<<
>>

Проблема и источники

Изучение жизни русского общества в период двух послереволюционных десятилетий обычно основывалось на традиционных источниках: официальных документах, отложившихся в государственных архивах, периодике тех лет, дневниках, письмах и воспоминаниях, как правило, прошедших апробацию цензуры.
Разница между отечественными и зарубежными публикациями заключалась, пожалуй, в том, что из последних можно было узнать о людях и событиях, на которых в советской России было наложено цензурное «табу», и в более откровенной оценке происходившего и происходящего в нашей стране. Другими словами, восстанавливаемые и анализируемые картины прошлого советской жизни по обе стороны границы отличались скорее не качественно, а количественно. В первую очередь это касается области науки, культуры и искусства и отношения их представителей к внутренней политике, проводившейся правящей партией. Несколько иначе обстояло дело с раскрытием политической жизни страны, однако за последнее десятилетие и здесь произошли столь разительные перемены, что, похоже, не приходится ожидать никаких сенсационных, а главное — принципиально важных открытий в до сих пор засекреченных «особых» архивах России. Максимально, на что может рассчитывать в данной области исследователь, это выяснение истинного лица того или иного политического деятеля и его стремлений или объяснение подоплеки остающегося загадочным события, что не меняет принципиальных контуров уже известной нам картины. Однако, как выяснилось, существует обширная область культурной жизни 20-х и 30-х годов прошлого века, оказавшая мощное, а главное — продолжающееся влияние на процесс духовного развития российской интеллигенции практически во всех областях науки, искусства и самой жизни, до самого последнего времени остававшаяся совершенно неизвестной. Речь идет о мистических обществах, мистических движениях и орденах, существование которых хранилось в глубокой тайне как самими посвященными, пережившими годы тюремного заключения, ссылок и концентрационных лагерей, так и официальными органами власти просто забывшими об их существовании.
Догадаться о наличии этого скрытого пласта нашей жизни можно было и раньше, с началом публикаций фантастических произведений А.В.Чаянова, С.А.Клычко- ва, а главное — знаменитого романа М.А.Булгакова, в котором на улицах Москвы 20х годов объявлялись потусторонние рыцари в антураже средневековой мистики и оккультизма. Последующее, более внимательное чтение литературы того десятилетия показало неслучайность интереса их современников ко всему оккультному и инфернальному. Эта струя, хорошо прослеживаемая еще у раннего Булгакова, ярко проступает в творчестве молодого В.А.Каверина, Л.М.Леонова, Ю.Л.Слезкина и многих других прозаиков. Сходное явление на протяжении тех же 20-х годов можно обнаружить в театре и в живописи. Символизм, превратившийся на сцене в конструктивизм, неизбежно нес в себе мистическое восприятие мира, как бы его ни пытались трактовать теоретики театра, рассуждая о «новом искусстве», «пролетарском искусстве», «биомеханике» и прочем. Первые театральные постановки С.М.Эйзенштейна в московском театре Пролеткульта («Мексиканец» по Дж. Лондону, «Лена» В.Ф.Плетнева и др.), постановки В.Э.Мейерхольда, наконец, спектакли 2-го МХАТа с участием М.А.Че- хова («Гамлет», «Ревизор», «Петербург») — все они были проникнуты попыткой оформителей и актеров показать «жизнь невидимую», раскрыть тайную суть изображаемого, вывернув обыденность «наизнанку». То же самое можно было наблюдать на художественных выставках, где наряду с реализмом и импрессионизмом проявлялись те же тенденции, что в литературе и в театре, сводившиеся, в конечном счете, к попытке увидеть подлинную суть вещей, реальность которой уже не подлежала сомнению, почему и писал Н.С.Гумилев, что «...под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для седьмого чувства». Что питало эти стремления, порывы и надежды? Что рождало их у людей, как можно заметить, весьма различных по своим характерам, воспитанию, образованию и мировоззрению? Я пишу здесь о представителях искусства только потому, что их творчество, как результат душевной и интеллектуальной жизни, продукт этой жизни, особенно наглядно и открыто для всех, тогда как жизнь человека науки протекает изолированно от общества, а его внутренние переживания претворяются (или откладываются) в реалиях, требующих специальной подготовки и знаний.
На первый взгляд, весьма распространенный в предшествующие десятилетия, все эти искания форм и смыслов явились непосредственной реакцией на окружающую действительность, на события мировой и гражданской войн, на годы революции, на перестройку жизни самого общества, переоценку ценностей и так далее. Другими словами, творящие откликались на требование времени, выполняя некий «социальный заказ». Однако внимательное рассмотрение общей картины происходившего убеждает в обратном: время и общество отнюдь не требовали таких формалистических опытов и символических прочтений реальности. Наряду с «революционным» искусством, к слову сказать, занимавшем лишь небольшую часть общего пространства, продолжало существовать и развиваться традиционное реалистическое искусство, пользовавшееся у «масс» как раз наибольшей популярностью и любовью. Подтверждений тому находится достаточно много как в газетной периодике тех лет, публиковавшей письма возмущенных зрителей по поводу «футуристических» выставок и спектаклей, так и в ряде мемуаров театральных деятелей, вспоминавших, что на подобные спектакли Пролеткульта или ТРАМа красноармейцев, рабочих и служащих отправляли «по разнарядке». Любопытно и другое, столь же известное: наряду с репрессиями, обрушившимися на российскую интеллигенцию в конце 20-х и в 30-х гг., перестройке, закрытию и уничтожению подпадало не только политическое инакомыслие, религиозность, склонность к «идеализму», но и все так называемое «левое» искусство — то самое «революционное» искусство, которое по сути своей было абсолютно аполитично, а если и пользовалось «революционными фразами» или политическими лозунгами, то лишь для собственного оправдания и выживания в условиях пролетарской диктатуры. Иными словами, все это «новое» искусство, а более точно — экспериментальное искусство, пытавшееся отразить скрытую сущность повседневной реальности (т.е. в своей основе глубоко мистическое), совершенно справедливо приравнивалось инквизиторами той эпохи к мистике, с которой они вели беспощадную борьбу, как со всем, что могло способствовать противостоянию людей жесточайшему напору вульгарного материализма.
Опасность заключалась не в черных, красных и белых квадратах, не в разложении формы на геометрические фигуры, составляющие ее проекции, не во взаимопроникновении образов, не в непонятных аккордах музыки, не в расплывчатости, неопределенной волнительности поэтических образов и не в «возрождении древнего язычества», жившего еще среди темной и жестокой массы крестьянства, а в том, что все это вместе утверждало бытие не одной, а многих ре альностей, в которых существовал человек. В результате, и сам он оказывался не биологической машиной, не животным, а существом многоплановым, способным жить и развиваться в разных измерениях пространства и времени. Отсюда был уже только один шаг до признания у человека бессмертной сущности — но последнее и оказывалось самым страшным, самым гибельным для той мировоззренческой повязки, с помощью которой только и было возможно оправдать все, происходившее в стране, чтобы повести ослепшие массы по пути животной жизни. В результате, все искусство, кроме сугубо реалистического, было объявлено враждебным — народу, массам и т.п., а потому подлежащим преследованию и уничтожению. Оно прямо приравнивалось к «враждебной идеологии», к религии, к мистике, к идеализму — совсем так, как это чуть позже произошло в Германии после прихода к власти Гитлера, показав, что ни одна тоталитарная система не может примириться с существованием иных мыслей и иных миров, кроме тех, которые она утверждает. Вопрос о том, было ли реальное основание для такой репрессивной политики, т.е. существовала ли мистическая подоплека «нового» искусства 20-х гг. в России, сейчас решается однозначно на основании материалов открытых архивов и сообщений зарубежной печати тех лет, находившихся у нас в спецхранах и не привлекавших внимание редких прорывавшихся туда исследователей — отчасти благодаря своей специфики, а отчасти — закамуфлированности. В противном случае исследователи творчества С.М.Эйзенштейна, казалось бы всесторонне (а на самом деле — весьма поверхностно) изученного у нас и за рубежом, увидели бы в разработке «Мексиканца» в первую очередь воплощение принципов оккультизма и мистической символики как в оформлении сцены, так и в игре актеров.
Больше того, им стоило бы обратить внимание на слова самого Эйзенштейна, что осенью 1920 г. он был принят в Орден розенкрейцеров, а в последующее время продолжал занятия оккультизмом и мистикой1, от которой он, по-видимому, так и не отошел до конца своей жизни, хотя всячески это скрывал. Менее известно другое: что М.А.Чехов был не только последователем Р.Штейнера и учеником А.Белого, под влиянием которого был поставлен на сцене 2-го МХАТа «Петербург», но еще и рыцарем высокой степени Ордена тамплиеров. Сейчас известно, что в Ордене российских тамплиеров состояли такие деятели советской театральной сцены, как Ю. А.Завадский, Р.Н.Симонов, В.С.Смышляев, А.И.Благонравов, М.Ф.Астангов; из деятелей киноискусства — В.А.Завадская и Ю.Д.Быстрицкая; из писателей — ГП.Шторм, И.А.Новиков, П.А.Аренский; из литературоведов В.О.Нилендер, Н.П.Киселев; из искусствоведов — Д.С.Недович, А.А.Сидоров; из ученых — метеорологи М.А.Лорис-Меликов2 и А.А.Синягин; из философов — Д.Д.Дебольский; из востоковедов — Ю.К.Щуцкий, Ф.Б.Ростопчин; биофизик М.И.Сизов; из музыкантов — композитор С.А.Кондратьев, певец В.И.Садов- ников, одно время — известный священник и богослов П.А.Флоренский3 и многие другие. В этом перечне найдут свое место имена художников, архитекторов, музейных, библиотечных, издательских работников, инженеров, строителей, юристов, преподавателей вузов, даже резидентов советской разведки за границей, каким был М.М.Брендстед, писавший под псевдонимом М.Артемьев.4 И здесь мы сталкиваемся с естественным ограничением: большинство этих людей оказываются неизвестны или совершенно забыты. Почему так произошло? Начать, вероятно, следует с причины самой обыденной — с тех волн репрессий, которые большую долю причастных к мистическим орденам и обществам людей просто вывели из жизни, а на другую навесили тяжелый замок молчания, вполне объяснимый страхом от перенесенного и возможностью повторных гонений. Немалую роль в этом сыграли и другие факторы: оторванность от прежних друзей и единомышленников в условиях далеких ссылок, которые становились «новой родиной», в исчезновении потаенной литературы, которая подпитывала их ум и чувства, в невозможности общения из-за отсутствия соответствующих собеседников, постоянная настороженность по отношению к окружающим.
Очень немногие из остав шихся в живых после репрессий, вернувшиеся в интеллектуальные центры страны, в первую очередь в Москву и Ленинград, нашли в себе желание и силы, чтобы восстанавливать прежние связи и собирать остатки орденского «самиздата», который в большом количестве циркулировал в 20-х гг., питаясь переводами статей и книг, выходивших за рубежом, и оригинальными сочинениями, распространявшимися анонимно в рукописях или машинописном виде. О широте тематики такого «самиздата» дает представление статья М.Артемьева (М.М. Брендстед)5, опубликованная в нескольких номерах газеты «Рассвет», выходившей в Чикаго, о которой подробнее я скажу несколько ниже. Широта и разнообразие тематики, стремление охватить и осознать происходившее, проникнуть в глубинные смыслы процессов, характеризует творчество неизвестных нам авторов, чьи произведения, если бы удалось их разыскать, оказались бы поистине бесценны для понимания содержания политических, а главное — общественных событий тех лет. К сожалению, особенно рассчитывать на их восстановление не приходится. В то время рукописи уничтожались не только в печах ОГПУ, но и самими авторами, если нависала угроза обыска и ареста, а вместе с ними и книги, посвященные идеалистической философии, богословию, мистике и всему тому, что шло вразрез с господствующей идеологией. Проводилась тактика «выжженного пространства», только не земли, а души человеческой, тактика выжженности духовного пространства нации, чтобы не за что было зацепиться ни взглядом, ни мыслью. Те же люди, что продолжали нести в себе память об иных мирах, старались как эту, так и память о прежних друзьях запрятать столь глубоко, что убеждали в этом не только других, но порой и себя. Так произошло, например, с известным советским режиссером Ю.А.За- вадским, который с первых допросов на Лубянке осенью 1930 г. принял на себя амплуа «беспамятного», как то ярчайшим образом проступает в его показаниях, и с той поры уже не расставался с ним, уверив под конец жизни всех, что он «ну, совершенно ничего не помнит...». Достаточно сказать, что даже сыну своему он лишь однажды проговорился, что сидел в тюрьме, но по какой причине, сколько времени и как — так и не рассказал, отговорившись «недосугом»6. Здесь мы подходим к другому, столь же серьезному препятствию, встающему перед исследователем, — к отрывочности, случайности, а то и просто отсутствию информации о мистиках и мистических организациях, которую в настоящее время можно найти только в архивах органов ФСБ РФ и республик бывшего Советского Союза — бывших архивах ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ. Даже и теперь на эти, поистине бесценные архивы, часто смотрят лишь как на память о миллионах невинно осужденных и замученных в советских застенках и концлагерях, и это, в известной мере, справедливо. Однако, нельзя забывать и другого: они являются единственными центрами, в которых сосредоточена уникальная информация как о людях, так и об их мыслях, жизни, стремлениях, а вместе с тем — об ошибках, заблуждениях, геройстве и подлости. Мне не раз приходилось убеждаться, что эти архивы «помнят» даже о том, о чем успели забыть многие из выживших людей, вернувшихся к прежней жизни, но на каком-то ее этапе оставившие там свою память. Архивно-следственные дела репрессированных — сложный, очень емкий и в то же время противоречивый источник информации, содержание и степень достоверности которого менялся от периода к периоду. Так, на протяжении 20-х гг. они показывают в достаточной мере спокойное течение следствия, когда охват собираемого материала был достаточно широк, а подследственный имел возможность писать свои показания собственноручно (т.е. вести протокол), отвечая таким образом на ставившиеся перед ним вопросы, но при этом еще что-то утаивая или не фиксируя полностью свой ответ, как об этом вспоминала, например, Е.А.Шиповская. Для тех лет характерно также привлечение возможно большего круга не только обвиняемых, но и свидетелей, часть которых затем отпускалась, причем некоторые обвиняемые могли находиться какое-то время на свободе, дав подписку о невыезде из города. Однако все это нисколько не гарантировало от совершенно неожиданного по жестокости приговора, где факты могли быть утрированы, искажены, а иногда и просто придуманы, точно так же как прекращение дела часто не служило гарантией от возможных неприятностей — сокращения по службе, «вычистке по 1-й категории» и т.п., что в перспективе грозило вероятностью нового, уже более серьезного ареста. Но эта же практика «обстоятельности» следствия позволяла накапливаться в следственном деле множеству документов, начиная с ордера на арест и обыск, протокола обыска, анкеты арестованного, протоколов допросов, до различных квитанций (сданные вещи, деньги), служебных записок о перемещении арестованных, медицинских освидетельствований, переписки с родными и следователями, различного рода заявлений, наконец, приговорного материала и документов, свидетельствующих о дальнейшей судьбе осужденных и их перемещений — из тюрьмы на этап, в политизолятор, ссылку, оттуда — на поселение, что завершалось часто справкой об отбытии наказания и выезде на свободное поселение по избранному адресу. Иногда сопровождающие дело документы, так называемое «контрольное производство», где откладывались справки о людях, проходивших по данному следственному делу, дают возможность определить если не судьбу человека, то его местонахождение в какие-то моменты последующей жизни, определить род его занятий и даже протяженность самой жизни. В архивно-следственных делах этого периода нередки пакеты с изъятыми при обыске материалами — письмами, меморандумами, дневниками, записками, личными документами и т.п., позволяющими лучше представить суть происходившего. С другой стороны, этот период характеризуется повышенным интересом следователей к биографии свидетеля или подследственного — к его происхождению, близким родственникам, занятиям и работе на протяжении всего предшествующего периода, политическим убеждениям, которые, как правило, в то время подследственные не скрывали. Другой характерной чертой этого периода, продолжавшегося примерно до декабря 1934 г., т.е. до убийства Кирова (после которого начинается совершенно иная репрессивная политика, рассчитанная на физическое уничтожение арестованного), следует считать отношения между «политическими» подследственными, т.е. теми, кто обвинялся по ст. 58 Уголовного кодекса РСФСР, и ведущими дело следователями, которые, особенно в Москве, были достаточно корректны. Такое впечатление, вынесенное из знакомства с архивно-следственными делами, мне подтверждали все, кто испытал репрессии тех лет и дожил до недавнего времени. Было ли это исключением, которое касалось только интеллигенции, мистиков и анархистов, о которых я собирал сведения, или же распространялось и на более широкий круг арестованных, выходивший за пределы подведомственности Секретному отделу ОГПУ — не знаю, но что именно этим отношением были вызваны многие многостраничные «исповедальные» показания и автобиографии, содержащие изложение собственной позиции, взглядов, верований, направления деятельности, отношения к советской власти (порой, весьма негативного), сомневаться не приходится. Я отнюдь не хочу создать впечатления, что аресты и допросы проходили в «семейной обстановке», отнюдь нет. Были бесконечные нажимы, угрозы, моральное давление и даже пытки горячей и холодной камерой, был непрекращающийся поединок между следователем и подследственным, в результате которого многие «ломались», становились на всю жизнь секретными агентами ОГПУ, но в Москве 1930 г., например, не было еще такого садизма и массовых расстрелов, какими славилось тогда тифлисское ГПУ в Ортачалах. Отсюда следует, что даже в любом правдивом показании, в особенности, если подследственный отказывался сотрудничать со следователем, заключена определенная неправда и в огромных масштабах — умалчивание. В то же время (и это обязательно следует иметь в виду каждому историку культуры), имея дело с мистическими организациями следователи меньше всего интересовались самой мистикой, ритуалами посвящения, символикой, содержанием мистических легенд и текстов, короче говоря, жизнью собственно духовной. Все свое внимание они направляли на организационные структуры, личные связи, факты нелегальных собраний («сборищ»), на их периодичность, на отношение к политике правительства, на суждения о тех или других мероприятиях советской власти, — короче, на все то, что могло представить орденский кружок в качестве подпольной политической организации, преследующей задачи борьбы с существующим строем. Отсюда — отрывочность сохраняемых сведений, их фрагментарность, порою явные ошибки, свидетельствующие о незаинтересованности следователей в точной и полной фиксации показаний при обостренном интересе к именам, адресам, записным книжкам, дневникам и переписке, изымаемой при обыске. Совсем иной характер следствия открывается в архивно-следственных делах 1935—1940 гг. На протяжении всего этого периода видны действия четко отработанной машины, задачей которой было возможно быстрое принуждение к самооговору, влекущему за собой ВМН — высшую меру наказания, т.е. расстрел. Всех, кого не удавалось подвести под ВМН, отправляли в концлагери: ссылка в этот период предназначалась только для совершенно непричастных к делу членов семьи, которым нельзя было ничего инкриминировать. Несмотря на то, что архивно-следственные дела этого периода значительно объемнее предшествующих, последнее происходило не за счет расширения документации и широты показаний, а за счет «прокрутки» подследственного все на тот же предмет самооговора с привлечением возможно большего числа людей, которых затягивал следственный конвейер. О самих людях, их образе жизни, вообще об их прежней жизни из следственных дел этого периода мы узнаем очень немного: биографические данные в протоколах резко сокращены, отсекаются все сведения о родственниках, даже о родителях, и человек предстает как бы «голым на голой земле». Никого более не интересует его духовная жизнь, его убеждения, если только они не несут политической окраски. В последнем случае ему дается возможность снова и снова отвечать на одни и те же вопросы допрашивающих, описывая свою работу, взаимоотношения с начальством и подчиненными, особенно если за этим открывается возможность создания группового дела, «троцкистской» или «правооппозиционной» организации. Люди, зачисленные в такую «виртуальную организацию», начинающую функционировать в следственных делах на протяжении одного года или более (первые признавшиеся уже расстреляны, последние, ничего не подозревая, еще ходят на свободе, тогда как «среднее звено» дает показания), как правило, были обречены. К счастью, большинство мистиков, похоже, избежало такой смертной карусели, поскольку по своим специальностям (актеры, музыканты, художники, литераторы, преподаватели, музейные работники, научные сотрудники и пр.) они находились вдалеке от борьбы за власть, от начальственных интриг и ведомственных склок, порождающих доносы, которые бежали, словно огонь по ниточке бикфордова шнура, к трагическому взрыву, после которого начиналась уже цепная реакция, как и в предшествующее время основанная на перечнях имен в записных книжках арестованных. Протоколы этого времени сухи, примитивны, состоят из вопросов и ответов, записанных казенным (порою — малограмотным) языком самими следователями, и сводятся, как правило, к тому, чтобы вынудить признание в несодеянном. В делах этого периода напрасно искать изъятых при обыске бумаг и документов, поскольку они обычно уничтожались, нет фотографий арестованных, а если подследственный чудом избегал фатальной аббревиатуры ВМН в результате собственной позиции и согласного показания подельников, что он к ним никакого отношения не имеет, как то произошло в 1937 г. с П.А.Аренским7, то он мог получить только пять лет колымских лагерей... Все это объясняет, почему архивно-следственные дела этого периода содержат минимальное количество информации по мистическим движениям в России и содержанию самого мистицизма, будучи нацелены исключительно на возможность политического обвинения (террор, подрывная работа, антисоветская пропаганда и агитация), и, по большей части, важны исследователю лишь для выяснения судьбы человека, попавшего в «ежовскую мясорубку». Соответственна и ценность этих вынужденных показаний, когда, с одной стороны, человек пытался дать минимум информации о тех, кто интересовал следственную группу, а с другой — подвергнутый допросам с мордобоем и пытками, как о том пишут некоторые из выживших, подававших уже при Л.П.Берии заявления на пересмотр своих дел, будучи в невменяемом состоянии оговаривал других и признавался в несовершенных поступках8. Было и другое, о чем писал в своем обращении в прокуратуру уже в 1954 г. инженер В.И.Жданов. Будучи арестован 02.11.42 г. «за язык», т.е. сказав что-то «лишнее» в присутствии кого-то, кто посчитал своим долгом довести это до сведения органов, он семь месяцев, с момента ареста и по июнь 1942 г., добирался по этапу от Москвы до знаменитой Саратовской тюрьмы № 1, где сразу же попал в больницу, откуда его к следователю Образцову носили на руках в практически невменяемом состоянии. Естественно, протоколы допросов составлялись следователем на основании следственных дел Жданова 1932 и 1934 г., после чего на основании этих же текстов составлялась еще и «стенограмма», подтверждавшая все, ранее изложенное. Поскольку же всё, что касалось оценки внутреннего и внешнего положения Советского Союза в этот период начала войны, как выяснилось потом, принадлежало лично следователю Образцову, по этим обвинениям можно составить представление о том, чем были тогда наполнены головы этих чекистов. Здесь и хозяйственная разруха, и голод в деревне, и подготовка Москвы к массовым взрывам предприятий и учреждений, и бездарность общего военного командования, и воровство в тылу, — все, о чем они знали по долгу своей службы или догадывались, убеждая признаться в этом арестованных. Столь же отличны архивно-следственные дела третьей волны репрессий, приходящейся на 1948-51 гг., когда по всей стране шел подлинный «отлов» ранее репрессированных по ст. 58 УК для препровождения их снова в концлагеря или «на вечное поселение». Как правило, в этот период новое уголовное дело возбуждалось по справке, составленной на основании первичного дела 20-х или 30-х гг., после чего выносилось «постановление на арест», а дальнейшее следствие заключалось в подтверждении арестованным старых данных и в привлечении свидетелей-сослуживцев, подтверждавших (или, что тоже случалось, не подтверждавших) факты антисоветских высказываний арестованного и его недобросовестного отношения к работе. Эти следственные дела содержат типовую анкету с приметами подследственного, отпечатками всех пальцев рук, фотокарточкой, однако протоколы допросов, за редким исключением, шаблонны и несут сравнительно мало информации по интересующим нас вопросам. Впрочем, иногда в них удается почерпнуть дополнительные биографические сведения о самом человеке, о некоторых его родственниках и знакомых, о которых он рассказывает с тем большей свободой, чем более достоверна у него информация об их смерти или нахождении в заключении. Обычно именно в этих, самых поздних по времени делах можно найти документы об освобождении человека из лагеря или возвращении его из места ссылки, обращение к прокурору о снятии судимости и материалы последующей реабилитации (или отказ в ней). Подводя итоги такому обзору, далеко не исчерпывающему, однако позволяющему составить общее представление о характере и степени достоверности такого специфического источника информации, практически единственного для исследователя, занимающегося изучением мистических обществ и орденов в советской России, надо остановиться еще на одной его особенности, а именно: отсутствии систематизации материала. Последнее означает, что за редким исключением следственные дела мистиков предстают (и числятся) как дела отдельных людей (или групп), не имеющих внешней связи друг с другом, проходя по регистрации архивов исключительно по фамилии того или иного человека, добраться до которого можно лишь зная его имя, год и место рождения. Отсюда следует, что выявление групп и отдельных людей, принадлежавших к тому или иному объединению мистиков (будь то Орден тамплиеров, Орден розенкрейцеров, «Орден Света», «Орден Духа» и т.п.), возможно только путем непосредственного перехода исследователя от одного архивного дела к другому, выделяя из показаний подследственных имена и фамилии, представляющиеся наиболее «перспективными» для выхода на новую группировку. Способ такой бывает сложен, а порою и непреодолим, потому что в исходном документе часто указывается одна только фамилия без полного имени, к тому же невер но записанная (не только следователем, но и самим подследственным); однако даже полное имя, особенно при обыденности его элементов (Иван Александрович Петров) не спасает положения, если ее не сопровождает указание на год и место рождения. Следует быть готовым и к другому. Например, когда, несмотря на неполные данные об одном из членов Ордена тамплиеров, М.А.Лорис-Меликове, удалось разыскать его следственное дело, то, как выяснилось, оно ничего не сообщало о его орденской деятельности, поскольку арестован он был не как мистик (анархо-мистик), а как «вредитель в метеослужбе» и проходил по совершенно другому отделу ОГПУ9. И все же при всей неразработанности (и засекреченности) архивной службы ФСБ РФ, при всей фактической и системной затрудненности получения материалов этих архивов, в особенности отдаленных от центров (при этом следует упомянуть, что «ключи» к ним находятся в Справочно-информационном центре МВД, в продолжающей пополняться картотеке на лиц, осужденных уже в наши дни), их документы являются драгоценнейшим источником, который позволяет впервые поставить (а в каких-то случаях — и решать) вопросы духовной жизни советской России, прослеживая влияние мистических обществ и орденов на развитие ее культуры и искусства. Таким образом, при всей затрудненности пользования этим новым видом источников, при всей трудности обработки и осмысления материала, заключающегося в документах различного вида — анкетах, протоколах, служебной переписке, обвинительных заключениях и пр., — при всей их разноголосице, разнобое, ошибках, описках малограмотных протоколистов, современный исследователь находит в них структурную основу практически для всех дальнейших культурологических и специальных исследований в виде биографического материала и частично прослеживаемых широко разветвленных родственных, дружеских, служебных, орденских и прочих связей, представляющих реальную картину взаимодействия людей, их творчества и циркуляции идей в обществе. В свою очередь, это открывает возможность переносить розыски дальше, в другие государственные или ведомственные архивы, где в фондах того или иного лица могли отложиться материалы, относящиеся к интересующему нас человеку (так в фонде анархиста А.А.Борового в РГАЛИ оказался не только интересный комплекс документов, связанный с Кропоткинским музеем, но и работы А.А.Карелина и А.А.Солоновича, стоявших у истоков Ордена российских тамплиеров, а в Рукописном отделе Литературного музея — протоколы заседаний и документы Музея им. П.А.Кропоткина10, считавшиеся погибшими), или в семейных архивах, если удается проследить наследников и родственников (так произошло с литературным наследием С. А. Кондратьева, с частью орденского архива, сохранившегося у Е.А.Шиповской, первой жены А.С.Поль, с остатками творческого наследия А.В.Уйттенховена, найденными в личном архиве М.Н.Жемчужниковой у ее дочери, и т.п.). Такой путь исследователя — от личности, возникающей в одном из архивно-следственных дел ОГПУ-НКВД-КГБ, к ее окружению, семье и к новым, попадающим в поле его зрения фигурам, позволяет воссоздавать наиболее достоверную картину явления в целом, под новым углом зрения рассматривая имеющиеся тексты, выходившие из этого круга людей или обращавшиеся в нем, открывая в них новое содержание и расшифровывая намеки, которым ранее не придавалось значения (например, рыцарская тематика в стихах). Как это происходит на деле, я показываю на примере Ордена тамплиеров и некоторых его филиаций в Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде, Екатеринбурге и на Северном Кавказе. 1.
<< | >>
Источник: А.Л.НИКИТИНА. ОРДЕН РОССИЙСКИХ ТАМПЛИЕРОВ I Документы 1922—1930 гг.. 2003

Еще по теме Проблема и источники:

  1. 3.1. Понятие и виды источников международного права
  2. 12.3. Основы теории угроз. Доктрина информационной безопасности РФ об основных угрозах в информационной сфере и их источниках
  3. Глава 6. АСЕАН и проблемы безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе
  4. § 2. Развитие юридической науки и проблема формирования антропологического знания
  5. § 3. «Нормативные факты» и проблема источников позитивного права («первичные источники» [«нормативные факты»] и вторичные, или формальные, источники права. Их разграничение в связи с противопоставлением социального права и права индивидуального. Позитивное право государства) 1,1
  6. Глава III ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ИСТОЧНИКОВ ПОЗИТИВНОГО ПРАВА
  7. § 1. Источники советской цивилистической теории
  8. М.А. Жигунова ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ РУССКИХ: СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ И СОХРАНЕНИЯ
  9. Установление источника, получателя, их пространственных и временных координат
  10. Глава 9 «ТЕОРИЯ ЗАГОВОРА» И ПРОБЛЕМЫ ЕЕ РАЗВИТИЯ В СОВЕТСКИЙ ПЕРИОД: ОТ «ЭМПИРИКИ» К «ТЕОРИИ»
  11. Понятие и виды источников налогового права
  12. ВОЗМОЖНЫЕ ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ