<<
>>

Манихейство и двоевластие.

Анализ советского опыта жизненно важен, в частности, в связи с тем, что современный постсоветский этап выступает в определенном смысле как его противоположность (в России это обычное явление, когда новые этапы и периоды выступают как противостоящие предшествующему).
Советский опыт важен для понимания динамики Российского общества в целом, так как в нем были доведены до крайности определенные тенденции, которые сложились в предшествующей истории. Советский опыт показывает, что высокий уровень дезорганизации может толкнуть общество к массовому насилию как средству ее подавления. Насилие, его масштабы, направленность были инструментом попыток так организовать общество, чтобы снизить разрушительный уровень дезорганизации. Насилие, которое процветало в советский период, обладало рядом черт, заставляющих искать какую-то его специфическую причину, понять духовную атмосферу его функционирования и даже господства в обществе. Обращают на себя внимание некоторые черты этого явления, которые отличают его от насилия в других странах. — Массовый государственный террор был потенциально направлен не на ту или иную группу (политическую, этническую), но потенциально на каждого человека без исключения. Связь выбора жертв террора с социокультурными группами, к которым они принадлежали, существовала, но носила вторичный характер, — такая основа выбора с точки зрения террористического государства решала важные, но тем не менее второстепенные задачи. — Противоречие между отсутствием реальной вины жертвы (по критериям здравого смысла, не говоря уже о критериях права и законности) и попыткой сформировать по некоторому сценарию иллюзорную, подчас фантастически неправдоподобную “вину”. — Распространение веры, что насилие — повседневный достаточный эффективный метод решения хозяйственных и политических проблем. — Господство представлений, что виновны все (“мир лежит во зле”).
В обществе не возникал вопрос — почему в стране так много “вредителей”, “предателей” и т.д. Теряло смысл представление об “ошибках” карательных органов. Реальное существование этих явлений могло иметь место лишь на основе массового распространения специфических представлений об обществе, ценности человеческой жизни, функции власти. Глубокий и массовый советский террор не мог быть результатом веры немногих (идеологов, доктринеров), но лишь результатом специфики сложившейся народной культуры, ее динамики, динамики массового сознания, представлений, тех ответов на вызовы истории, которые даются на основе этих представлений. Эти особенности не могли не быть каким-то образом связаны с господствующим в обществе мировоззрением. Российская специфика массового террора, как и его масштабы, вряд ли могли иметь место там, где люди разделяли известные заповеди христианства о прощении врагов, о любви к ближнему, об индивидуальной вине, которая должна была быть доказана в судебном заседании на основе законности, на основе диалога по поводу права. Анализ показывает, что массовая народная культура в России была под сильным влиянием манихейства, оказавшего большее влияние на человечество, чем какая-либо другая религия. Россия — выражение манихейской цивилизации имперского типа10. Манихейство по самой своей сути несет представление неизбежности, фундаментальности конфликтов в обществе. Под манихейством следует понимать не только и не столько учение Мани, которое имело влияние на огромных пространствах на протяжении громадных промежутков времени, но прежде всего стремление абсолютизировать инверсию, отказ от взаимопроникновения полюсов оппозиций. У Мани эта концепция выразилась в интерпретации мира как дуализма двух субстанций- субъектов — зла и добра, света и тьмы. Эти субстанции находятся друг с другом в абсолютном антагонизме, в отношении взаи- моуничтожения. Не нужно большой проницательности, чтобы не заметить, что склонность интерпретировать мир через борьбу двух субстанций-субъектов и означает, что миру присущи два взаи- мопротивостоящих метафизических центра, два взаиморазрушаю- щих друг друга центра власти.
Это и есть модель двоевластия, которая несет в себе пафос космической борьбы центра-добра против центра-зла. Большевизм превратил эту концепцию в якобы научное официальное мировоззрение общества, провозгласившего классовую борьбу, войну с классовым врагом основой повседневного решения проблем, повседневной жизнедеятельности всех и каждого. Именно подобные воззрения были положены в основу советского общества, чья интеграция определялась в значительной степени верой в постоянную смертельную угрозу, идущую от власти мирового зла, его бесчисленных агентов. Однако суть манихейства в широком смысле есть некоторая логическая ступень мысли, где человек развил в себе способность противопоставлять друг другу полюса дуальных оппозиций. Эта архаичная схема на протяжении всего существования находит конкретные выражения в различных культурных и идеологических феноменах. Манихейство может выступать и как некоторая скрытая массовая подпочва культурных феноменов монотеистического типа. Влияние этого феномена в народной культуре страны исключительно велико109, откуда он проникает и в элитарные сферы, где, впрочем, формируется критика манихейства. Особенно важно, что манихейство проникает в революционные доктрины, в мировоззрение к тем, кто желает “поднять массы на освобождение”. Эти массы действительно пытались освободиться от государства и культуры, от всех центров государственной и духовной власти, включая и христианство с его монотеизмом. Революционная мифология в России сформировалась как попытка проникнуться манихейским сознанием, несущим представление о том, кто именно, т.е. какой народ, социальная группа, является живым воплощением зла и кто имен но является воплощением добра. Манихейство в его различных формах лежит в основе идеологического мифотворчества. Манихейство по своей сути является абсолютизацией конфликта, разрыва между элементами общества, одни из которых можно рассматривать как воплощение добра, а другие как воплощение зла. Российское общество складывалось как высококонфликтное на уровне повседневности.
Об этом говорит ряд важных явлений. а) После освобождения от власти Золотой орды Россия не смогла удержаться на пути развития диалога между исторически сложившимися в стране формами власти. Диалог не развивался между массой населения, сконцентрированной в локальных мирах, общинах, и аристократией и властью первого лица. Движение в этом направлении достаточно отчетливо видно в период царствования Ивана III и достигло своей высшей точки в период 50-х годов XVI в., когда правительство “Избранной Рады” во время малолетства Ивана IV пошло по пути реформ, направленных на выборное самоуправление на местах110. Однако страна не удержалась на этом пути. На смену реформам пришла опричнина. Вновь созданный инструмент террора служил не только для того, чтобы разрешать конфликты в пользу первого лица, но чтобы массовыми убийствами уничтожить саму возможность их возникновения. На переломном этапе истории страны государство присвоило себе право вторгаться в повседневную жизнь каждого сообщества, каждой личности. Таким образом царь отвечал на кризисы, которые в государстве, в обществе были неизбежны на этапе по сути приспособления государственности к условиям полной независимости. Возможность движения в этом направлении лежала в господстве в обществе культуры, идущей от статичных локальных сообществ с их безусловной властью целого, воплощенной как во власти соборного мира, так и батюшки, первого лица, в недостаточности опыта формирования диалогизации, ведущей к новым формам, качеству политической жизни. Причина лежала в том, что “массовое сознание ПРИЗНАВАЛО за властями право совать, грубо говоря, нос во все детали частной жизни. Не только свой дом россияне не считали своей крепостью, но и бороды не воспринимали как свое личное достояние. Не потому, что им было чуждо чувство собственного достоинства. Просто порог чувствительности в российской культурной традиции был, по сравнению с иными странами, заметно сдвинут в сторону расширения правомочий государства”111. Эта по сути тоталитарная традиция (А.Янов называет ее автократической) оказалась сильнее другой традиции, ведущей к разделению властей, к диалогу.
б) Однако подобные попытки власти не могли уничтожить конфликтов, но способствовали развитию их скрытого характера и одновременно опасной для общества роли государств в этих конфликтах. Исследования показывают глубокую конфликтность русской крестьянской общины, патриархальной семьи — этих массовых локальных сообществ: “Повсеместно царили дух несо- трудничества, огульное насилие и равнодушие...”112 Жизнь “изобиловала враждой, насилием, местью, завистью, страхом и руганью. Патриархальный двор скреплял общество, прибегая к наказанию для того, чтобы заставить крепостных подчиниться...”113 “Недоверие, подозрительность и социальный конфликт стали основными чертами и разрушительными моментами жизни крепостных, а насилие было обычным средством разрядки накапливавшейся напряженности”114. Исследователи констатируют "широко распространенное неповиновение, неподчинение власти, небрежение в работе, непокорность, лень и хулиганство”115. Важный вывод заключался в том, что “поддержание порядка, по сути, расходилось с необходимостью четкого выполнения производственных заданий”116. Внутри самих локальных сообществ крестьян имели место серьезные конфликты, эксплуатация, насилие и т.д. Между сообществами преобладали конфликты. “Патриархальный уклад не требовал существенного сотрудничества между главами дворов. Каждый старейшина преследовал собственные интересы в одиночку, воруя, клевеща, дерясь, когда это было необходимо или уместно. Это позволяет объяснить сильные трения между отдельными дворами...”117 Важны, однако, не сами эти конфликты, а их влияние на общество. В XIX в. насилие считалось приемлемой формой разрешения деревенских конфликтов во Франции, Германии, Англии. Власти в этих странах мирились с ним, т.е. не считали его существование опасным для себя, для государственности, для сложившихся порядков и рассматривали его скорее как элемент этих порядков. Однако в России дело обстояло иначе. Власть “не мирилась с насилием, так как оно сказывалось на эффективности хозяйственного поряд ка, а также несло в себе потенциал глубоких социальных беспорядков.
Эго означало, что рассматриваемое сообщество “не было саморегулирующейся общностью, и для ограничения насилия применялось насилие”118. Иначе говоря, в России власть чувствовала опасность в массовом насилии, органическое несоответствие насилия, свойственного крестьянскому поведению, своим властным функциям, в конечном итоге государственности как таковой. в) Высокая конфликтность сопровождала страну на протяжении всей новейшей истории. Значительный интерес в этой связи представляют тетради с записями Е. Киселевой (1916—1990), всю жизнь проведшей в одном из районов Луганской области. Автор статьи об этих записках пишет: «Конфликты привычно разрешаются с помощью непосредственного, без задержки, “нелицензиро- ванного” насилия. Физическое насилие в повседневной жизни не является необычным событием. Складывается впечатление, что участники конфликта испытывают удовольствие от борьбы, во всяком случае это — значимое средство снятия напряжения... Внутренний контроль над проявлением эмоций очень низок»119. Интересно, что при этом насилие является категорией, через которую люди осмысливают социальные институты. Например, суд понимается не как правовое пространство разрешения конфликта, а как место наказания. Тюрьма, лагерь, “зона” — значимые элементы повседневности, которые всегда незримо (или зримо) присутствуют. Попадая в сферу действия централизованных систем насилия, они стараются всеми силами избежать, уйти от явного столкновения с властями, обретая контроль над конфликтной ситуацией “домашними средствами”, в своем кругу, осуществляя немедленное физическое насилие120. Отсюда можно сделать вывод, что в принципе вся власть воспринимается как пространство насилия. “Жизнь в лагере и за пределами лагеря не слишком отличалась по степени насилия и агрессивности. Нет между ними демаркации”121. Массовость подобных представлений в России стимулировала Ленина, искавшего общий язык с большинством, соответствующим образом “творчески развивать марксизм”. В. Булдаков объяснял массовое насилие тем, что «в начале XX в. произошел не прорыв в будущее, а напротив — архаиза ция всей общественной структуры. ... Российская патерналистская система не знала устойчивого “дисциплинирующего насилия”... проснулись настоящие племенные инстинкты... Фактически происходит сакрализация самых архаичных форм человеческого естества»122. Существует громадный рассеянный в источниках материал, показывающий существование в стране на разных этапах массового насилия. Так, В. Шульгин писал, что в России «идут по всем направлениям непрерывные потоки взаимного злобствования... В добродушном русском народе разлито вместе с тем огромное количество злобы. Злоба эта — не оформленная, это не есть нечто, имеющее определенные контуры и границы. Эта злоба имеет свои причины, но нельзя сказать, чтобы она преследовала определенные “цели”. Просто — злобствование. Причем злоба сия крайне обманчива и коварна. Кажется, все хорошо, все рады, довольны и смеются. Не доверяйте этому. Через минуту произойдет “нечто”, невидимая богиня раздора бросит на стол пирующих свое яблоко... и пошла писать губерния. И все грызутся, запустив зубы в шерсть соседа, и рвут, рвут, рвут в клочья “братское” мясо. Почему, отчего? В сущности, сего никто не знает. ... Причина здесь, конечно, не в “причинах”, а в злости. Почему-то накапливаются под спудом эти ручейки злобы... и никто никогда не знает, где эта злость вырвется на поверхность и какую форму она примет»123. А. Вишневский обращает внимание на то, что в литературе конца XIX — начала XX в. много писалось о “бабьем бунте” в русской деревне. В связи с этим он пишет о том, что и “бабий бунт”, и непокорность детей, и умножающиеся семейные разделы — все говорило о падении веса вековых заповедей семейной жизни, об усиливающемся ее разладе. Разлад нарастал в деревне, в городе же он и подавно был неминуем, обозначился раньше и породил более развитые формы рефлексии124. Речь идет не о частностях, но о мощном всесокрушающем источнике дезорганизации, идущей из самого массового института, способного сокрушить общество и государство. Очевидно, что все последующие события, получившие название “трех революций”, шли из глубин массовой повседневной жизни. Политики лишь пытались оседлать этот процесс, придать ему ту или иную направленность, организованную форму или противостоять ему. Высокая конфликтность существует и сегодня. В стране наблюдается высокая бытовая конфликтность, ее зависимость от увеличения времени, проводимого людьми дома друг с другом. Количество этого типа убийств возрастает в Москве в сильные морозы, то есть тогда, когда люди вынуждены больше времени проводить дома. 30—40% убийств происходит в семьях, 85% родителей используют физическое насилие. По оценкам МВД, в 1994 г. почти 14 тыс. женщин были убиты мужьями или сожителями. В прошлом году было подано 4 млн заявлений в милицию по случаям насилия в семье, 40 тыс. женщин обратились в центры помощи. По данным некоторых исследований, в 65% семей так или иначе были случаи насилия. В основном их жертвы женщины и дети125. Любопытно, что “сексуальное насилие происходит в семьях с патриархально-авторитарным укладом, в семьях, где родители конфликтуют”126. Очевидно, что насилие над женщиной является древней традицией. “Древнерусское общество — типично мужская, патриархальная цивилизация, в которой женщины занимают подчиненное положение и подвергаются постоянному притеснению. В Европе трудно найти страну, где даже в XVIII—XIX вв. избиение жены мужем считалось бы нормальным явлением и сами женщины видели бы в этом доказательство супружеской любви. В России же это подтверждается не только свидетельствами иностранцев, но и исследованиями русских этнографов”127. Происходит замещение криминальной практикой функции судов по разрешению споров и конфликтов, возникающих в хозяйственной деятельности, превращение охраны в массовую профессию и т.д. Появились террористы, которые, предъявляя различные утилитарные требования, берут в заложники даже членов своей семьи. Организованная преступность в России несет иную значимость, чем в либеральных странах. Если на Западе она охватывает лишь определенные сферы жизни — наркотики, игорный бизнес, то у нас она претендует на то, чтобы быть аспектом всех типов человеческих отношений. О высокой конфликтности, перерастающей в криминал, говорит и то обстоятельство, что Россия занимает первое место в Ашре по относительному количеству заключённых — около 700 человек на 100 тысяч на- in ‘ селения*5. j ' : t - Существуют симптомы выхода этих конфликтов за рамки частной жизни. Часть людей, серьезно страдающих от современного кризиса, прежде всего от задержки зарплаты, способны собираться значительными массами и своими действиями дезорганизовывать функционирование общества и государства, усиливать перерастание дезорганизации в катастрофу. Опыт истории страны показывает, что эти люди проявляют значительно меньше интереса к поискам более эффективных решений на всех уровнях общества, не осознают и своей ответственности за все происходящее со страной, направляя свою энергию на “виноватых”. г) Скрытая конфликтость создавала для общества возможность отвечать на кризисы периодическими массовыми попытками истребить правящий и образованный слои, государство, на что государство отвечало массовым насилием над народом, большим террором, постоянным вторжением власти в повседневность, что с точки зрения власти могло носить профилактический характер. Механизм процесса прост. Ослабление власти приводило к тому, что конфликтность на микроуровне, не сдерживаемая более внешними преградами, выходила за границы локальных миров, пыталась сокрушить общество. Следует отметить, что конфликтность вовсе не всегда принимала крайние формы, но могла, по крайней мере на первом этапе, принимать форму ненависти или даже простого равнодушия к власти, как к чему-то враждебному, чужому, тому, что не следует поддерживать, воспроизводить. Этого подчас оказывалось достаточно для катастрофического краха государства. Массовое кровопролитие могло возникнуть позже в результате столкновения разнонаправленных попыток сформировать новую государственность. Анализ исторического опыта показывает не только высокую конфликтность на повседневном уровне, но и то весьма важное обстоятельство, что государство пыталось в условиях авторитарной и тоталитарной власти подавить ее не только тогда, когда кипящие от ярости толпы представляли собой непосредственную угрозу, но и тогда, когда конфликты не выходили за рамки семьи, любых сообществ. До сих пор не осознана значимость того исторического факта, что “доныне в сущности остается непоколебленным взгляд, что Древнерусское государство возникло в результате насильственного объединения племен”128. Это означает, что основа раскола между народом и властью была заложена еще при основании государственности. Россия как общество, расколотое в каждой своей точке между двумя основными супсрцивилизациями, включала в себя раскол между большим обществом и локальными мирами, между обществом и государством. Это означало, что массовые процессы в локальных мирах могли повседневно противостоять большому обществу, встречать активное сопротивление со стороны государства. Но это вместе с тем означало, что эти массовые процессы могут сокрушить основы государства самим фактом продолжения, расширения конфронтационной деятельности. Возникшая государственность разрушала племена, их союзы и видела свою главную задачу в собирании с них дани. Это в конечном итоге сформировало государство, существенно отличное от западного, где восторжествовал диалог, его культурные и организационные формы. В нашей истории люди постоянно пытались уходить из-под власти государства, на что последнее пыталось ответить, культивируя жесткие структуры, основанные на прикреплении людей к их функциям, пытаясь соединить интересы людей с крепостническими формами жизни. Одним из результатов этого было постоянное участие государства на всех уровнях, включая самый нижний, в конфликтах на стороне этого порядка, что само по себе стимулировало постоянное воспроизводство антигосударственных и догосударственных ценностей в массовых масштабах. Ослабление функций государства после 1861 г. могло означать, что конфликтность внутри сельских миров, между ними была способна мощным потоком захлестнуть большое общество и при определенных условиях привести к господству локальных догосударственных сил, краху государственности, большого общества. Обоснованность такого прогноза могла бы быть доказана указанием на факты нарастающего в результате реформ Александра II ослабления государственной власти, причем сначала государственная власть стала терять контроль над сельскими локальными мирами, а затем и над повседневным образом жизни сельского жителя. Постепенно усилился рост локализма, архаичных форм общинной жизни, нарастал массовый нравственный распад, хулиганство, отпадение от форм государственной жизни, религии, возрастало негативное отношение к труду, о чем много писалось до первой мировой войны. Этот процесс, отягощенный непосильными тяготами войны, завершился катастрофическим крахом государства, попыткой подменить его системой управления локального типа, получившей название власти советов. По сути, это представляло собой попытку возврата к архаичным догосударственным формам власти. Возможность такого хода событий была заложена в расколе между обществом и государством, между локальными мирами и большим обществом, что делало государство и большое общество уязвимыми в результате давления мощной архаичной активности локальных миров, человека, противопоставляющего себя государству, всему миру, лежащему за границами его огорода. Деспотическое государство, которое периодически возникало в России, начиная от государственности Ивана IV и кончая сталинским, неизбежно разваливалось. Важнейший аспект механизма, который приводил к краху (например, к Великой Смуте, к краху СССР), заключался в том, что способность государства вмешиваться во все микроконфликты постепенно истощалась (главным образом потому, что слабела поддержка этому вмешательству во всех точках общества, конфликтность выходила из локальных миров в сферу государственности). Конфликтность превращалась в массовое неповиновение, бегство от государственности, и лишь иногда — в насилие над государством. Сегодня мы наблюдаем картину, когда ранее подавляемые рабочие пытаются защитить свои интересы, отказываясь подчиняться государству, тем самым разрушая его в каждой доступной им точке. Советский период специфичен тем, что никогда еще общество не приобретало столь сложный, внутренне разнообразный характер, никогда еще конфликт между архаичной догосударственной массовой культурой и развитыми формами утилитаризма (прагматизма) не достигал столь высокого накала. Поэтому и внутренний конфликт еще никогда не достигал столь больших масштабов, не приводил к столь исключительной сложности при попытке восстановить государственность. Советская государственность оказалась беспрецедентным гибридом массовой архаичной формы локального управления (управления в форме веча, совета — механизма, функционирующего на чисто эмоциональной основе группы хорошо знающих друг друга людей из одной семьи, деревни, общины) и постоянно рождающегося из него авторитаризма, который в экстремальных ситуациях мог приобрести крайние формы, вплоть до тоталитаризма. Советская государственность, возникшая на основе знаменитого взрыва народного творчества, о котором так мечтала русская интеллигенция, но вопреки ожиданию принявшая форму активизации архаичных ценностей, могла возникнуть, лишь превратив этот океан повседневной дезорганизации в океан террора, который пытался уничтожить дезорганизацию в самом зародыше, — в очагах повседневности. Возникло общество, превратившее террор в повседневность, стирающее различия между повседневностью концентрационного лагеря и свободой. Такой порядок мог существовать лишь на основе мощной эмоциональной активизации, на основе культуры манихейского типа. Последняя, однако, быстро истощалась в каждой клеточке общества, включая и те, где находились самые последовательные сторонники террора, исчезающие в его огне. Возникшая в этой ситуации официальная идеология была гибридом архаичной культуры манихейского типа с мировоззрением радикальных модернизаторов. Революционеры-модернизаторы, оседлав волну народного гнева, нашли в манихействе адекватную идеологию, способную “мобилизовать массы” как на борьбу со старой властью в России, так и с любыми явными и мнимыми врагами. Однако вожди манихейской волны не предвидели, что массовое манихейство могло интерпретировать и новую власть как воплощение мирового зла. Пока этого не произошло, для возникшей советской власти была характерна, с одной стороны, убежденность, что новый, без пяти минут идеальный, строй органически чужд конфликтам. Общество рассматривалось как воплощение идеальной общины, патриархальной братской семьи во главе с отцом. (Эго должно было лишить нравственной санкции саму возможность неконтролируемого властью конфликта.) С другой стороны, общество расценивалось как мани- хейское воплощение правды и света. Но и как всякий очаг правды, новая страна была окружена морем зла, которое постоянно просачивалось внутрь, готовясь к космической схватке. (Метафизическое оправдание любого преступления власти.) Массовое влияние манихейской идеологии не остается неизменным. Оно подвергается коррозии, так как в обществе возрастает влияние утилитаризма, оттесняющего абстрактные представления о добре и зле, утверждающего представление о пользе и выгоде, опирающегося на стремление превращать окружающий мир в потенциально бесконечный набор средств. Манихейство размывается также развитием либерализма, системы ценностей, нацеленной на диалог, плюрализм, на озабоченность консенсусом. Однако влияние либерализма в обществе, его массовая поддержка еще недостаточны для оказания определяющего влияния. Тем не менее, рост влияния утилитаризма в обществе, хотя и несет в себе серьезные опасности, потенциально подрывает основы манихейства. Падению советской системы предшествовали официальный отказ высшей власти от манихейства, ведущей роли классовой борьбы, попытка перейти к идеологии общечеловеческих ценностей, что, однако, вовсе не означало, что в стране исчезла его массовая база, возможности его новой активизации в иных формах. Диалог, погруженный в представление о господстве в обществе насилия, угрожает превращением в реальное насилие. Это угрожает государству разгромом, а людям — массовым террором. Дезорганизация социокультурных тел. Проблема конфликтов в России не сводится к столкновениям людей друг с другом, с институтами и т.д. Речь идет о чем-то большем. Любой конфликт можно рассматривать как столкновение на границах некоторых относительно упорядоченных социокультурных тел: институтов, государства, общества. При этом конфликт, раскол не совпадают с границами тел, что угрожает разрушить и сами эти тела соприкасающихся (со)обществ. Например, когда российская армия во время первой мировой войны бросила фронт, это означало, что состояние внешнего конфликта привело к дезорганизации армии, ее распаду. Этот распад распространяется на организационные отношения и соответствующую (суб)культуру. Переход от традиционной к либеральной суперцивилизации для глубоко традиционного общества представляет проблему преодоления организационной и культурной дезорганизации, формирования институтов нового типа. Здесь лежит камень преткновения попыток реформ. В таком обществе реформа может не столько открыть путь новым, более эффективным формам организации, сколько усилить общую дезорганизацию. В.Шульгин с глубокой проницательностью отметил это: «Русская “общественная жизнь”, в какой форме она ни проявлялась бы, представляет из себя постоянное порождение различных соединений, у которых одно общее им всем свойство — эфемерность. Только что успев сотвориться, они сейчас же лопаются; впрочем, лопаются для того, чтобы немедленно вновь воскреснуть в такой же “пузырчатой форме”»129. Речь идет о попытках отклониться от сложившихся традиционных форм отношений, которые не находят достаточно прочных оснований в новых ценностях и быстро возвращаются обратно. Тем самым создаются условия для организационной неопределенности, пульсации организационных форм, для саморазрушения институтов. Л. Б. Коган пишет: “Если на Западе скандалы сопровождают жизнь общества, то у нас, в условиях постоянной нестабильности, скандалы начинают ее просто вытеснять”130. Институциализа- ционная неопределенность имеет свой эквивалент — дезорганизацию культурных норм и ценностей. Он не позволяет четко различать преступления и нормативный порядок. Отклонение от нормы само становится нормой. Проблема в том, что раскол встроен в отношения между социальными телами, снижает потен циал каждого из них. Но одновременно тела не могут существовать друг без друга. Более того, в разных телах, например в колхозе и в крестьянском доме, действуют одни и те же люди. А это означает, что конфликт идет не только между людьми, но и внутри каждого из людей, возникая и угасая в зависимости от своего перемещения от одного социального тела к другому. «Механизатор в колхозе, вернувшись с работы, рассказывает, какой он дурак и осел, что старается прилежно трудиться на общественном поле! И затем говорит, — я не буд$ там больше горбатиться. Но тот же механизатор, находясь в бригаде, в коллективе, на миру, инстинктивно “держит марку”, выкладывается, помогает коллегам, сотрудничает с руководством, по-своему любит бригадира и считает его лучшим. И все это происходит одновременно и в одном и том же месте. Мне кажется, что это — огромное испытание для психики российского человека, которое он, впрочем, успешно выдерживает». В этом мире “доярки врут, заведующая врет, скотники врут, врут, что кормят, ухаживают, выпаивают... Сплошное вранье! Все врут сейчас безбожно. Никому нельзя верить, — ни начальнику, ни крестьянину, ни мне, ни тебе!”131. Всеобщее вранье как форма общения означает, как минимум, что общество не выработало языка, на котором люди могли бы воспроизводить общество. Не выработана концепция, которая могла бы объяснить эти явления. Если в условиях всеобщей дезинформации общество в той или иной степени и форме теоретически и практически воспроизводится, то это может происходить лишь в результате способности людей нащупывать некоторую постоянно меняющуюся границу, компромисс между двумя потоками сметающего друг друга вранья, потоков дезорганизации. Тезис А. де Кюстина, что “тяжесть законов смягчается их неисполнением” является иллюстрацией этого. Дезорганизация в результате тяжести законов и дезорганизация в результате их неисполнения в целом создают уровень дезорганизации, который открывает неустойчивую возможность существования общества между двумя безднами хаоса. Порядок, в котором парадоксальным образом умещается общество, существует на границе двух неустойчивых потоков дезорганизации, МЕЖДУ ними. Иначе говоря, исчезновение одного из потоков дезорганизации означало бы растворение общества другим потоком. Такое общество, какие бы идеологические одежды оно ни носило, располагает ограниченными путями своевременно конструктивно из меняться для преодоления раскола. Во всяком случае преодоление не лежит на пути подавления одного потока другим. Форма и высокий уровень дезорганизации не локализованы в тех или иных сферах жизни. Они охватывают все общество без исключения. Эксперт по собакам, противопоставив Россию другим странам, сказал: “В стране существует социальный спрос на злых агрессивных собак, что говорит о неблагополучии в обществе” (передача по НТВ “Дог-шоу”, 19 декабря 1998 г.). Высокий уровень ненависти можно наблюдать каждый день, слушая по утрам звонки российских радиослушателей “Свободы”, транслируемые в прямой эфир. Среди них высокий процент озлобленных людей. Социологи делают своим предметом “неясное состояние брожения массовых настроений, которое еще не вылилось ни в какие действия, но уже воспринимается многими как ситуация, чреватая социальными столкновениями. В таких ситуациях в общественной атмосфере чувствуется приближение локальной или общей катастрофы, нарастает ощущение тревоги, напряженности, люди становятся все более скандальными даже без видимых поводов...”132 Это свидетельствует о том, что налицо некоторая серьезная проблема, масштабы которой позволяют говорить о специфике общества. Необходим более общий, более глубокий анализ этого крайне важного опасного явления — социокультурной патологии. Дезорганизация, ее уровень, тенденции и механизмы развития являются одним из первостепенно важных параметров общества. Их изучение могло бы быть выделено в особую социологию дезорганизации. Один из разделов этой науки должен быть нацелен на изучение того, как разные общества реально борются с дезорганизацией, что составляет необходимый элемент обеспечения выживаемости. Высокодезорганизованное общество стоит перед опасностью превращения роста дезорганизации в кумулятивный процесс. Об этом говорит, например, следующее явление. “Десятками тысяч нормативных актов, которые ежегодно издает федеральная бюрократия, она может задерживать принятие законов и проведение политики, вырабатываемых на вершине политической системы, или вовсе пускать их под откос. Таким образом, она может замедлять реформы или придерживать их в ожидании выкупа”133. Дезорганизация пронизывает общество, включая правовую систему. В Советском Союзе существовала сложная правовая система. Юристы и милицейские чиновники в 30-е годы соединили ленинизм, европейское гражданское право и российскую законодательную традицию в некий сплав, предназначенный служить лишь государству и политическим целям его лидеров. Законы часто были просто ширмой. Реальные административные решения были основаны на десятках тысяч так называемых подзаконных актов, которые могли издавать любые правительственные учреждения. Большинство подзаконных актов были секретными. Качество законов, вырабатываемых законодательными органами на всех уровнях, низкое. Решая правовые вопросы, российские юристы еще сегодня оперируют законами советского периода. В результате возникает правовой вакуум. П. Яковлев, председатель высшего арбитражного суда (верховного суда по экономическим вопросам), однажды воскликнул: “Нам предлагают решать сложные уравнения со многими неизвестными, а у нас нет даже таблицы умножения”134. Дезорганизация служит мощным препятствием для инвестиций в России. «Трудно,* почти невозможно сделать самые важные вещи: например, определить, кто же владеет собственностью или фирмой, которую хотела бы приобрести западная компания, либо дознаться, кто имеет права подписать контракт или выдать лицензию. Технические и финансовые данные, сообщенные россиянами, часто недостоверны. Для заключительной сделки нужны длительные переговоры на высоком уровне. Собьешься с ног! — говорит американский бизнесмен о своих попытках создать совместное предприятие с россиянами, отнявших у него два с половиной года. — Это все равно что пытаться вести дела с государственным агентством, не имеющим ни правил, ни процедур. Они просто не понимают, как важно принять необходимые решения. Мы очень не скоро оценили значение внутренних российских структур. Оказывается, для российских партнеров важнее всего позаботиться о всех своих, получить от всех “добро” и проконсультироваться “с кем надо”. Очень трудно выяснить, кто же уполномочен на те или иные действия. Ваш западный юрист скажет вам, что вы должны четко установить права собственности. Но не тут-то было. В лучшем случае вы узнаете, кто имеет право пользоваться собственностью. Вопрос не в том, кто владеет имуществом, а в том, кто им распоряжается»135. Глубокая социокультурная причина этого явления — непреодоленность синкретизма, недостаточная расчле ненность социокультурной реальности при одновременной недостаточной интеграции уже расчленившегося. В обществе преобладает высокая неопределенность, хаос действий, замыслов. “Налоги высоки. Но — что еще хуже — их могут изменить без всякого предупреждения. ... Банковская система в России работает хаотично, хотя лучшие банки быстро совершенствуются. Формально частных банков теперь тысячи, их никто не регулирует, а выжить им помогают скорее ловкость, чем активы. Когда меняются законы или правила, инвестор не может узнать о том, что происходит, из какого-либо единого источника. В случае спора нет надежных процедур правовой защиты. Политическая жизнь России нестабильна, и поэтому над каждой сделкой витает тень неопределенности”. Трудность в том, что неизвестно “с кем общаться, кто имеет нужные полномочия и рискнет заключить сделку. Но особое значение в этой отрасли (нефтедобыча) имеют конфликты вокруг целей и перспектив”39. Борьба с этим угрожающим выживанию общества явлением требует выявления его глубоких корней.
<< | >>
Источник: Ильин В.В., Ахиезер А.С.. Российская цивилизация: содержание, границы, возможности. 2000

Еще по теме Манихейство и двоевластие.:

  1. Раздел I. ГОСУДАРСТВО В РОССИИ: МЕЖДУ ДЕЗОРГАНИЗАЦИЕЙ И ПОРЯДКОМ
  2. Манихейство и двоевластие.
  3. Дезорганизация и раскол.