<<
>>

ДОКУМЕНТ 7 УТОПИЯ ПЕСТЕЛЯ

Павел Иванович Пестель бесспорно принадлежит к числу самых крупных фигур в декабристском движении... Его «особенные способности» признавали и друзья и недруги. «Дай ему командовать армиею, — говорил его военный начальник граф Витгенштейн, — или сделай его каким хочешь министром, он везде будет на своем месте».

И сами декабристы признавали, что в их среде «наиболее отличался своими способностями Пестель», «его светлый логический ум управлял... прениями»...

Пытаясь очертить облик Пестеля, мы выходим на одну из чрезвычайно важных для российского... революционного, движения проблем — проблему вождя и ведомых... Проблема эта особенно важна и сложна для нелегальных организаций и тайных обществ, где рядовые члены, «массы», немногочисленны и порой отстранены вообще от решения принципиальных вопросов, где нет настоящих условий для демократических процедур и открытой, свободной борьбы мнений. Представитель более позднего поколения революционеров, С. М. Кравчинский, хорошо сказал о необходимости для такой организации элементов, без которых она распадается, о необходимости лидеров, не только выделяющихся среди сотоварищей своей решительностью, стратегической и тактической дальновидностью, более глубоким, чем у сподвижников, пониманием действительности, но и воплощающих в себе тип «нравственного диктатора», человека революционного долга, способного ради дела «растоптать без всякой пощады даже самые нежные сердечные струны своих товарищей». Сложность проблемы, однако, состоит в том, что «нравственный диктат» нередко перерастал в обыкновенный деспотизм, в проявление непомерного властолюбия, приводил к появлению «вождей», не имеющих объективных оснований на водительство...

Немало соратников упрекало Пестеля в «диктаторстве», в том, что «властолюбие было в нем господствующей мыслью». По-видимому,

эти упреки имели под собой определенное основание, и сам Пестель косвенно признавал их правоту...

Но при всех чертах властолюбия Пестель, как никто другой, имел основания на лидерство... Пестель обладал несомненными качествами революционного вождя. Своей убежденностью, основательностью, дальновидностью он выделялся в декабристской среде. В дебатах с членами тайного общества он, по обыкновению, выступает против преждевременного «начатия действий». Еще в Союзе спасения он предлагает вести подготовку революционного выступления солидно — начать не с террористического акта против царя, а с завоевания обществом командных высот в армии и государстве. Он ратует за разработку теории и программы.... И вместе с тем это практический деятель, неутомимый организатор, человек, который не останавливается перед решительными действиями. Среди сочленов по тайному обществу он принадлежит к самым последовательным сторонникам идеи цареубийства. Для этой цели он пытается организовать «гвардию обреченных»... поскольку, как считал Пестель, «избранные на сие должны находиться вне общества, которое после удачи своей пожертвует ими и объявит, что оно мстит за императорскую фамилию». Замысел, несомненно, из разряда макиавеллистских, но свидетельствующий о политической расчетливости его автора.

Расчетливость и гибкость практического политика проявлялись в Пестеле неоднократно. В «Русской правде» Пестель оговаривал независимость Польши рядом условий. Но когда Южному обществу представилась возможность войти в сношения с польским тайным обществом на предмет совместных действий, Пестель был готов идти на уступки: не только предоставить безусловную независимость Польше, но и присоединить к ней ряд губерний — Минскую, Волынскую, Гродненскую и др... Этот политический прагматизм, тактическая гибкость и вместе с тем революционная решительность Пестеля страшили многих декабристов. Еще в 1817 г. на заседании, где утверждался устав Союза спасения, он весьма смутил присутствующих своими словами о том, что «Франция блаженствовала под управлением Комитета общественной безопасности». Но дело было здесь не просто в жестокости или чертах макиавеллизма: Пестель лучше своих соратников понимал неизбежность тех или иных форм насилия в революционной борьбе, необходимость практической дееспособности, умения маневрировать и тому подобных качеств.

«Не должно думать, что мы будем ходить по розанам», — любил повторять он. Кроме того, он глубоко верил в

силу организации, тайного общества революционеров. «La masse n'est rien, elle ne sera que ce que voudront les individus qui sont tout (масса ничто, она будет поступать так, как захотят личности, за ними вся сила)», — сказал он однажды... Безусловно, можно усмотреть здесь проявление политического волюнтаризма, субъективизма. Но одновременно здесь и учет конкретных условий той эпохи, когда трудящиеся низы действительно были «ничем»; это и выражение вынужденного революционного авангардизма передового меньшинства в России...

Точно так же по своим воззрениям Пестель во многом выходил за рамки декабризма. В них, конечно, было еще немало от просветительского образа мышления. И вместе с тем круг социально-политических идей просветительства, ограничивающегося ориентацией на антифеодальные преобразования и создание основ буржуазного правопорядка, оказывается для него уже тесным. В его воззрениях все более пробиваются антибуржуазные, социалистические тенденции.

Вообще говоря, наличие антибуржуазных тенденций у буржуазных революционеров фиксируется довольно часто и довольно рано. Еще М. Робеспьер говорил в Учредительном собрании: «Самая невыносимая из всех — аристократия богатых, гнету которых вы хотите подчинить народ, только что освободившийся от гнета феодальной аристократии». Точно также против «аристократии богачей» выступал в газете «Друг народа» Ж.-П. Марат. Эти идеи мог знать Пестель, внимательно изучавший документы французской революции. Во всяком случае, здесь, несомненно, действовала общеевропейская тенденция «предварения» утопического социализма его отдельными предтечами, «социалистами прежде социализма». Не исключено и прямое влияние на декабристов идей утопического социализма... Однако лишь Пестель, по меткому выражению Герцена, был «социалистом прежде, чем появился социализм». Он единственный среди декабристов отчетливо фиксирует, что «в современной борьбе между титулованной аристократией и народными массами...

денежная аристократия энергично подымает голову и, опираясь на груды золота, вызывая нищету среди неимущих классов, подготовляет миру новые затруднения». Эта антибуржуазная тенденция проявляется у Пестеля и в критике буржуазных конституций, которые, «суть одни покрывала», и в родстве с мелкобуржуазным радикализмом Сисмонди. Б. Е. Сыроечков- ский убедительно показал, что в «Социально-политическом трактате» Пестеля тезис об «аристократии богатств» подкреплен положением Сисмонди о том, что показателем истинного богатства страны являются не

крупные состояния, но большое число людей умеренного достатка.

Идейная перекличка Пестеля с Сисмонди не случайна. Вспомним, что В. И. Ленин характеризовал Сисмонди, основателя «экономического романтизма», как предшественника российских народников. Знаменитый аграрный проект Пестеля, изложенный им в «Русской правде», был, несомненно, предвосхищением народнических концепций. По плану Пестеля вся земля в России разделялась на две половины — частную и общественную. Последняя составлялась из государственных и конфискованных у крупных помещиков земель и образовывала фонд, из которого оделялись участками «тягла» — крестьянские семьи, освобожденные от крепостной зависимости. Эти наделы крестьяне получали «не в полную собственность», а во временное пользование от «волостного общества», которое периодически должно было производить перераспределение земель.

Нетрудно увидеть в этом пестелевском проекте зародыши будущих народнических программ. Совершив крупное вторжение в область помещичьей собственности на землю, Пестель фактически шел к идее частичной национализации земли, к «американскому» пути развития капитализма. Сосредоточив в «волостном обществе» или «волостном управлении» права на переделы крестьянских земель, Пестель по существу воспроизвел механизм землераспределения, действовавший в поземельной крестьянской общине. Он и сам, подобно народникам, прямо ссылался на исторические российские традиции: аграрный проект «Русской правды», по его словам, «может большие затруднения встретить во всяком другом государстве, но не в России, где понятия народные весьма к оному склонны и где с давних времен приобыкли к подобному разделению земель на две части» (т.

е. на общинную и частнопомещичью). Правда, у некоторых декабристов мы также можем усмотреть приближение к теме крестьянской общины. Конституция

Н.              М. Муравьева предоставляет государственным, экономическим и удельным крестьянам земли в «общественное владение». Но распространение этого принципа на помещичьих крестьян, да и вообще вся грандиозная идея освобождения крепостных крестьян с землей, как подчеркивал в своих воспоминаниях А. В. Поджио, «принадлежала Пестелю одному».

Интересно также, что аргументация Пестеля в пользу своей аграрной программы напоминает народнические рассуждения о «язве пролетариатства». «Чем меньше будет лиц, живущих лишь своим тру

дом, — писал он, — т. е. чем меньше будет поденщиков, тем меньше будет несчастных». По своему внутреннему замыслу это была попытка предупреждения роста буржуазных отношений, задержки их...

А явная антидворянская направленность «Русской правды»? Пестель предполагал не только отобрать часть земель у помещиков в пользу крестьян, но и оставить в дворянском звании лишь тех, кто оказал «Отечеству большие услуги», т. е. произвести своеобразную «чистку» среди дворянства...

Не менее ярко выделялся Пестель среди других декабристов своими политическими взглядами. Иногда основное различие между «Русской правдой» и Конституцией Никиты Муравьева усматривают в республиканской направленности первой и в монархизме второй. Но это не главная, а скорее внешняя разница. Ибо, как убедительно показал

Н.              М. Дружинин, муравьевская конституция была монархической лишь с «формально-правовой точки зрения, но республиканской по своему внутреннему реальному содержанию». С другой стороны, сам Пестель намеревался составить главу о верховном правлении в «Русской правде» в двух вариантах — республиканском и монархическом, так, чтобы, «любую из них выбрав, можно было бы... в общее сочинение включить». Чем объяснялась такая альтернативность? ... Анализируя предшествующие государственные устройства, Пестель усматривает их коренной порок в том, что «феодальные аристократии», знать и духовенство, всегда стремились стать между монархом и трудовыми сословиями, дабы «всеми силами...

воспрепятствовать, насколько возможно, открытому союзу монарха с народом». Необходимо же, наоборот, убрать это ненужное и вредное посредствующее звено, ликвидировать все сословия и превратить их в один «народ», сгруппированный в территориальные, уравненные в правах «общины» (волости) и объединенный лишь вокруг центральной власти, престола.

Эта конструкция государственной системы чрезвычайно характерна для Пестеля, он считал ее наиболее равновесной, устойчивой, целесообразной и справедливой. Но при одном условии: центральная власть должна неукоснительно соблюдать интересы большинства, народа, на который она опирается, «защищать бедного от притязаний богатого». Вычленяя в обществе лишь две сферы, два подразделения — «верх» и «низ», Пестель следующим образом определяет их взаимоотношения. У народа есть три вида прав: политические (отношение к правительству), гражданские (взаимоотношения между людьми,

главным образом по делам приобретения и раздела собственности) и частные (когда индивиды не находятся в непосредственном сношении ни с правительством, ни с другими гражданами, поскольку «дело касается исключительно их личности, как, например, свобода печати, свобода религии, свобода промысла» и т. д.). Не смешивать, различать эти права, не увеличивать одни за счет других «бесконечно важно», считает Пестель. Эта схема может показаться на первый взгляд не совсем ясной, противоречивой. Получается, к примеру, что свобода печати перестает иметь отношение к политической сфере, лишается политического содержания, а стало быть, что весьма существенно, соответствующих политико-правовых гарантий. На что же тогда член общества может использовать свои личные права? Ответ Пестеля прост: на достижение материального «преуспеяния», «пропитания». Вокруг этой оси и должны вращаться все частные права индивидов, равно как и вся машина государства. «Когда Пестель говорит о «благоденствии», «блаженстве», «счастье» государств или отдельных лиц, — точно подметил Сыроечковский, — он имеет в виду не охрану прав и свободы, не правовые гарантии независимости и уверенности, а обеспеченность существования, материальный достаток, хозяйственное процветание».

Да, но интересы отдельных людей, стремящихся к обеспечению своего «достатка», могут сталкиваться, вызывая социальные конфликты и общественное неравенство. А вот здесь-то и выступает на сцену функция центральной политической власти (в данном случае монархической), которая призвана умерять эти столкновения, обеспечивать более или менее справедливое распределение общественных благ «защищать бедного от притязаний богатого». Она может гарантировать индивиду различные права и свободы, не только «не затрагивать» их, но и всячески поддерживать, но лишь в той мере, в какой они направлены на получение индивидом «справедливой» доли общественного продукта, владение им и потребление его. Она предоставляет членам общества и определенные политические права (влияние на ход управления, участие в выборах представителей в местные и центральные органы власти, право апелляции в государственные органы), но опять-таки постольку, поскольку они связаны с решением той же задачи. Короче говоря, общий контроль за функционированием всего общественного механизма и право окончательного решения в каждом конкретном случае политический центр оставляет за собой.

На то, что такой порядок будет означать известное ограничение прав индивида сточки зрения «нормальных» буржуазных конституций Пестель возразит: зато будет обеспечена социальная справедливость. Выиграет не только народ, материальные интересы которого будут защищены, но и правительство (в смысле стабильности, прочности своего политического положения). Удовлетворив личные права (т. е. материальные нужды) населения, правительство тем самым не будет «давать повода к увеличению» политических прав, иначе сказать, возникновению оппозиции. В этом и состоит глубинный смысл песте- левской теории разграничения прав.

В «Социально-политическом трактате» она была реализована в форме своеобразной «демократической монархии». Затем Пестель, наблюдая европейские события и активное противодействие королей революционным движениям, начинает склоняться к республиканской форме правления. Но основная идея всеопределяющего политического центра остается неизменной.

Теперь становится ясным, почему послереволюционное политическое устройство в «Русской правде» Пестель мог предполагать в двух вариантах. Будет ли на троне подставной, существенно ограниченный в своих правах император, либо будет заседать Учредительное собрание — в любом случае им предусматривалось наличие сильной исполнительной власти, держащей в руках все нити правления. Теперь выявляется и кардинальное различие между проектами Никиты Муравьева и Пестеля. В отличие от Муравьева, в центре политического построения которого был положен принцип правового обеспечения личности, Пестель, по справедливой характеристике Н. М. Дружинина, «вдохновляется другим идеалом — всемогущего организованного государства, которое жертвует интересами отдельного гражданина во имя «наибольшего благоденствия» народного целого»». Различие состояло и в социально-классовой ориентации: в одном случае на дворянско-буржуазные верхние слои, в другом — на мещанские и крестьянско-патриархальные низы

Номинально в «Русской правде» мы находим провозглашение почти всех тех буржуазных свобод и прав человека, какие имеются в Конституции Муравьева (свобода личности, совести, слова, печати, хозяйственной деятельности и пр.). Но многие из них сопровождаются такими оговорками, которые в значительной мере ограничивают или даже попросту обесценивают их. Объявляя право собственности «свя

щенным и неприкосновенным», Пестель вслед за тем добавляет: «Ежели кто собственности своей лишен быть должен для блага общего, то надлежит к тому приступить не иначе, как когда полномерное существует убеждение в том, что благо общее неминуемо того требует». Ясно, что в таком контексте о реальной гарантии собственности не может быть и речи (хотя «возмездие» в случае ее изъятия и предполагалось).

О свободе печати в проекте Муравьева говорится четко и недвусмысленно: «Всякий имеет право излагать свои мысли и чувства невозбранно и сообщать оные посредством печати своим соотечественникам. Книги, подобно всем прочим действиям, подвержены обвинению граждан перед судом и подлежат присяжным». Пестель же, вводя «свободное книгопечатание», обусловливает его таким, например, «правилом»: «Всякое учение, проповедывание и занятие, противные законам и правилам чистой нравственности, а тем еще более в разврат и соблазн вводящие, должны совершенно быть запрещены». Это уже, как нетрудно заметить, иной поворот дела.

Объявляя «свободу вероисповедания», Пестель одновременно провозглашал «господствующею верою великого государства российского» православие; хотя другие религии «дозволяются», но все «действия иноверных законов», которые «противны духу законов христианских», запрещаются. Точно так же, декретируя «свободу промышленности» и всякой другой деятельности, Пестель одновременно не допускает, скажем, частных лиц до заведения «пансионов ни других учебных заведений». Ничего похожего мы не находим у Муравьева.

Особенно разителен контраст в отношении к такому «эталонному» буржуазному праву, как свобода собраний. У Муравьева сказано ясно: «Граждане имеют право составить всякого рода общества и товарищества, не испрашивая о том ни у кого ни позволения, ни утверждения: лишь только б действия оных не были противузаконными» (т. е. опять-таки ограничение связано лишь с законом и судом). Что же касается Пестеля, то один из вождей тайного общества декабристов прямо постановлял: «Всякие частные общества, с постоянной целью учрежденные, должны быть совершенно запрещены, хоть открытые, хоть тайные, потому что первые бесполезны, а последние вредны»...

Централизаторский, авторитарный характер пестелевского правления проявляется и в решении национального вопроса...Пестель считал необходимым политику последовательной русификации всех народов: чтобы «господствовал один только язык российский», а различные

«имена», названия народностей «были уничтожены и везде в общее название русских воедино слиты». В результате, по его мнению, «все различные племена, в России обретающиеся, к общей пользе совершенно обрусеют и тем содействовать будут к возведению России на высшую ступень благоденствия, величия и могущества». Фиксируя эти сильные элементы централизаторства и регламентации, проходящие через «Русскую правду», необходимо иметь в виду два обстоятельства. Во-первых, «Русская правда» была не конституцией в собственном смысле слова, а наказом для Временного верховного правления, которое по замыслу Пестеля должно было функционировать в переходный период после совершения революции. На опыте французской революции и последовавших за ней революционных событий в других странах Пестель приходит к выводу, что «все происшествия, в последнем полустолетии случившиеся, доказывают, что народы, возмечтавшие о возможности внезапных действий и отвергнувшие постепенность в ходе государственного преобразования, впали в ужаснейшие бедствия и вновь покорены игу самовластия и беззакония». Поэтому в преобразовании политического строя России необходима «постепенность», временная диктатура, ибо прежняя власть уже скомпрометировала себя, а сразу перейти к парламентской демократии невозможно, поскольку «начала представительного верховного порядка в России еще не существуют». Пестель полагал необходимым продолжительность временной власти «не менее десяти лет». В течение данного, а возможно, и большего периода в стране должна была полностью распоряжаться группа лиц (в основном самих декабристов и доверенных их людей), которая железной рукой вводила бы основания нового социально-политического порядка, немало ограничивая при этом права отдельных граждан. Эти ограничения касались всех, но главным острием направлялись против помещичьей и буржуазной верхушки. Об этих «аристокрациях» в «Русской правде» прямо говорится: необходимо такие социальные группы не только «не допускать», но и «уничтожить, ежели они где-либо существуют», ибо цель государства состоит «не в пристрастии к малому числу, но в елико возможном благоденствии многочисленнейшего количества людей».

Во-вторых, контролируя и ущемляя политические и гражданские права, Пестель предлагал взамен «многочисленнейшему количеству» населения бесспорные материальные выгоды: благосостояние, связанное с наделением землей. Аграрный проект Пестеля теснейшим образом сопряжен с его политической конструкцией. Именно раздача

общественных земель, по его словам, превратит волость в настоящее «политическое семейство». Каждый гражданин у Пестеля отправляет свои политические функции только в волости (общине), избирая выборщиков в «местные собрания» губернии, а последние уже избирают депутатов в Народное вече. Раздача общественных земель... свяжет взаимными интересами всех членов общины-волости, а кроме того, «посредством... политического семейства будет каждый гражданин сильнее к целому составу государства привержен и, так сказать, прикован. Каждый будет видеть, что он в государстве находится для своего блага, что государство о благоденствии каждого помышляет».

Пестель не сомневался, что, если Временная верховная власть сумеет ввести такой порядок, постепенно станет возможным переход к республиканскому правлению, поскольку, во-первых, члены общин научатся выбирать таких людей, которые обеспечивали бы их материальные интересы, и, во-вторых, удовлетворенное в своих материальных нуждах и освобожденное от «зловластия» дворянства и других богатых людей, население не будет стремиться — через своих депутатов или на выборах их — колебать существующее политическое устройство и его основополагающие принципы. «Так называемая чернь... — писал он в «Русской правде», — производит беспорядки только тогда, когда ее угнетают или богатые ее подкупают и волнуют; сама же она пребывает всегда в спокойствии».

Такова была политическая модель Пестеля — авторитарная по своим политическим методам и демократическая по своему стремлению к удовлетворению материальных интересов трудящегося большинства... «Русская правда» причудливо сочетает антифеодальную направленность и одновременно отрицание, непонимание прогрессивности буржуазного строя по сравнению с докапиталистическими обществами (аристократия богатств, по словам Пестеля, «гораздо вреднее аристокрации феодальной»); готовность к решительной ломке старого государственного аппарата и склонность к какому-то всеохватывающему централистско- бюрократическому системосозиданию и контролю; объективный буржуазный характер ряда лозунгов (поощрение собственности, «свобода промышленности» и др.) с явной антибуржуазной настроенностью и элементами уравнительного и регламентаторского социализма.

Проект Пестеля безусловно был утопичен с точки зрения его реальной осуществимости в условиях того времени. И вместе с тем «Русская правда» производит впечатление своеобразной цельности

стройности, она внутренне очень логична и в чем-то даже практична. Вся политическая конструкция Пестеля во многом «российская», в ней учтен ряд характерных черт национальной истории и отечественного социально-политического климата (например, уравнительно-общинные устремления крестьянства, царистские иллюзии народа, привычка к единой сильной власти, великодержавие). «Он знал дух своей нации», — отмечал Герцен... Наконец, стремление нацелить государственную политику на удовлетворение материальных нужд большинства за счет ущемления меньшинства, контуры частичного «черного передела», идея революционной диктатуры, демократизм, вырастающий из централизма, и наоборот, — все это хотя и безусловно опережало свое время, но заключало в себе и элементы предвидения будущего, идеи и лозунги последующего революционного процесса в России.

Среди декабристов Пестель, пожалуй, был единственным человеком, синтезировавшим — в своей идее временной военной диктатуры — опыт Великой французской революции и условия российской ситуации. Но тем самым он поставил перед декабризмом громадной сложности проблему... — проблему опасности перерождения военного правления в единовластие бонапартистского, деспотического типа.

Пестелевская идея военной диктатуры вызвала в среде декабристов резкие возражения — пример Кромвеля или Наполеона они знали не хуже Радищева. «По вашим словам, — возражал П. И. Борисов стороннику пестелевских идей М. П. Бестужеву-Рюмину, — революция будет совершена военная... одни военные люди произведут и совершат ее. Кто же назначит членов Временного правления? Ужели одни военные люди примут в этом участие? По какому праву, с чьего согласия и одобрения будет оно управлять 10 лет целою Россиею? Что составит его силу и какие ограждения представит в том, что один из членов вашего правления, избранный воинством и поддержанный штыками, не похитит самовластия?». Аналогичные тревоги не были чужды К. Ф. Рылееву.

г»              w              W              V

В этом интереснейшем с теоретической и практической точки зрения споре правы были, как это ни покажется странным, обе стороны. Пестель и его соратники имели большие основания полагать, что без концентрации власти в руках военных произвести общественный переворот в стране было немыслимо. Но одновременно были правы и их оппоненты, исходившие из опыта той же Французской революции, из опыта революций нового времени. История буржуазных революций

XVII—XVIII—XIX вв. показала в общем-то закономерное перерастание военной диктатуры в ту или иную форму бонапартизма даже в странах, обладавших давними демократическими традициями, даже в условиях развития этих традиций в первые годы революций. Но та же история буржуазных революций нового времени знала и исключения из общего правила: обладавший диктаторскими полномочиями полководец Американской революции Вашингтон добровольно сложил их с себя в пользу гражданской власти. Исторический опыт России XIX в. не смог дать ответ на этот вопрос.

И. К. Пантин, Е. Г. Плимак, В. Г. Хорос. Революционная традиция в России. М., 1986. С. 118-131.

В 1830 г. Освободитель Латинской Америки С. Боливар тоже добровольно сложил с себя диктаторские полномочия. Но это не уберегло континент от великих потрясений и военного правления. Вероятно, проявились иные цивилизационные основания. Если это так, то корректно ли ожидать повторения европейского или североамериканского опыта в России, рассматривать 1825 г. как последний шанс «стать с веком наравне»?

<< | >>
Источник: Долуцкий И. И., Ворожейкина Т. Е.. Политические системы в России и СССР в XX веке: хрестоматия : учебно-методический комплекс. Том 4. 2008

Еще по теме ДОКУМЕНТ 7 УТОПИЯ ПЕСТЕЛЯ:

  1. 4. Политические программы декабристов.
  2. Балканские проблемы в русской общественной мысли (конец XVIII—первая четверть XIX в.) и. с. достян
  3. Ю. С. Пивоваров РУССКАЯ ВЛАСТЬ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ТИПЫ ЕЕ ОСМЫСЛЕНИЯ, или ДВА ВЕКА РУССКОЙ МЫСЛИ
  4. ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ЧЕЛОВЕКЕ БУДУЩЕГО В СОЦИАЛЬНОЙ УТОПИИ РОССИИ
  5. ДОКУМЕНТ 7 УТОПИЯ ПЕСТЕЛЯ
  6. § 1. Динамика ценностных моделей и их реализация в системах государственного управления России XVIII-XX вв.