теме АВГУСТА ДИКИЕ ПЛОДЫ:

  1. § 121. Плодоприносящие вещи и плоды
  2. 9. Плоды
  3. 9.5. Право на плоды и доходы
  4. 1. Добросовестный владелец приобретает плоды в собственность
  5. 11. 4. Подлежат ли возвращению так называемые гражданские плоды?
  6. Плоды коррупции
  7. Первые плоды эксперимента
  8. ПОЖНИТЕ ПЛОДЫ НОВЫХ НАЧИНАНИЙ
  9. ГЛАВА2 ПЛОДЫ «ПОПРАННОЙ» КОЛЛЕГИАЛЬНОСТИ
  10. С. Условия освобождения от обязанности возвращать плоды
  11. ИСТОЧНИКИ К ГЛАВЕ «ПЛОДЫ "ПОПРАННОЙ" КОЛЛЕГИАЛЬНОСТИ»
  12. ПЛАН МАРШАЛЛА Стратегия, которая принесла плоды Дэвид У. Эллвуд
  13. ОПРАВДАНИЕ АВГУСТА
  14. В. Критический очерк отношения новых законодательств к вопросу о правах добросовестного владельца на плоды
  15. В августе 2008-го
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социология политики - Сравнительная политология -