<<
>>

АПОЛЛОН АНДРЕЕВИЧ КАРЕЛИН (Некролог)

Несколько дней тому назад редакцией «Рассвет» была получена из Москвы очень печальная телеграмма: «20-го марта скончался Аполлон Андреевич Карелин». Умер тот человек, имя которого известно каждому русскому культурному рабочему в Америке.
Лично его знают немногие; знают его лишь только те, кому пришлось с ним встретиться в России в годы революции. Но, несмотря на это, имя А.А.Карели- на близко и дорого русским культурным рабочим. Они знают его по многим книгам, по многочисленным газетным и журнальным статьям. На мою долю выпало счастье прожить почти семь лет вместе с А.А.Карелиным, и я хочу сказать сейчас несколько слов об этом человеке. Я не знаю ни его детства, ни юности, и не могу поэтому написать всю биографию этого милого старика с его вечно юной и бурной душою. Хотя я знал его очень близко, но я никогда не спрашивал его о его личной жизни. Не люблю, когда меня спрашивают иногда об этом, не хочу спрашивать об этом и других. Для многих людей личная жизнь является святыней, где, может быть, хранятся и трагедии, и слезы человека. Всякое же прикосновение к этой святыне может вызвать в душе человека только одну лишь боль. Знаю о его жизни следующее. Родился Аполлон Андреевич в 1863 г. в Петрограде. Местом постоянного жительства Карелиных был Нижний Новгород. Отец его, свободный художник, принадлежал к роду аристократии. Мать А.А. была недалекой родственницей поэта Лермонтова. Дом Карелиных сохранился в Нижнем Новгороде до сих пор и превращен сейчас большевиками в музей. Учился А.А. в Нижегородской гимназии. В 1888 г. он выдержал экзамен в Казанский университете на кандидата юридических наук. Литературная деятельность А.А. началась в 1887 г., когда он напечатал в «Юридическом вестнике» статью «Отхожие и кабальные рабочие» под псевдонимом «Макаренко». После этого его статьи по юридическим и экономическим вопросам появлялись очень часто в «Русской Мысли», «Северном Вестнике», «Экономическом журнале» и других изданиях.
В 1893 г. была напечатана в Петербурге его книга «Общинное владение в России», через год там же появилась его вторая книга «Краткое изложение политической экономии» В революционном движении он принял участие, будучи еще юношей. Был арестован по делу убийства Александра II, но благодаря связям родителей был освобожден из Петропавловской крепости. За свою революционную работу (тогда он не был анархистом) был несколько раз в ссылке. Будучи в ссылке в Сибири занимался адвокатурой. После революции 1905 г. он уезжает во Францию, где и живет до 1917 г. Там же сложились окончательно его анархистские взгляды. Некоторое время он, кажется, читал лекции в Высшей Школе Социальных Наук в Париже. Главная же его деятельность была анархической. Там он издавал множество брошюр, листовок и журналов. Заполнял он также своими статьями (под разными псевдонимами) страницы русско-американских анархических изданий. Когда же произошла Февральская революция, А.А. прощается с «милым Парижем» и возвращается в Россию. Здоровье его в это время было уже критическим. Но он с юношеским энтузиазмом работает в анархическом движении. Читает лекции, доклады, пишет для газет. Особенно много писал он для петроградского «Буревестника», пока эта газета не была захвачена вооруженными бандитами, назвавшимися анархистами. Прожил он в Петрограде два-три месяца, но его знают уже все рабочие. Все его зовут «дедушкой», все его просят прочесть лекцию. Я познакомился с А.А. недели через две после его приезда из Парижа. Задолго до этого я переписывался с ним, будучи еще за границей. Я получал от него обычно небольшие деловые письма и он казался почему-то мне очень замкнутым и молчаливым. Казалось мне таким и его лицо. Но с первого же нашего знакомства я полюбил его всем своим сердцем и душою. Его красивое аристократическое лицо с длинною седою бородою никогда не было мрачным. Хотя в это же время всем приходилось переносить всевозможные экономические лишения, но эти вещи его никогда не огорчали. Он жил революцией. Жил верой в лучшее будущее.
Весною 1918 г. я переехал в Москву, а через несколько недель приехал туда и А.А. Здесь продолжалась та же работа. Здесь же А.А. некоторое время верил (как и большинство русских анархистов), что октябрьская революция является началом революции социалистической. Но проходит несколько месяцев и эти иллюзии начинают рассеиваться. Появляется «красный террор», начинается преследование большевиками социалистов и анархистов, и А.А. заявляет, что революция разгромлена большевиками. В Москве вокруг Карелина группировалось много анархистов. В его комнате можно было встретить рабочих, приехавших в Москву крестьян, студентов и студенток, людей из аристократического мира, профессоров и многих литераторов. Карелин умел говорить с каждым человеком. Эти люди придерживались очень часто самых разнообразных мнений, но все любили этого милого старика. Любили его, может быть, за то, что он уважал мнение всякого человека. Он никогда не спорил. Так, например, хотя во многих отношениях я не соглашался с ним, но в течение семи лет нашей совместной жизни и работы мне никогда не приходилось спорить с ним о том или ином вопросе. Не важно, говорил он очень часто, кто во что верит, кто что исповедует. Ведь всякий человек должен быть прежде всего человеком. Никто не имеет право вмешиваться в личную жизнь человека. А ведь эта личная жизнь есть главным образом жизнь внутренняя человека. В то же время А.А. много писал. Писал статьи, брошюры и вещи серьезные. В 1918 г. в Москве была напечатана его серьезная работа «Государство и анархисты». Было напечатано также несколько мелких брошюр. Много он также работал над книгой о парламентском государстве и над большим курсом «Политической экономии». Трудно сказать, конечно, когда увидит свет эта необычайно ценная и большая работа (около 600 страниц) по политической экономии. Во время самого разгара «красного террора» он написал небольшую работу против смертной казни. Эта работа (изданная отдельной брошюрой в Америке), является одной из лучших работ по этому вопросу.
Написана им также биография Бакунина и «История Первого Интернационала». За все же время своей литературной деятельности А.А. написал очень много. Трудно сейчас дать хотя бы приблизительный список всех его работ. Последнее же время он писал и вещи художественные. Он написал около десятка драм и диалогов. Некоторые из них («Сцены из жизни Великого Новгорода», «Поморцы», «Заря христианства», «Он ли это?» и последняя его вещь «Атлантида») печатались в «Рассвете». Многим литературным критикам эти драмы могут показаться плохой литературою. Но ведь А.А. и не считал их произведениями литературными. Не думал он также и об их постановке на сцене. Он писал их просто потому, что всякую серьезную мысль легче понять тогда, когда она передана в литературной (художественной) форме. Диалог же лучше всего читается. Когда он читал в небольшом кружке (где были артисты и литераторы) свою первую драму (она никогда не была напечатана), ему тогда уже, помню, кто-то сделал за мечание, что эта драма — вещь очень сильная, но не сценическая. Впрочем, и все другие его драмы больше похожи на платоновские диалоги, нежели на современную драму. Тогда же он сказал нам: «Ах, милые, да я ведь не пишу для сцены!» Сейчас мне вспоминается еще один эпизод, который рассмешил собравшихся. Когда было окончено чтение этой драмы, одна дама воскликнула полушутя: «Аполлон Андреевич, ведь Вы забыли женщин! Ведь в Вашей драме нет ни одной женщины!» А.А. улыбается. Иронизирует сам же над своей драмой и говорит: «Ах, дорогая В.В., я и сам не знаю, как это я пропустил самое главное... Возьмите, пожалуйста, эту вещь и постарайтесь ее как-нибудь исправить!»7 Через пару месяцев он читал свою другую драму. В этой же драме был «Гимн Дионису». Одна из дам в восторге: «А я и не знала, — говорит она, — что А.А. пишет стихи...» — «Да это не я писал, — отвечает А.А., — этот гимн Дионису написал Е.З.8, поэтому ругайте его, а не меня... » В этих драмах есть нечто особенное. Все эти драмы (особенно «Заря христианства», «Он ли это?» и «Атлантида») особенно ценны для нас тем, что в них отражается подлинная душа А.А.
У него была своя вера, был у него свой Бог. Об этой новой религии, об этом Великом и Непостижимом Боге и говорит он в этих своеобразных мистериях. Его духовный облик был обликом Рыцаря Духа. Последние годы его жизни в Москве были тяжелыми. Служить, ведь, он не мог вследствие своей болезни. Литературной работой тоже нельзя было заниматься, так как негде было сотрудничать. Очень часто у него не было даже необходимого. Но он, конечно, никому не говорил о своих нуждах. Его аристократическая душа не позволяла, видимо, обращаться к кому-либо за помощью. О его нуждах мы знали только от его жены, милой Евгении Федоровны9. И все мы, разумеется, по мере сил своих оказывали им ту или иную помощь. Помогали ему точно так же и его американские друзья. Последние месяцы его жизни были тоже тяжелыми. Е.Ф. писала мне месяца три тому назад, что на одни лекарства не хватает денег. В дополнение же к этому, месяца два тому назад ему, как человеку свободной профессии (литератору) пришлось уплатить налог в размере 32 руб. 50 коп. (налог на писателей). Вот это и все, что мне хотелось сказать сейчас об А.А. Можно было бы написать о нем целую книгу, но я чувствую, что я не в состоянии этого сделать, особенно сейчас, когда душа болит от этой тяжелой утраты, когда слова не вяжутся и мысли обрываются. Все как-то не верится, что умер А.А., хотя он и писал мне год тому назад, что здоровье его очень слабое, и что он едва ли сможет прожить больше года. Тяжело писать некрологи о тех людях, кого больше всего любил и кто был больше всего дорог. Покой тебе да будет в этом мире, мой дорогой друг и учитель! Знамя твое, которое ты крепко держал в руках в течение всей своей жизни, понесем мы сейчас, рыцари Духа и Свободы, и будем жить с тобой в веках и мирах. 26 марта 1926 г. [Рассвет, № 563, 27.03.26 г., с. 3] Его первый арест произошел в марте 1881 года, когда ему было 18 лет, и с тех пор вся его жизнь представляла из себя цепь непрерывных гонений со стороны русского правительства. «Опять этот Карелин попался», сказал Александр III, когда ему доложили об одном из очередных арестов Карелина.
Тюрьма и ссылка, ссылка и тюрьма сменяются в его жизни, по выражению Бь- ерклюнда («Бранд» — «Русский революционер»), как «ночь сменяет день», вплоть до момента, когда он, спасаясь от виселицы, бежит в 1905 году за границу и поселяется в Париже. Только революция 17-го года дала ему возможность вновь вернуться в Россию, но и в эмиграции, и впоследствии в России, он всё так же непреклонно ведет борьбу за идеалы анархического коммунизма. Вся деятельность Карелина органически связана с историей русского освободительного движения, и в нем он представляет то коренное русское, что, поднимаясь до горизонтов мирового освобождения, роднит его с такими титанами, как Бакунин, Толстой и Кропоткин. Роковая судьба русского народа была в том, что те, кто являлся подлинными носителями идеалов страны, истинными выразителями духа ее народа, силой условий ее исторического развития отбрасывались от ее жизни и уходили на арену общечеловеческого творчества, унося вместе с тем и те конкретные возможности, которые позволили бы им воздействовать и на общественное строительство родной страны. А вместо них приходили в Россию иностранные завоеватели — сперва в виде диких орд кочевников, а затем в виде германских влияний, начиная от немецких династий вплоть до немецкого социализма, глубоко чуждого подлинно русской народной самобытности. Неоднократно Карелин подчеркивал, что он — русский, что ему дорога и близка русская культура... Он полагал, что общечеловеческое должно вырастать из народной души органически, что в семью народов земного шара все народы должны войти, как братья, каждый со своими особенностями и характером. Он полагал, что интернационализм, понятый в его глубоком значении, нисколько не противоречит этому, но служит лишь увенчанием братского союза народов, и всю свою жизнь, все силы своей могучей и прекрасной индивидуальности он отдал на служение народным массам и прежде всего массам России. «Я и общество - едины», пишет он («Буревестник», № 23, 09.12.1917 г., «Ответ анархисту-индивидуалисту»), «хотя, конечно, я противопоставляю себя обществу, в которое ворвалась и которым правит принудительная власть. Народ, это - «род на род», а в число членов одного из этих родов вхожу и я. Всякая хула на народ, это - жалкое, бледное, бессильное, несмотря на звон ядовитых фраз, самооправдание грабителя-скупца, не желающего отдать народу, многим родам, все то, что этот народ позволил взять у себя. Дело не только в том, что я пользуюсь продуктами народного труда, что все меня окружающие предметы потребления сделаны трудом народа. Дело в более важном,. Все, что я могу помыслить, сказать, сделать, все это - в свете сияния высшего знания - правды, все это - не м,ое, все это слабый отблеск отблеском блестящей народной, коллективной, человеческой мысли. Как Антей, задыхавшийся в тисках железных лап Геркулеса, я - бессилие, задыхающееся в пошлости субъективизм,а и моего м,аленького «я». Но если я, как Антей, коснусь земли (а земля и народ у нас, русских, иной раз синонимы, ибо «встанет земля» - значит, «встанет народ»), в этом случае я - титан, которому не надо взбрасывать Пелион на Оссу для того, чтобы пойти войной на Олимп. Я и Пелион и Оссу смогу тогда, опираясь на народ, бросить на сонмище пирующих на м,аленьком Олимпе м,аленьких богов. Брошу их в пусто горделивых насильников, в жалких, слабых индивидуумов, в парах хмельной амброзии горделивого помешательства нашедших себе оправдание и точку опоры. И сбросят с нелепых тронов, брошенные мною гром,ады, всех врагов народа, как тех, кто угнетает и эксплуатирует его, так и тех, кто ругает и презирает его». Личность и общество — все стороны одного и того же явления, растущие одновременно в органическом взаимодействии, Но властнические институты государства врываются в спокойное развитие народа и вносят в него разложение и гибель. По добно язве на теле, власть коверкает здоровый организм и вызывает в нем злокачественные опухоли и нарывы... Заболевает общество, заболевает личность и создается сумасшедший дом, знающий только насилие, губящий в зародыше все великое и прекрасное, что может расцветим только под сияющим солнцем свободы. «Без свободы», говорил он, «только ночные хищники — гиены и шакалы, роются среди трупов во тьме насилия». «Государство», пишет он, «это - антагонистическое... общество живущих на какой-либо территории людей, часть которых - правители - обладают самостоятельно принудительной властью, а другая часть - подвластные - не имеют ее. В этом обществе правители принимают те или иные решения, заставляют подвластных угрозами насилий и мучений подчиняться таким решениям и мучают или приказывают мучить непо- винующихся. Государство, это известным образом для целей эксплуатации и угнетения прекрасно организованные люди, угнетающие и эксплуатирующие плохо организованных трудящихся людей». («Государство и анархисты», М., 1918 г.) В своем анархизме Карелин остался на всю жизнь верен заветам Бакунинского народничества 70-х годов и в этом отношении пошел так далеко, что как бы совершенно слился с народной массой, создав богатую анархическую литературу — безымянную, написанную простым народным слогом, понятную для тех широких народных массивов, которым даже слог Кропоткина непосилен своей сложностью. Громадное оставшееся после него наследство приходится теперь собирать с большим трудом, ибо он почти никогда не подписывался своей фамилией, но или бесчисленными псевдонимами, или оставлял их без всякой подписи. Когда однажды Кропоткин стал ему указывать на прекрасно поставленный анархический ежемесячник в Нью-Йорке — «Голос Труда», он не знал, что этот журнал редактировался из Парижа Карелиным с 1911 по 1914 год и что за это время в 24-х номерах его было помещено около 150 статей Карелина. Так же обстояло дело и во всех остальных случаях. И народ понимал его... За время его пребывания в России после реэмиграции, он успел связаться с анархистами чуть ли не всей страны... К нему шли и старый и малый, крестьянин и рабочий так же, как профессор или агитатор, и каждый уходил удовлетворенным. Он вел колоссальную переписку, доходившую до 30 писем в день, и ни одного письма он не оставил без ответа, несмотря на то, что у него не было личных секретарей, и сам он был тяжело болен. Благодаря ему в России распространялась в громадных количествах анархическая литература, и миллионы ее экземпляров сделали свое дело, может быть большее, чем это могли сделать все анархические митинги за все время революции. Вот как характеризует его Бьерклюнд в уже цитированной статье: «...Практик и теоретик. Боец и мыслитель. Человек, который по своим действиям, по своей воле и уменью, стоит головой выше толпы. Высокого роста, мощный широкоплечий человек. На первый взгляд он кажется старым викингом и богатырем. Да, он воин и есть, он сделался врагом неправды, притеснения и угнетения за время своей богатой событиями и долгой жизни. С первого момента перед нами чувствуется знаток жизни и людей. В нем виден один из тех сильных, которые не колеблясь следовали изречению Ницше: «Где стоишь, копай лопатой. Не придавай значения крику пессимистов, что найдешь ад». Аполлон Андреевич Карелин имеет свой способ говорить о революции, Вообще он не говорить много. Напротив, он много и интенсивно работает. Он — истинный работник революции. Никем другим он не хочет быть, и он делает свое дело основательно. Он не из тех, кого случайно выносят на занимаемый пост волны революции. Нет! Он бескорыстно и не жалея себя служил революции и работал для нее с юных лет. А.А. Карелин — один из самых ярких и самых лучших социалистов этого переворота». «Он никогда», продолжает Бьерклюнд (писано в 1918 г.), «не переставал бытьреволю- циошром-практиком. Он никогда не отказывался от ответственной и важной работы в секретариатах и собраниях. Карелин - не теоретик белоручка, боящийся практических вопросов. В его лице объединены практический революционер и мудрый теоретик. Он умеет точно выражаться, и все его понимают Значение Карелина в русской революции нельзя оценить в достаточной степени. В жизни Карелина было много романтического. Он был когда-то богат, как Крез, и в другое время беден, как Лазарь. Он вращался в самых разнообразных обществах. Род Карелиных находится в свойстве с Лермонтовыми». Добавим, что умер Карелин совершенным бедняком, но последней его подписью, сделанной накануне смерти, когда его рукой водил один из товарищей, была подпись пожертвования на «Черный Крест». Всю жизнь свою, силу и знанье он отдал народу. Он обладал колоссальной эрудицией, и почти не было вопроса, в котором бы он не мог разобраться, касалось ли это русской крестьянской общины и быта русской деревни или относилось к вопросам философии, истории культуры, физики или даже медицины. Его специальностью была политическая экономия, и после него остался громадный трехтомный курс политической экономии, который ему не удалось напечатать при жизни. Поражало его знание жизни и людей, его умение правильно ориентироваться во всяких обстоятельствах, его способность находить верные пути как в общественной, так и в личной жизни. Поэтому к нему обращались за разрешением вопросом о том, как быть с хозяйством, когда пала единственная корова у крестьянина и тот ждал ответа от А.А., какой тактики держаться по отношению к той или другой мере большевиков, к нему же обращались и с вопросом о женитьбе, о способе ведения защиты в данном уголовном процессе, одним словом, несмотря на то, что он был представителем современной городской культуры, он в то же время соединял в себе и глубокую патриархальность русской деревни, энергию молодости самой передовой культуры и мудрость тысячелетней старости вековых воспоминаний и быта. Живя в ссылке на севере, он близко сошелся с представителями русского сектантства, в частности с теми, которые принадлежали к «поморскому согласию», и не только прослыл в некоторых из их кругов чуть ли не начетчиком, но и сумел найти у них своеобразные формы общественности — чисто анархические, которые дали ему ключ к разрешению ряда социальных проблем. Сюда относится само «согласие» как единственная возможная форма юридического лица в анархическом праве — текучем и живом. Когда, вскоре после рождения А.А., семья Карелиных переехала из Петербурга в Нижний Новгород, они поселились в доме, который раньше принадлежал Николаю Гавриловичу Чернышевскому. Книги, которые читал Карелин, когда ему было 18 лет, были изданиями русских эмигрантов — журналы «Вперед», «Набат», брошюры: «Хитрая механика», «Храбрый воин», «Сказка-копейка» и др. произведения народников. Основная проблема Лаврова и Михайловского — проблема личности и общества, решалась им как проблема существенно моральная, и здесь он имел свою особую точку зрения, которая не отрывала его от народных масс, как все же подчас это бывает у интеллигентов-народников, но наоборот, органически связывала как бы с самой почвой народного духа. Не все, что он считал правильным, смог он выразить в своих печатных трудах, часть осталась в рукописях, а еще большая и несравненно важнейшая развертывалась им в устных беседах с друзьями, и здесь раскрывалась сокровищница его глубоких знаний и колоссального опыта. Многие из тех, кто бывал у него и мог воспринимать длительное воздействие его бесед, часто совершенно перевоспитывались и делались другими людьми. Когда он жил в эмиграции в Париже, неустанная работа кипела вокруг него, и как Россия, так и Америка, испытывали ее влияние, ибо типография сорганизованной Карелиным «Федерации Вольных Общинников» выпускала массу анархической литературы, переправляемой через границы. И здесь он устраивает у себя нечто вроде семинариев, где учатся десятки товарищей, где воспитывается их революционная стойкость и уменье. Вообще надо заметить, что одним из свойств А.А. было его удивительное уменье находить работу, которую он вел всегда так, что как бы какой-то свет от нее оставался в массах, какой-то проблеск в возможный справедливый строй общества и притом так, что отдельные лица сами загорались желанием работы, а не только увлекались мечтами о прекрасном и недостижимом. Он зажигал всех, с кем сталкивался, священным огнем борьбы за свободу, тем огнем, который так ярко пылал в нем самом и который в конце концов и сжег его самого. Когда он слышал о какой-нибудь несправедливости, его охватывало негодование, и он тотчас же ставил вопрос о возможных конкретных формах борьбы против этой несправедливости и о помощи жертвам ее. Здесь для него не было никаких разделений, и он помогал всем, кому мог, хотя бы за теми, кому он собирался помочь, числились какие угодно проступки. Между прочим, в Сибири, живя в Иркутске, он берет на себя защиту уголовных и приобретает себе громадную популярность, ведя иногда до 20 дел в день. Если он получал за защиту гонорар, он отдавал его целиком подзащитным, чтобы дать им возможность оправиться и начать новую жизнь. Он никогда никому не отказывал в помощи, и потому, сын богатых родителей, сам всю жизнь прожил бедняком, урезывая свои потребности до крайности, и это несмотря на то, что он знал, что такое жизнь в свое удовольствие и умел сам жить широко. Он дарил от своего духовного богатства, от изобилия своих духовных даров, а не от готовности дарить, происходящей от собственной бедности, и потому то, что он давал, всегда было драгоценно. Он давал подлинные ценности, а не то, что ему было не нужно — с величием и спокойной радостью он отдавал самого себя. С внешней стороны его жизнь представляла из себя тяжелый жертвенный путь, полный лишений и скорби, но для тех, кто его знал, раскрывался в нем источник подлинной духовной красоты — беспредельно могучей и бесконечно доброй. Мы все, знавшие его в последние годы его жизни, все без исключения храним в себе неизгладимое обаяние его образа, и для многих, многих из нас встреча с Карелиным была переломной точкой на стезях жизни, ибо в его присутствии разбивалась вдребезги соблазнительная мишура жизни, в огне его речей очищались сердца, и только подлинно человеческое в его идеальном образе вставало перед нами, как призыв к борьбе за добро, за свободу и счастье истерзанного, поруганного человечества. [Пробуждение, № 1, апрель, 1927 г., с. 5-10.] И.В.Хархардин ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБ А.А.КАРЕЛИНЕ (Речь на вечере памяти А.А.Карелина 11 мая 1926 г.) Есть старая латинская пословица: «о мертвых говорят или хорошо, или ничего не говорят». Но есть люди, о которых вообще можно говорить только хорошо. Аполлон Андреевич Карелин, несомненно, принадлежал к типу таких людей. Это, конечно, не значит, что у него не было никаких слабостей, никаких недостатков. Нет, он был человек, и ничто человеческое не было ему чуждо. Но слабости и недостатки А.А. были так незначительны, что они совершенно стираются и не встают в памяти, когда вызываешь перед собой его образ. Имя Карелина я услышал впервые в 1916-м году, когда на собрании Московской Организации Анархистов-Синдикалистов один из наших товарищей сообщил полу ченное им от Карелина письмо. Содержания его я уже теперь не помню. Второй раз я услышал о Карелине в связи с его приездом в 1917 г. в Россию. Все, что нам тогда было о нем известно, сводилось к тому, что А.А. — старый революционер, живущий в эмиграции и пришедший к анархизму через эсерство. Знали мы также, что, живя в Париже, он фактически руководил анархической газетой «Голос Труда», издававшейся в Америке. Наконец, в 1917 году нам стало известно, что он принимает деятельное участие в анархической работе в Петербурге и состоит редактором анархических периодических органов. Дальнейшие мои воспоминания об Аполлоне Андреевиче связаны уже с личным знакомством с ним. В 1918 году он, в связи с перенесением столицы, переезжает из Петербурга в Москву и вместе с А.Ю.Ге, Р.З.Эрмандом и некоторыми другими анархистами организует Всероссийскую Федерацию Анархистов и Анархистов-Комму- нистов, а также редактирует ежедневную газету «Свободная Коммуна». В апреле 1918 года Лефортовская Районная Организация Анархистов, членом которой я тогда состоял, наметила устроить ряд лекций в Лефортовско-Благушинском районе, чтобы ознакомить рабочих с основными идеями анархизма. В число лекторов был приглашен и А.А., причем, исходя из того, что нам было известно об А.А., мы решили просить его прочесть лекцию первым. В связи с устройством этой лекции мне и пришлось познакомиться с А.А. Тогда, как, впрочем, и все последующее время, жил он в Первом Доме Советов, занимая небольшую комнату. Мне навсегда запомнится эта комната, почти сплошь заваленная анархической литературой. Комната производила впечатление склада книг, в лучшем случае — квартиры студента, а не жилища крупного общественного работника и ученого. Помню первое впечатление, которое произвел А.А. на меня. Прежде всего бросилась в глаза массивность его фигуры. Не знаю, как другим, но мне всегда казалось, что в его фигуре есть что-то общее с Бакуниным. Думается, что это впечатление общности вытекало из того, что и от фигуры Бакунина, как он представлен на портретах, и от фигуры Карелина веяло какой-то стихийной мощностью. Белая окладистая борода делала А.А. похожим на библейских патриархов. Фотографические снимки, сделанные незадолго до смерти, довольно верно передают его внешность. Особенно хорош был его взгляд. В нем оригинально сочетались приветливость, мягкость и пытливость. Казалось, он с первых же минут знакомства хотел сразу понять душу своего посетителя. А посетителей у него было много. В этом мне пришлось убедиться, когда, начиная с 1918-го года мне пришлось работать с ним совместно как члену Секретариата Федерации. Приходя к нему, я нередко заставал в его маленькой комнате в приемные часы по несколько человек одновременно. Контингент посетителей был необычайно разнообразен. К нему приходили и профессора, и политические и общественные работники разных направлений, и служащие, и застенчивые студенты, и рабочие, и крестьяне. Последние прямо-таки благоговели перед ним, потому что редко кто мог так просто, ласково и понятно беседовать с ними, как Карелин. Многие приходили к нему с каким-либо интересовавшим их вопросом, а многие — особенно приезжавшие из провинции анархисты, — чтобы узнать о его здоровье. Так продолжалось до конца 1923 года, когда А.А. уже нельзя было безнаказанно растрачивать свои силы и много и долго работать. А работать Аполлон Андреевич и любил, и умел. Помню, что в 1921 году, когда в связи с его отъездом в санаторию мне пришлось принять от него переписку по Секретариату Федерации, я поразился, как мог он справляться с такой громадной корреспонденцией. В то время в адрес Секретариата приходило до 20, а иногда и 30-ти писем ежедневно. Переписку вел один Карелин. И, несмотря на это, у него никогда не накапливалось залежей неисполненной корреспонденции. Всем корреспондентам он, как правило, отвечал в тот же день, как получено письмо. Характерная особенность писем А.А. — их краткость и ясность. Он терпеть не мог размазывания. Интересно отметить, что адресаты обращались к нему с самыми различными вопросами. Помню одно письмо, в котором какой-то крестьянин спрашивал, можно ли ему, анархисту, жениться с исполнением церковного обряда. В другом его извещали о падеже коровы и тяжелом житье-бытье русского крестьянина. В третьем — спрашивали, что читать по анархизму, как организовать группу анархистов, что сейчас делать, можно ли быть анархисту верующим и так далее. Всех вопросов, жалоб и излияний, с которыми обращались к А.А. его корреспонденты, не перечесть. Представляя из себя крупного ученого, знатока политической экономии и истории, он все свое внимание сосредоточил не на дальнейшей разработке научных проблем, а на популяризации уже добытых результатов. Это особенно заметно по его работе в последнее десятилетие его жизни. Как популяризатор он стоит очень высоко. Возьмите такие его работы, как «Что такое анархия?», «Как русские крестьяне землю и волю добывали», популярный курс политической экономии, и вы увидите, каким простым, понятным даже малограмотному человеку языком они написаны. По простоте и мастерству изложения Карелин может быть поставлен наряду только с Кропоткиным. Помню, что после лекции А.А. об анархизме, устроенной Лефортовской Районной Организацией Анархистов в помещении Введенского Народного Дома, один рабочий сказал: «Вот здорово говорит-то! Как сказку рассказывает. Все понятно, как на ладони лежит. Не то, что другие болтуны, которые будто нарочно говорят так, чтобы их не поняли». В своих крупных научных трудах А.А. выступает как незаурядный систематизатор. Образцом таких его работ служит опубликованное в 90-х годах исследование об общинном землевладении в России и еще неопубликованная, известная мне в некоторых частях по оригиналу, большая работа по политической экономии размером около сотни печатных листов. Для первой из названных работ в десяток печатных листов он использовал почти всю имевшуюся в то время русскую литературу по этому вопросу. Эрудиция Карелина в области социальных вопросов поистине необычайна. Приобретению обширной начитанности способствовало умение читать. Читал он поразительно быстро. Помню такой случай. Однажды у нас как-то случайно зашел разговор об умении читать. А.А. спросил, как быстро я читаю. — Беллетристику от 60 до 80 страниц в час, — ответил я и полюбопытствовал, как быстро читает он. — Ну, а как вы думаете? — спросил он меня. — Вероятно, быстрее меня, — ответил я, затрудняясь назвать приблизительно подходящую цифру. Тогда, видя мое затруднение, он взял со стола две книги. — За сколько времени прочел я их? — спрашивает он. — Как вы думаете? Я посмотрел, что это за книги. Оказалось, это несколько романов Диккенса в Сойкинском издании, переплетенные в два компактных тома. В обоих томах было свыше 1600 страниц убористого шрифта. Я высказал предположение, что они были прочтены в два-три дня. — Ну, нет! — заявил он, удовлетворенно ухмыляясь в свою бороду. — Я прочитал их в течение сегодняшнего дня. Разговор происходил часов в 6-7 вечера, и я решил, что А.А. начал читать эти книги еще до рассвета. Оказалось же, что он прочел их за 7-8 часов. Выходит, что в час он прочитывал от 200 до 250 страниц. Я удивился такой быстроте самым искренним образом. — По-видимому, — заявил я, — вы читаете только отдельные места книги, а не все подряд. — Все подряд, — подтвердил он. И, видя мое полнейшее недоумение, предложил: — Хотите? Можете проверить. Разверните любую книгу на любой странице: скажите, о чем там идет речь, а я скажу, что пишет Диккенс дальше. После такого заявления мне оставалось только сдаться и признать, что, по-видимому, такая быстрота в чтении возможна. — Как же вы читаете так быстро и как вы этого достигли? — спросил я. И он объяснил, что при чтении он одновременно воспринимает три строчки подряд, тогда как другие запечатлевают сразу несколько слов или одну строчку. Далее он рассказал, что его отец — художник — придавал очень большое значение зрительному восприятию, точности и быстроте этого восприятия. Когда А.А. был еще подростком, отец, совершая с ним прогулки, заставлял его, бросив один взгляд на витрину магазинов, мимо которых они проходили, рассказывать затем, какие предметы выставлены на витрине, их число и порядок расположения. Попав же 18-ти лет в тюрьму, А.А. применил потом с успехом этот метод, чтобы достигнуть возможно максимальной быстроты при чтении. Не менее изумительной была у А.А. память. В период 1921 и 1922 годов Секретариат ВФАК располагал примерно тысячью адресов в различных местах России. Благодаря голоду и лишениям другого рода, люди очень часто передвигались с одного места на другое. Изменения в адресах отдельных лиц, связанных с Федерацией, были нередким явлением. И, несмотря на это, Карелин почти всегда мог на память назвать имя, отчество того или иного анархиста и его адрес. Будучи большим эрудитом, А.А. не любил людей-всезнаек и людей, решающих вопрос с налета. При разрешении того или иного вопроса он требовал вдумчивости и всестороннего рассмотрения. В этом отношении он был особенно требователен, когда ему приходилось иметь дело с близкими ему людьми. Эти требования нередко сказывались в выступлениях А.А. на заседаниях Секретариата Федерации, где по поводу того или иного скоропалительного решения он высказывал мягкое, нисколько не грубое недовольство. Недовольство его почти всегда было таково, что в нем не было ни на иоту властнического тона. Вспоминаются мне заседания Секретариата в 1918—1919 и 1921—1922 годах. Происходили они тогда в большинстве случаев на его квартире. Облокотившись на ручки кресла и откинув несколько назад голову, он сидел за своим небольшим письменным столом, внимательно прислушиваясь к речи говорившего Секретаря. Внимательно слушая всех, он как бы взвешивал все доводы выступавших и выбирал из речей то, что могло быть без ущерба для дела и мнений отдельных Секретарей принято как единогласное решение Секретариата. Решения по большинству голосов он недолюбливал. И это стремление к единогласному решению, к достижению общей добровольной согласованности составляло одну из наиболее заметных черт А.А. как Секретаря Федерации. Все резолюции Секретариата он пытался свести к простым и ясным, лаконичным положениям, не допускающим никаких кривотолков. Вообще простота и лаконичность составляют характерную черту интеллектуального склада Карелина. Недаром М.Горький в одной из своих автобиографических книг, кажется в той, которая известна под названием «Мои университеты», называет А.А. автором самой короткой и убедительной прокламации в мире. Это та прокламация, которая была расклеена А.А на улицах Нижнего Новгорода после цареубийства в 1881 г. и которая заключалась всего в двух словах: «Долой самодержавие!» Безграничная терпимость к взглядам других, его простота, четкость в решении практических вопросов, громадный практический опыт и умение нащупать ту грань, за которой обрывается возможность совместной практической работы, сделали А.А. одним из наиболее крупных организаторов анархического движения в России. Надо сказать правду: мы, анархисты, очень мало склонны к организации и весьма трудно поддаемся организующему влиянию даже очень крупных личностей. И, тем не менее, Карелину удалось преодолеть эти серьезные препятствия на пути всякого организатора-анархиста. Он, еще будучи в Париже, в эмигрантской среде в 1913 году создал такую крупную организацию, как «Вольная Община», которая сделала большую работу по изданию и распространению анархической литературы. Затем, вскоре по возвращении в Россию, он с другими товарищами создает Всероссийскую Федерацию Анархистов и Анархистов-Коммунистов, которая просуществовала с марта 1918 года по октябрь 1925 года и которая в течение этого почти восьми летнего периода объединяла тысячи анархистов и сотни анархических групп, содействуя пропаганде анархических идей в самых глухих уголках страны. Таким же незаурядным организатором проявил себя А.А. и в деле создания Всероссийского Черного Креста, существующего и по сей день, ставящего своей задачей помощь заключенным и сосланным анархистам. В этом деле А.А. проявил себя таким бескорыстным человеком, которых не так много на белом свете. Он горел страстью помочь нуждающемуся всем, чем только мог. И не раз, за отсутствием средств в кассе Черного Креста, он помогал товарищам из своего скудного достатка, часто отказывая себе из-за этого в необходимом. Мои воспоминания пришли к концу. Я думаю, что лучшим памятником А.А. будет продолжение той работы, на осуществление которой он потратил значительную часть своей жизни. [Пробуждение, № 1, апрель, 1927 г., с. 10-13, 48.]
<< | >>
Источник: А.Л.НИКИТИНА. ОРДЕН РОССИЙСКИХ ТАМПЛИЕРОВ I Документы 1922—1930 гг.. 2003

Еще по теме АПОЛЛОН АНДРЕЕВИЧ КАРЕЛИН (Некролог):

  1. Примечания
  2. МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ А.А.КАРЕЛИНА
  3. АПОЛЛОН АНДРЕЕВИЧ КАРЕЛИН (Некролог)
  4. АПОЛЛОН АНДРЕЕВИЧ КАРЕЛИН (Некролог)