<<
>>

ПРОПАСТЬ

Итак, левые эсеры покинули СНК, но остались во ВЦИК, коллегиях наркоматов, других учреждениях. Однако к лету 1918 г. антибрестский вал снова стал угрожающе царастать; на этот раз он был обусловлен порочной, по их мнению, продовольственной политикой большевиков.

С небывалой горячностью левые эсеры выступили против декретов «О продовольственной диктатуре» и «О комитетах бедноты».

Во-первых, как «чистые демократы» они были «против продовольственной диктатуры, как против диктатуры вообще». Во-вторых, идее централизации продовольственного дела, пронизывающей декрет о продовольственной диктатуре, они противопоставляли идею децентрализации, предлагая передать осуществление продовольственной политики в руки местных Советов. В-третьих, в декрете о продовольственной диктатуре говорилось не только о «деревенской буржуазии», о «кулаках», но и о «держателях хлеба» вообще. Это (и не без оснований) смутило левых эсеров. В.А. Карелин спрашивал: «Что... обозначает то чрезвычайно расплывчатое понятие: крестьянская

361

буржуазия, кулаки, люди, имеющие в деревне излишек хлеба, которое выставлено в этом проекте декрета? Само собой разумеется, что беспощадная борьба с теми, кто задерживает у себя излишки, должна быть; борьба с этим злом и составляет прямую обязанность советской власти. Но нужно определить эту категорию... Нужно понять, что сейчас в деревне имеются элементы чисто трудовые, крестьянские, которые могут преследовать кулацкие элементы, и эти трудовые элементы могут быть оплотом в борьбе с кулаками...».

Левые эсеры были за борьбу с кулаком, но опасались, что удар придется по мелкому и среднему крестьянину, поскольку декрет обязывал каждого «владельца хлеба» сдать его и объявлял «всех, имеющих излишек хлеба и не вывозящих его на ссыпные пункты... врагами народа». Левые эсеры, проводившие линию водораздела между эксплуататорами и эксплуатируемыми по источнику дохода, были не готовы, в отличие от большевиков, к признанию иной, «превращенной» формы эксплуатации «трудовым крестьянином» голодного рабочего.

Отношение левых эсеров к «комитетам бедноты» закономерно вытекало из их теории классов, не признающей за деревенской беднотой классово-категориального значения.

Противопоставление деревенской бедноты всем другим слоям деревни, «трудовому крестьянству» им казалось бессмысленным и даже кощунственным. Не предполагая в деревенской бедноте созидательного начала, они называли комбеды не иначе как «комитетами лодырей».

Когда левые эсеры, близко стоявшие к российскому мужику, спрашивали, где взять такой градусник, который позволил бы различать кулака и середняка, большевики отмахивались, поскольку теоретически ответ казался очевидным. Однако первые же походы продотрядов в деревню вызвали в ней, как и предсказывали левые эсеры, «поножовщину», разрушили выборную, подлинно советскую власть, заставили среднее и мелкое крестьянство отшатнуться от большевиков. Уже на VIII съезде РКП (б) Ленин вынужден был признать, что «сплошь и рядом по неопытности советских работников, по трудности вопроса, удары, которые предназначались для кулаков, падали на среднее крестьянство», но ему нелегко было объяснить, в чем состоялась «трудность», казалось бы, столь очевидного вопроса.

В то же время небесспорна и трактовка, из которой исходили левые эсеры. Им думалось, что линия большевиков обусловлена вынужденной ориентацией на Германию. Всю совокупность факторов, толкнувших большевиков весной—летом 1918 г. на отчаянные и крайне непопулярные меры, левоэсеровские теоретики сводили к германскому колену, поставленному на грудь революционной России. «Мирбах не позволит!» — эту очень характерную реплику, раздавшуюся со скамей левой оппозиции, зафиксировал стенограф во время выступления Ленина на V съезде Советов.

362

Отнюдь не способствовало сближению между былыми партнерами по правительственной коалиции исключение из Советов партий социалистов-революционеров и меньшевиков, состоявшееся 14 июня 1918 г. Если большевикам казалась противоестественной сама мысль о том, что в Советы входят антисоветские партии, то левые эсеры стояли на точке зрения демократизма и справедливо полагали, что, во-первых, нет оснований «устанавливать участие партий в контрреволюционных попытках как партий», а, во-вторых, «ставить вопрос (об исключении) до съезда Советов формально недопустимо, так как представители эсеров и меньшевиков (во ВЦИК) делегированы от съезда, и их исключение может быть решено только съездом».

Разумеется, решение ВЦИК от 14 июня, принятое голосами большевиков, невзирая на протесты левых эсеров, было должным образом воспринято последними.

Они почувствовали, что и над ними занесен дамоклов меч. Развязка стремительно приближалась, однако никто не знал, как она близка.

МЯТЕЖ?

Еще весной 1918 г. в Москве состоялось представительное совещание левоэсеровских верхов, на котором было принято решение о возвращении к тактике индивидуального террора — старому, хотя и не вполне надежному оружию партии социалистов-революционеров. Помимо прочих планировалось даже покушение на кайзера Вильгельма II, для обсуждения чего с немецкими «спартаковцами» Г.Я. Смо-лянский, видный левый эсер и секретарь ВЦИК, совершил нелегальную поездку в Берлин. Тем временем развернулась широкая партизанская борьба против германской оккупационной армии на Украине, и левоэсеровские боевики погрузились в нее с головой.

Однако, по мере нарастания противоречий между ПЛСР и РКП (б), в верхах первой все более крепло убеждение в необходимости «центрального террора». 24 июня ЦК партии принял решение, в котором говорилось, что он «считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма... Что касается формы осуществления настоящей линии поведения в первый момент, то постановлено, что осуществление террора должно произойти по сигналу из Москвы. Сигналом таким может быть и террористический акт...»

Фактически речь шла о покушении на командующего германской оккупационной армией на Украине генерала-фельдмаршала Эйхгорна и немецкого посланника графа Мирбаха. Они должны были быть казнены именно в такой последовательности, но обстоятельства поменяли их местами, так что Мирбах пал первым.

Этим же решением ЦК выделил две группы: одну (Спиридонова, Голубовский, Майоров) — «для учета и распределения всех партийных

363

сил при проведении этого плана», другую (Камков, Трутовский, Карелин) — с поручением «выработать лозунги нашей тактики и очередной политики и поместить статьи в центральном органе партии». Однако обе группы демонстрировали озадачивавшую пассивность.

В чем же дело? Во-первых, приближался III съезд ПЛСР, и элементарная партийная лояльность побуждала не спешить с тем, чтобы получить санкцию на принципиальный теракт высшего партийного органа. Во-вторых, покушение на Мирбаха с технической стороны не представляло никаких трудностей: имелись взрывчатка, оружие, не было недостатка в исполнителях (треть коллегии ВЧК и примерно такую же часть ее отрядов составляли левые эсеры). В-третьих, еще крепки были нити, связывавшие большевиков и левых эсеров: совсем немного воды утекло с тех пор, как велись разговоры о слиянии двух партий социального переворота. Общее подполье в июле 1917-го, сотрудничество в ВРК в октябре, совместная работа во ВЦИК второго и третьего созывов, дружная работа в СНК (декабрь—март) — это и многое другое формировало устойчивую политическую и личную близость, которую нелегко было рвать. Знаменательно, что позднее, из своего кремлевского заточения Спиридонова писала делегатам IV съезда ПЛСР (октябрь 1918 г.): «Но не забывайте все же никогда, товарищи, и в агитации, и в борьбе с большевиками ни того, что они уже сделали великое дело, что за границей весь мир поднимается под их флагами; ни того, что у нас и большевиков общие враги и общие друзья». И горестно добавляла: «В этом главный трагизм и трудность положения нашей партии».

III съезд ПЛСР (28 июня—1 июля 1918г.), засвидетельствовав быстрый рост партийных рядов (были представлены 85 тыс. членов партии, однако, по подсчетам мандатной комиссии, всего их было не менее 300 тыс.), прошел под знаком острой конфронтации с РКП (б), переживавшей кризис. Настроение делегатов, возможно, наиболее отчетливо выразил партийный функционер Е.И. Степанов, заявивший, что в настоящий момент соглашение с большевиками неприемлемо. В резолюции по текущему моменту политика РКП (б) подверглась резкой критике: «Повышенная централизация, увенчивающая систему бюрократических органов диктатурой, применение реквизиционных отрядов, действующих вне контроля и руководства местных Советов, культивирование комитетов бедноты...

все эти меры создают поход на Советы крестьянских депутатов, дезорганизуют рабочие Советы, вносят путаницу классовых отношений в деревне, создавая гибельный фронт города и деревни». В заключительном слове Камков призвал «вновь поднять революционное восстание... для восстановления попранных завоеваний революции. В этой борьбе мы, левые эсеры, сыграем главную и решающую роль. Мировая революция придет путем нашего восстания против германского империализма».

364

Съезд дал директиву ЦК «всемерно способствовать расторжению Брестского договора, не предрешая ни одной формы такого расторжения». Был избран новый ЦК, состав которого сократился за счет группы «умеренных» (Биценко, Иванов-Разумник, Колегаев, Левин, Самохвалов, Шишко). Позиции «крайних» усилились за счет Спиридоновой, взгляды которой со времен II партсъезда круто изменились.

Близился V Всероссийский съезд Советов (он состоялся 4—10 июля 1918 г. в Москве), на который левые эсеры возлагали большие надежды. Они получили на нем свыше 30 % мандатов (на IV — 20 %), увеличив, таким образом, свое представительство наполовину. Как свидетельствовал очевидец, предполагалось, что «правительство и его партия под натиском революционного настроения трудящихся, идущих за партией левых эсеров, вынуждены будут изменить свою политику...» С таким твердым убеждением закончился III съезд партии и был встречен V съезд Советов. Но уже после первого его заседания, 4 июля, стало ясно, что правительство не только не думало переменить направление своей политики, но и не склонно было даже подвергать его элементарной критике. Тогда ЦК решился выполнить приказание партийного съезда.

6 июля Мирбах был убит Я.Г. Блюмкиным, который, по иронии судьбы, занимался по линии ВЧК вопросами безопасности германского посольства. Вопреки мнению официальной советской историографии, в этом акте и последовавших за ним событиях, если судить по намерениям левых эсеров, не было ничего ни антисоветского, ни мятежного. Замысел состоял в том, чтобы покушением на Мирбаха «апеллировать к солидарности германского пролетариата, чтобы совершить реальное предостережение и угрозу мировому империализму, стремящемуся задушить русскую революцию, чтобы поставить правительство перед свершившимся фактом разрыва Брестского договора, добиться от него долгожданной объединенности и непримиримости в борьбе за международную революцию».

Однако левые эсеры не предусмотрели, что Германия не будет спешить разорвать Брестский договор и им придется арестовывать Дзержинского и других большевиков, дабы не быть арестованными самим; они не предвидели, что Прошьян пойдет много дальше заранее условленного и, захватив на время телеграф, разошлет по России циркуляр, объявлявший левых эсеров властью...

Но, самое главное, они не предусмотрели (за что Спиридонова готова была себя «четвертовать») реакцию большевиков, на стороне которых в этот день была бесспорная историческая правота. Как государственные люди, большевики, встретившись с нарушением воли съезда Советов, грозившим прервать так дорого давшуюся им мирную передышку, обнаружили решительность и последовательность. Они арестовали всю левоэсеровскую фракцию V съезда (он заседал в Боль

365

шом театре) и утром 7 июля разгромили отряд Попова, где укрывалась большая часть ЦК ПЛСР.

В два дня мощная и все набирающая силу советская партия превратилась в конгломерат групп и группок, тянувших в разные стороны, дезориентированных в политическом пространстве и лишенных единого руководства.

Первой раскололась левоэсеровская фракция V съезда Советов, которой большевики не позволили участвовать в его работе. Одна часть поддержала свой ЦК, другая решительно перешла на сторону победителей, третья, осудив акт над Мирбахом, дистанцировалась от ЦК, назвав себя «фракцией независимых левых социалистов-революционеров».

Акция 6 июля 1918 г., как гром с ясного неба, поразила низы партии. Многие организации поспешили отмежеваться от собственного центра. Распустил партийную организацию Тульский обком ПЛСР. Осудил «участие левых эсеров в московских событиях» Саратовский комитет. Уходили из партии многие левоэсеровские фракции в местных Советах, во ВЦИК поступали пачки телеграмм с соответствующими заверениями. Этому способствовала и тактика большевиков, которые объявили, что в Советах останутся лишь те левые эсеры, которые «подадут заявления о своей несолидарности с ЦК».

Как следствие, левые эсеры были исключены из состава Московского, Новгородского, Пермского, Орловского, Витебского и других Советов. К осени левые эсеры числились только в 31 уездном Совете, а на VI Всероссийском съезде Советов (6—9 ноября 1918 г.) им принадлежал лишь один мандат из ста (по сравнению с 30 % на предыдущем съезде).

Что хуже всего, раскол ПЛСР стал оформляться организационно. Уже 21 июля представители 18 левоэсеровских организаций (в основном Поволжья и Центрально-Черноземной области), собравшись на конференцию в Саратове, признали необходимость создания новой партии. Конференция решила созвать съезд всех бывших левых эсеров. Съезд собрался 25 сентября 1918 г. в Москве, на нем была учреждена партия «революционных коммунистов», ее возглавили A.M. Устинов, А.А. Биценко, А.Л. Колегаев и др.

28 июля группа левых эсеров Пресненского района Москвы покинула городскую партконференцию в знак протеста против акции 6 июля. Консолидировавшись вокруг газеты «Знамя трудовой коммуны», эта группа заявила о готовности создать новую партию, «окончательно и бесповоротно» порывающую с ПЛСР. 21—24 сентября состоялась конференция, объявившая себя учредительным съездом партии «народников-коммунистов» (лидеры — Г.Д. Закс, Л.Оборин и др.).

А что же левые эсеры? На 1-м Совете ПЛСР (август 1918 г.) по-прежнему ставились задачи срыва Брестского мира, децентрализации продовольственного дела, ликвидации комбедов. Временное

366

исполнительное бюро санкционировало уход партии в подполье. На IV съезде ПЛСР (2—7 октября) ответ за июльскую катастрофу пришлось держать Камкову, Карелину и Прошьяну. Теперь лишь иронию вызвал тезис Камкова: когда придет мировая революция, то «не большевики, а левые эсеры будут иметь шансы на успех и победу». Так, Г. Лесновский заметил: «Я бы рассказал сказку про революционера и ребенка. Революционер перед взрывом, который он решил совершить, обдумывает все, подготавливает, рассчитывает каждую мелочь, прежде чем взорвать. Ребенок же в страшном нетерпении сделать поскорее садится и топает ножкой».

Тем не менее в острой полемике победили сторонники активной линии. Съезд выступил против продовольственной политики большевиков, за упразднение СНК и передачу его функций ВЦИК, он впервые официально поддержал концепцию так называемой «синдикально-кооперативной федерации». 2-й Совет ПЛСР (декабрь

1918 г.) обрушился на аграрную политику большевиков, обвиняя их в «искусственном насаждении... советских хозяйств», которое ведет «к созданию нового класса советских батраков и государственно-оброчных крестьян, к образованию в деревне привилегированных слоев, живущих за счет трудового крестьянства». В резолюциях, принятых на 2-м Совете, выдвигались требования упразднения ЧК и ревкомов, передачи управления всем народным хозяйством профессиональным союзам, отказа от репрессивных мер при проведении продовольственной политики.

УХОД

Зимой 1919 г. в Москве были арестованы многие руководители ПЛСР. В марте ЧК, ставшая едва ли не основным инструментом межпартийных отношений, арестовала 35 левоэсеровских активистов, обнарухсила подпольную типографию, где печаталась партийная пресса. Подобные акции чекистов имели также место в Пскове, Туле, Казани, Брянске, Орле, Гомеле, Астрахани и др. Всего в первой половине

1919 г. было раскрыто 45 нелегальных левоэсеровских организаций. Деятельность левых эсеров не раз становилась предметом обсуждения в городских, губернских комитетах РКП (б). Этот вопрос рассматривался также ЦК РКП (б). Так, он фигурировал в повестке дня пленумов 16 марта и 26 сентября, объединенных заседаний Политбюро и Оргбюро-— 13 августа и 18 сентября 1919г.

Летом 1919 г. ЦК ПЛСР большинством голосов принял тезисы, в которых отвергались методы вооруженной борьбы с советской властью. В октябре 1919 г. большинство ЦК распространило по левоэсеровским организациям циркулярное письмо, призывавшее к объединению на почве отказа от вооруженной борьбы. Однако «активистское» крыло партии, не желая отказываться от своей тактики, провело в ноябре

367

1919 г. конференцию, на которой этот призыв был отвергнут. В то время как «активисты» остановили свой выбор на критике оружием, «легалисты» предпочли оружие критики. Так уж сложилась судьба этой партии, что ей некогда было предаваться теоретическим дискуссиям. Будучи с первых своих шагов вовлечена в водоворот гигантских событий, ПЛСР не успевала осмыслить самое себя. Теперь, вынужденные смыкать свои поредевшие ряды, левые эсеры должны были оглянуться на свои программные знамена.

Начиная с первых двух номеров журнала «Знамя» — центрального органа партии (весна 1919 г.; всего вышло 11 номеров), нет ни одного, в котором не помещались бы материалы «к выработке партийной программы». Рассматривая программное творчество левоэсеровских теоретиков, необходимо обратить внимание на два обстоятельства. Во-первых, на присущий левоэсеровским конструкциям утопизм. Субъективизм народников левые эсеры возвели в абсолют. «Уже наступило время провозгласить лозунги нового утопизма вместо кончающего свой век трезвого реализма»,— писал левоэсеровский автор, скрывшийся за псевдонимом «Непримиримый». Этот же взгляд разделял бывший нарком юстиции И.З. Штейнберг, полагавший, что «теории социализма надо во многом вернуться к так называемому утопическому социализму с его глубокими источниками нравственного пафоса и большой силой синтеза в разработке самого идеала, чуждому так называемому научному социализму». Понятно, что такого рода подход позволял скорее создать секту, нежели консолидировать политическую партию.

Во-вторых, левые эсеры ощущали потребность преодолеть замкнутую систему отражений, когда, с одной стороны, их теоретическая мысль натыкалась на программу марксистов, с другой — на программу социалистов-революционеров. Отсюда заимствования и — как следствие — эклектика. У меньшевиков бралась идея об автоматическом крахе капитализма и конфликте между метрополиями и колониями как основном антагонизме эпохи, откуда выводилось, что движущая сила мировой революции — «пятое сословие», т.е. «униженное и ограбленное» крестьянство Востока. У большевиков занималась концепция об отмирании государства, что понималось левыми эсерами не как дело отдаленного будущего, но как проблема текущего момента. У анархистов — концепция децентрализации, очень напоминающая бакунинскую «федерацию коммун».

Рассмотрим, например, упомянутую выше схему «синдикально-ко-оперативной федерации». Впервые ее подробно обосновал О.Л. Чижиков. На страницах двух номеров журнала «Знамя» (1919) он опубликовал большую статью «Организация и управление народным хозяйством», где предлагалось профсоюзам и кооперативам взять управление, организацию, производство и распределение в свои руки. Выглядело это следующим образом: «Всю индустрию и транспорт берет

368

в управление Всероссийский Совет Профессиональных Союзов, избранный от всех синдикальных федераций этой области народного хозяйства^.. Во главе пролетарских и крестьянских организаций стоит Высший Производственный Совет, избранный на пропорциональных началах...» Что касается распределения, то «рабочий класс организован в рабочую, крестьянство — в крестьянскую потребительскую кооперацию, все остальное население — в общегражданскую. Все эти ветви кооперации имеют свои центры; возглавляются они Высшим Советом Кооперации». И, наконец, «Высшим хозяйственным органом... является Всероссийский Синдикально-Кооперативный Совет, избранный на паритетных началах от производственных и потребительно-распре-делительных ассоциаций».

Понятно, что «синдикальио-кооперативиая федерация» не оставляла места для диктатуры пролетариата и была направлена прямо против нее. Да и сами левые эсеры не скрывали этого. Так, В.Е. Тру-товский заявлял, что «мы сторонники двучленной формулы федерации производителей и потребителей (без государства)». Этой абстрактной и безжизненной схеме не откажешь в известной логичности. Но можно ли было этим программным пунктом увлечь массы?

На декабрьской (1920) конференции ПЛСР были приняты «Тезисы о государстве» И.З. Штейнберга с характерным подзаголовком — «С точки зрения свободы человека, а не одних только экономических потребностей». Штейнберг предложил «комбинированный строй Советов и Союзов», признавая все же, что «этот строй является государственным». Он пояснил значение распространенного левоэсеровского лозунга «опорожнения Советов от хозяйственных функций»: «Цель этой радикальной меры не в устранении государственного начала в социализме..., а в раздроблении единого политико-экономического кулака власти». В то же время он выступил против лозунга «Вся власть Советам», ибо это означало бы восстановление «государственного кулака в новой форме». Выход ему виделся в созданий «двух равновеликих пирамид», в «двухпалатной системе взаимоограничивающих органов». И здесь можно повторить: не исключено, что это неплохо придумано, но ведь не для российского же мужика!

Большинство ЦК ПЛСР (май 1920 г.) не только установило недопустимость вооруженной борьбы с советской властью, но и указало на необходимость активного участия в жизни Советов. Резолюции содержали призыв бороться с контрреволюцией, поддерживать Красную Армию, участвовать в социальном строительстве и преодолении разрухи. Это свидетельствовало о повороте в сторону сближения с большевиками. Не в последнюю очередь этот поворот был обусловлен польской интервенцией, вызвавшей патриотический подъем крестьянства.

Однако часть ЦК заявила о неподчинении большинству и образовала самостоятельный центр, послав директивы на места об

369

организационном размежевании. 12 июля 1920 г., когда «активисты» (не подчинившаяся большинству часть ЦК) образовали «Комитет Центральной области», большинство ЦК отмежевалось от «Комитета» и его печатных выступлений. Принципиальные расхождения в ЦК ПЛСР делали невозможным его функционирование, поэтому большинство конституировалось в Центральное организационное бюро (ЦОБ), ближайшей задачей которого ставился созыв партийного совещания. В платформе ЦОБ говорилось об отражении контрреволюции, поддержке усилий Красной Армии, участии в жизни Советов; в ней также содержались требования создания «свободных профсоюзов», «органического слияния» промышленности и сельского хозяйства, «перехода от бюрократической национализации к творческой социализации».

12—18 декабря 1920 г. состоялось Всероссийское совещание ПЛСР, на котором присутствовали 30 делегатов с решающим голосом, 8 — с совещательным. Были обсуждены и приняты тезисы О.Л. Чижикова по экономической программе и И.З. Штейнберга о государстве; их принятие означало закрепление левых эсеров на анархо-синдикалистских позициях. На совещании было принято также решение об объединении партии левых эсеров с украинской партией «левых социалистов-революционеров объединенных (синдикалистов и интернационалистов)». После объединения собственно левоэсеровская часть нового политического образования получила название «партии левых социалистов-революционеров объединенных (синдикалистов и интернационалистов)». Произошли изменения в персональном составе ЦОБ: вместо С.Ф. Рыбина и Я.М. Фишмана появились А.В. Волков и И. Алексеев; И.З. Штейнберг, И.Ю. Баккал, О.Л. Чижиков были оставлены на своих постах.

В декабре 1920 г. И.З. Штейнберг выступил на VIII съезде Советов с «Декларацией партии левых соц.-рев.». В «Декларации» перечислялись положения, только что принятые Всероссийским совещанием ПЛСР. В начале 1921 — конце 1922 г. в ПЛСР наблюдается распад организационных структур, разгул анархо-синдикалистской фразы в теоретических построениях.

В мае 1921 г. на IV Всероссийском съезде профсоюзов была создана объединенная фракция левого народничества. В нее вошли представители левых эсеров, эсеров-максималистов, эсеровского меньшинства. Фракция выступила с заявлением, в котором обвиняла большевиков в «уступках капитализму, вытекающих... из хозяйственной слабости, обусловленной экономической политикой правящей партии». В заявлении утверждалось, что нэп «знаменует собой начало поражения социалистической революции...».

4—6 сентября 1921 г. состоялось второе Всероссийское совещание ПЛСР, которое подтвердило резолюции, принятые на декабрьском Всероссийском совещании 1920 г. По отношению к нэпу совещание заняло противоречивую позицию: одобряя переход от продразверстки к прод

370

налогу, оно в то же время видело в нем поражение социалистической революции и, опасаясь централизованного проведения его в жизнь, возлагало надежды на децентрализацию.

5—7 июня 1922 г. состоялась III (и последняя) Всероссийская конференция левых эсеров, на которой присутствовали 23 делегата. В резолюции «О международном и внутреннем положении» было закреплено представление о нэпе как о пути, «переводящем Советскую Россию на путь буржуазно-собственнического развития». В резолюции «Экономическая политика и ближайшие перспективы» выдвигались следующие требования: сократить промышленное производство и соответственно кредитование трестов, направить инвестиции в сельское хозяйство, от натурального перейти к взиманию денежного налога, восстановить социализацию земли; особое внимание обратить на нужды кустарей, их кооперацию, оказывать содействие кооперативным организациям в передаче им фабрик, заводов и пр.; были повторены ставшие уже традиционными требования синдикализации производства, антиконцессионные лозунги.

К концу 1922 г. распад организационных структур ПЛСР стал неоспоримым фактом. Распался руководящий центр: одни члены ЦК ушли к большевикам, другие находились в ссылках и тюрьмах, третьи — в эмиграции. Осенью прекратилось издание журнала «Знамя». В декабре состоялись выборы в местные Советы, при этом все кандидаты, кроме большевистских, находились в заведомо проигрышном положении. Неудивительно поэтому, что, например, в Моссовет левым эсерам не удалось провести ни одного своего кандидата. Это было самым красноречивым свидетельством политического краха партии.

Россия, полуживая от нескончаемой войны, террора, тифа и голода, смертельно устала от политики. Она смирилась с диктатурой большевиков, которую те предпочитали именовать «диктатурой пролетариата». Доведенный до крайности народ по поговорке, сложившейся еще во времена Великой французской революции, был «согласен на любой режим, при котором едят», а нэп предоставлял эту возможность. В этих условиях ПЛСР была обречена на исчезновение. Пасынки революции, левые эсеры ушли в небытие, оставив по себе сожаления и романтические воспоминания.

<< | >>
Источник: Н.Г. Думова, Н.Д. Ерофеев, СВ. Тютюкин и др. История политических партий России: Учеб. Для студентов вузов, обучающихся по спец. «История».— М.: Высш. шк.— 447 с.. 1994

Еще по теме ПРОПАСТЬ:

  1. MAZEL TOV
  2. ПРОПАСТЬ
  3. ГЛАВА 3. ПОДВИЖНИКИ СРЕДИ  НАС. ВЕРБАЛЬНАЯ МИФОЛОГИЗАЦИЯ ЛИЧНОСТИ (ВМЛ)
  4. Релятивизм в буржуазной экономической науке. Интерпретация марксизма в духе релятивизма
  5. MAZEL TOV
  6. СИРАРЕНЫ
  7. 1. ЛИТЕРАТУРА (ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ, ЭТАПЫ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ)
  8. 12. НА КРАЮ ПРОПАСТИ
  9. ИЗУЧЕНИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОГО УТОПИЧЕСКОГО СОЦИАЛИЗМА В СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ (1917—1963)
  10. РАЗЛОЖЕНИЕ
  11. § 1. Политическая субъектность
  12. Глава 15 СИСТЕМНОСТЬ И СИСТЕМАТИЗАЦИЯ
  13. Утилитаризм — основа двоевластия.
  14. НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ В ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  15. Анализ исторических политических текстов. Анализ российских текстов XIX в.
  16. 19.2.3.4. Коммунистическая идеология
  17. БРЮНО ЛАТУР ОБ ИНТЕРОБЪЕКТИВНОСТИ
  18. Изменения в структуре социального агрегата
  19. КОНЕЦ «ПРАВЛЕНИЯ» Н.С. ХРУЩЕВА. , ТОТАЛИТАРИЗМ ВЫЖИВАЕТ.