>>

Предисловие научного редактора

Вниманию русского читателя предлагается книга, если не составившая эпоху в современной политологии, то по крайней мере ставшая в ней заметной вехой. «Демократия в многосоставных обществах» — самая известная работа Аренда Лейпхарта, исследователя, родившегося в 1935 г.
в Нидерландах и ныне живущего в США и работающего в Калифорнийском университете (Сан-Диего), где он является профессором-исследователем в области политической науки*. Исследование Лейпхарта посвящено анализу не лежащих на поверхности основ современной демократии, тем ее аспектам, которые оказались чрезвычайно важными, даже решающими для судьбы данного типа политической организации, лишь только она начала распространяться за пределами тех нескольких стран, где ей удалось укорениться до второй половины XX в. Книга принадлежит к весьма многочисленной, хотя и крайне разнородной, группе исследований, в которых выразилось характерное для последних десятилетий XX в. понимание демократии. Речь идет о том, что демократия — самая, вероятно, влиятельная политическая идея XIX в., стала к началу XX в. политической реальностью, к его середине — реальностью геополитической, превратившись, пусть только формально, в явно преобладающий в мире тип политического устроения. _________ . " Читатели журнала «Полис» смогли в 1993 г. познакомиться с несколькими отрывками из этой книги (№№ 1—2, 3, 4). А. Лейпхарту принадлежат также работы: Демократии: Типы мажоритарного и консенсусного правления в двадцати одной стране (Democracies: Patterns of Majoritarian and Concensus Government in Twenty-One Countries, 1984), Участие во власти в Южной Африке (Power-Sharing in South Africa, 1985), Избирательные законы и их политические последствия (Electoral Laws and Their Political Consequences, 1986), Парламентское правление против президентского (Parliamentary versus Presidential Government, 1992), Избирательные системы и партийные системы: Сравнительное исследование двадцати семи демократий (Electoral Systems and Party Systems: A Comparative Study of Twenty-Seven Democracies, 1945-1990, 1994), а также множество статей о выборах и избирательных системах в «Electoral Studies» и других журналах.
Кроме того, А. Лейпхарт известен в академической среде как создатель уникального — на сегодняшний день лучшего в мире — архива («Избирательный архив Лейпхарта»), содержащего данные о выборах в значительной части современных демократий (примерно 350 выборов в 26 странах мира). 5 Конечно, уже в XVIII — начале XIX столетия были вполне реальными демократические режимы Северной Америки и Швейцарии. Но то, по общему признанию, — особые, исключительные сообщества: сравнительно небольшие республики, противопоставившие себя миру европейских монархий с их колониальными империями и сумевшие в конечном счете избежать вырождения в нестабильные республиканские олигархии, как это случалось, скажем, во Франции или Испании в периоды «первых», да и «вторых», республик, а также в Латинской Америке. В тот период очень мало кто был готов оценить демократию как ценностно особый, обладающий универсальным достоинством политический строй. В ней видели и достоинства, и недостатки, которые контрастировали с достоинствами и недостатками других форм государственности. Вряд ли кто осмелился бы тогда определить ее в духе ставшей трюизмом фразы сэра Уинстона Черчилля о «худшей форме правления, за исключением всех остальных». Так происходило отчасти из-за свойственной господствовавшей культуре того времени неготовности воспринимать форму власти отдельно от ее содержания и, если угодно, — ее личности, а отчасти по другой причине. Европейская ученая культура именно в тот период с огромным трудом начинала вырываться из пут восходящего к Возрождению представления, согласно которому всякая новация — это если и не буквальное возвращение к опыту Древней Греции и Рима, то во всяком случае нечто такое, смысл чего закодирован в античной цивилизации. Между тем мыслители и Возрождения, и XVII, и XVIII, и даже большей части XIX вв., воспринимавшие античность прежде всего через классические тексты, представляли древнюю государственность отнюдь не примитивно-дихотомичной. Ее анализ допускал и даже предполагал как ценностное суждение, так и смирение перед тайной объективно существующих форм.
У Аристотеля, как известно, можно обнаружить шесть видов государственного устройства, симметричные триады: «правильные» — царская власть (басилейя), аристократия, полития; и «неправильные», извращенные, или выродившиеся, — тирания, олигархия, демократия*. Эта последняя, в отличие от политый (правления большинства, избранного на основе некоторого ценза и пекущегося о всеобщем благе), есть правление неимущего большинства ради собственного блага. В новое время именно так понимали демократию ее недоброжелатели, противопоставлявшие ей либо реальную модель, обычно абсолютную монархию, самодержавие, либо какой-то теоретически более совершенный и, как представлялось, практически реализуемый строй: конституционную монархию, иногда умеренный республиканский режим. Те же, кто использовал термин в положительном смыс- * Аристотель. Политика. — Соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1984. Т. 4. С. 457-462 . 6 ле, были склонны скорее связывать его исторически с афинской демократией, а теоретически — с тем, что Аристотель назвал поли-тией (при том, что сам термин «полития» надолго исчезает из обихода). При этом на практике осуществление демократического идеала могло сводиться к внесению в реальную государственность конституционных и к усилению в ней законных начал вообще. Были, конечно, и такие, кого восхищала как раз аристотелевская демократия, но в конце XVIII в. они предпочитали именовать себя республиканцами, а в XIX в. — все определеннее начали увлекаться идеей социализма. Наконец, некоторые проницательные политические умы, вроде Алексиса де Токвиля и Джона Стюарта Милля, видели в демократическом устройстве XIX в., которое они рассматривали как нечто неизбежное, прораставшее сквозь современную им государственность, независимо от ее конкретной формы, потенции и политии, и демократии, как их понимал Аристотель. Со времени выхода в свет знаменитой книги А. Токвиля «О демократии в Америке» (1-й том — в 1835 г., 2-й — в 1840 г.) пристальное внимание начинает уделяться заокеанскому образцу — живому и быстро развивающемуся, его плюсам и минусам с точки зрения европейской практики. Благодаря Токвилю и его последователям демократия становится предметом эмпирико-социологического изучения, а не только философского или исторического анализа. Вообще, по мере роста американской демократии ее начинают несколько идеализировать в Европе (гораздо больше, чем, например, швейцарскую, казавшуюся многим неповторимым локальным, а иногда даже архаическим исключением — реликтом), и демократия как политическая система стала подсознательно восприниматься — иногда это можно наблюдать до сих пор — сквозь призму американского опыта. Наряду с подобным «персонифицированным» образом демократии в сознании европейских правоведов и социологов конца XIX — первой половины XX в. демократия оставалась абстрактной идеей, отчасти — образом по преимуществу все той же американской политии, но лучшей, чем реальная, очищенной от всего случайного, специфически американского. Именно этот идеал и воспринимался как норма и цель политического развития всех реальных демократий, не исключая и самой американской. Что касается отклонений от идеала, то они рассматривались как «атавизм или патология, и хотя ожидаемое и желанное совпадение с просвещенческими политическими нормами никогда не было полным, национальный характер или социальный характер отдельных групп никогда не воспринимался в качестве сколько-нибудь значимого объясняющего фактора»*. -------------- * Almond G., Verba S. The Civic Culture Revisited. Boston, 1980. P. 4. 7 На протяжении большей части прошлого века демократия как идея самоопределялась по многим осям сразу. Во внутренней политике — по отношению к абсолютизму и бюрократии; во внешней — к практике великих империй; в политической философии и истории — к античности, «восточной деспотии», средневековью; в науке — к реальности, бросающей вызов политической философии. При этом исподволь в разных странах, при разных режимах утверждались такие неотъемлемые от «демократического мифа» идеи и институты, как избирательное право (все более всеохватывающее), разделение властей, самоуправление, право ассоциации, светский характер государства и школы, национальное самоопределение и т.д. Укрепление во Франции Третьей республики знаменовало собой впечатляющее торжество демократической идеи, уже объявленной ее приверженцами универсальной, во всей ее тогдашней полноте, причем не где-то на краю ойкумены и не на альпийских высотах, а в одной из крупнейших и старейших держав европейского континента, бывшей некогда оплотом христианского монархизма и легитимизма. «Сердечное согласие» европейских держав, вступивших в мировую войну под лозунгом борьбы в защиту свободы против «тевтонского деспотизма», проявилось в приветствии весной 1917 г. присоединения России к семье свободных народов... Итогом «империалистической» войны стало образование на развалинах вековых империй почти десятка демократических республиканских режимов, с переменным успехом пытавшихся отстоять свою самобытность неред лицом как династической реакции, так и, что для них было серьезнее, Коминтерна, с одной стороны, и фашистских, националистических, тоталитарных движений — с другой. Одновременно продолжалось распространение практической демократии вширь — поверх политических и цивилизационных барьеров. Вторая мировая война формирует демократическое сообщество как геополитическую реальность. Атлантическая хартия (1941 г.) фиксирует особое западное видение антигитлеровской коалиции. Ялтинское и Потсдамское соглашения, создание ООН в 1945 г., НАТО в 1949 г., учреждение и расширение Совета Европы, становление Европейского сообщества и превращение его в Европейский союз и т.д., — вехи образования многоуровневого, эшелонированного международного сообщества, закладывающего в основу своей идеологии демократические ценности. В борьбе с ним последовательно терпят поражение блок «держав оси» и «социалистическое содружество», причем каждый из противников — именно в той области, которую считал для себя смыслооб-разующей. Нацизм — на поле боя, коммунизм — в так называемом экономическом соревновании. Современные мировые Афины как бы берут реванш у современной мировой Спарты за поражение своего предшественника — античного полиса в Пелопоннесской войне. 8 И вновь, как и прежде, в тени впечатляющих событий происходит внешне почти незаметное распространение отдельных демократических приемов и учреждений по всему миру, а также повсеместное, хотя и неравномерное, углубление демократии как политической системы и политической культуры. Всеобщее избирательное право распространяется на женщин и на молодежь, начиная с 18 лет, отменяются или снижаются другие цензы, кое-где право голоса на местных выборах получают иностранцы. В основном англосаксонские по происхождению (как принято считать) элементы демократии дополняются новым, пришедшим из Скандинавии: институт омбудсмана (государственного правозащитника, уполномоченного по правам человека) укореняется сначала в нескольких странах Европы, а затем в том,или ином виде получает всеобщее признание и распространение. После второй мировой войны огромную роль в политике начинают играть вопросы социального обеспечения, формируются соответствующие институты, механизмы и обычаи. Наконец, демократия становится социальной. Возникает феномен, который в Италии называют «государством вспомоществования», в англосаксонских странах, в Германии, в России — «государством всеобщего благосостояния» (у нас до недавнего времени — неизменно в кавычках). Во Франции его обычно определяют как «государство-провидение», «государство-покровитель» и т.д. Совокупность конкретных структур и отношений «социального государства» в его политическом воплощении составляет нечто такое, что позволяет, видимо, говорить об определенной мутации (во всяком случае, очередном изменении) некой государственности, успевшей, казалось бы, вполне выявить на предыдущем этапе развития свою норму и прийти в большее или меньшее, в зависимости от национального типа, соответствие с нею. Конфликт и поиск консенсуса по поводу моделей хозяйственной деятельности и образа жизни — преимущественно в экономическом смысле — теснят, начиная с 30-х гг. XX в., конфликты и проблемы, относящиеся к поиску равновесия различных политических культур, которые менее опосредованно, чем вопросы экономики, связаны с миром высших — религиозных, а также моральных — ценностей. В то же время мутация не настолько велика, чтобы исчезло всегда сохранявшееся, хотя и принимавшее различные формы ощущение особости этой вырастающей из некой культуры государственности по отношению к другим типам, — будь то цивилизационными или формационным. Торжество социального государства совпадает с периодом, когда это ощущение даже усилилось, обретя форуму противопоставления «Запада», «западной демократии» — «не-'Западу»: «Востоку», «коммунистическому блоку», «третьему миру». На протяжении большей части XX в. демократия воспринимается уже не как альтернатива античному полису или «старому порядку», 9 а как теоретически универсальная, хотя практически и ограниченная некими культурными границами, форма политического устроения, предполагающая участие широких слоев населения в определении (прежде всего путем выборов и референдумов) состава правительства и характера политики, в частности экономической. Мало кто решается, по крайней мере в принципе, отказать массам в праве на волеизъявление и на то, чтобы с таким волеизъявлением считались. Монархия и демократия на Западе перестают быть антонимами. Впрочем, одновременно перестают быть синонимами понятия «демократия» и «республика», а образцом самой стабильной демократии — политии оказывается, пожалуй, монархическая Англия... Главными же врагами демократии становятся уже не монархия и олигархия, а формальность и нестабильность самой демократии. XX в. дает достаточно примеров того, как демократия, формально сохраняясь в качестве определенной системы институтов и совокупности процедур, совершенно выхолащивается, утрачивая право называться «правлением большинства». Немало было примеров и неустойчивости демократии, ее уязвимости в отношении разного рода дестабилизирующих обстоятельств, которые вызывают к жизни силы, отменяющие или «приостанавливающие» действие демократических конституций. Хуже того, из самой демократии рождается немыслимая вне универсальности демократического идеала такая современная форма тирании, как тоталитаризм, предполагающий замену демократического устройства «народным сообществом», «демотией» или «социалистическим строем». Во всех достаточно разнообразных современных способах оправдания, установления и поддержания режимов, насилующих природу человека как существа, одаренного свободой воли, непременно предполагается соучастие самих масс, что, возможно, является наиболее впечатляющим, хотя и не столь привлекательным, отдельно взятым результатом всесветного торжества демократической идеи. Вообще, можно сказать, что за полтора столетия главная тема, связанная с демократией, сменилась, и данную перемену констатировал не кто иной, как Карл Раймунд Поппер: сегодня это не оправдание идеи демократии с помощью этических, богословских, философских построений или аргументов здравого смысла, а озабоченность ее хрупкостью и поиски способов ее укрепления*. Все это немного напоминает задачу с квадратурой круга: строй, претендующий на наиболее адекватное выражение природы человека как свободного существа и рассчитанный на существо весьма несовершенное, по определению не может быть, наверное, стабильным. Правда, задача обычно явно или неявно конкретизируется: практи- * Popper К. The Open Society and its Enemies Revisited//Economist. April, 1988. P. 26. 10 ческая проблема - не столько в создании неразрушаемой при всех обстоятельствах демократии, сколько в том, чтобы застраховать ее от крайнего неразумия законодателей и от кипения гражданских и обычных человеческих страстей. Иными словами — изобрести не вечный двигатель, а всего лишь машину с приспособлением fool proof. Но для того чтобы понять, почему машина дает сбои, надо изучить, как она вообще работает. Именно работает, а не должна работать по инструкции. Еще накануне первой мировой войны появились работы, в которых предпринимались попытки связать особенности политического поведения и политических ориентации избирателей с особенностями хозяйственного уклада той или иной местности, которые в свою очередь зависят от природных особенностей. Начали исследоваться, в том числе и в сравнительном аспекте, особенности избирательного поведения, формирования политических партий и функционирования партийных систем, деятельности государственных институтов в условиях демократического режима. С точки зрения метода эти исследования как бы заключены в треугольнике, вершины которого составляют: — эмпирические исследования, использующие (по крайней мере до середины 70-х годов) все более рафинированные методы опросов общественного мнения. К началу 80-х годов «золотой век» социологии в политике, как представляется, остался позади, а опросы — как общие, так и предельно прагматические — в основном превратились в стандартную процедуру рутинного исследования демократической политики; — описательные работы, основанные на «вживании» в исследуемый предмет. Реальная демократия уже давно стала предметом такого изучения, во всяком случае с момента поездки в Североамериканские Соединенные Штаты А. Токвиля. Его книга — блестящий образец эмпирического анализа, тем более удивительный, что молодой французский историк и социолог провел в Новом Свете всего лишь несколько месяцев. Учителя социологов первой половины XX в., просветители, настолько внимательно всматривались в человека, в его изменчивую природу, в человеческие характеры, что их ученики были готовы едва ли не с первого взгляда улавливать устойчивые черты господствующего в данном народе типа или, быть может, основных господствующих типов, образующих неповторимое, как кожный узор на пальцах, сочетание. Поколение, воспитанное на «Персидских письмах» и «Духе законов» Монтескье, умело узнавать самую суть политических установлений, ибо видело в народе живое целое, органически вырабатывающее свое политическое устройство. Этот дар моментального узнавания сегодня почти утрачен, его не заменит старательное описание «национальных характеров» и «анатомий государства» — слишком скрупулезное, чтобы быть литературой, и слишком слабо обоснованное методологически, чтобы чис- 11 литься по разряду науки. Как правило, авторы сегодняшних научных описаний «характеров» и «анатомий» вынуждены исходить из предположения, что характер любого народа и дух любого учреждения могут быть описаны и заслуживают описания. При этом они подсознательно сравнивают один образ «со всеми», как того требует современная компаративистика. Их предшественники, между тем, сравнивали один интересный характер с другим интересным, как, собственно, и происходит в живом общении, что облегчало их задачу; — абстрактные работы, в которых демократическая система анализируется без какой бы то ни было привязки к конкретной стране или культуре — разве что к партийной и избирательной системе. Являясь своеобразным порождением математической экономики, эти исследования в некотором отношении дисциплинируют мышление тех, кто занимается анализом выборов, голосования в парламентах, теорией и практикой партийных коалиций и т.д. Во второй половине XX в. умножение числа демократических режимов и распространение их по всему миру (как в пределах традиционного Запада — Западной Европы и Северной Америки, так и за его пределами) дало много новой информации для политологов и государственных деятелей. Исследования послевоенного периода показали, что даже «классическая» западная демократия далеко не так проста и одномерна, как привыкли думать ее ранние теоретики. Демократический режим вполне может сосуществовать с фрагментами более или менее «закрытого», в терминологии К. Поппера, общества, интегрируя их политически, причем демократические государства могут различаться по степени присутствия в них таких фрагментов. В этом тезисе — суть одной из важнейших политологических работ послевоеного периода, книги американских исследователей Габриэла Алмонда и Сиднея Вербы «Гражданская культура»*. Концепция «гражданской культуры» (civic culture) Г. Алмонда и С. Вербы призвана на одном языке, в одной системе категорий описать как «просвещенческую» демократию, которая признается реальной составляющей демократического режима, так и то, что долгое время считалось простым отклонением от нее — шла ли речь о «западном ядре» или о «новых демократиях». Как напишет сам Алмонд спустя полтора десятилетия после выхода этой знаменитой книги, в качестве ее рабочей гипотезы была принята позаимствованная из идей эпохи Просвещения и либеральной политической теории «рационально-действенная» модель демократического гражданства, или модель успешно действующей демократии, исходящая из посылки, что все граждане вовлечены в * Almond G., Verba S. The Civic Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Nations. Princeton: Princeton University Press, 1963. 12 политику и активно участвуют в ней, что их участие предполагает информированность, аналитический и рациональный подход. В книге же «Гражданская культура» в итоге доказывалось, что подобная рационально-активистская модель — лишь один из компонентов гражданской культуры, но не единственный. Что касается модели гражданства, основанной на идеях участия и рациональности, то из нее, по мысли авторов, невозможно логически вывести стабильное демократическое правительство. Стабильная демократия становится возможной лишь тогда, когда она соединяется с такими в известном смысле своими противоположностями, как пассивность, вера, почтительное отношение к власти и компетентности*. Реальный исторический фон появления книги Алмонда и Вербы — кризис и гибель итальянской и германской демократий, нестабильность III Республики во Франции в межвоенный период, а в первые послевоенные десятилетия — вновь нестабильность или неукорененность демократии в этих же странах в сочетании со становящейся все более очевидной «инородностью» некоторых незападных демократий (Латинская Америка), при постоянном вызове со стороны коммунизма, с одной стороны, и национализма — с другой. Предлагая свою концепцию «гражданской культуры», Алмонд и Верба отдавали себе отчет в том, что она, по сути, возвращала их к одной из самых старинных идей политической философии, а именно к концепции смешанного правления, в пользу которого высказывались еще Аристотель, Полибий и Цицерон. Затем оно нашло выражение в некоторых ранних теориях разделения властей**. Речь идет о тех теориях, которые были призваны обосновать интеграцию в единый государственный организм и специализацию в нем, с одной стороны, монархии и аристократии, сакрализован-ных и иерархизированных, а с другой — представительных учреждений, избираемых «от народа» на основе рационально-правовой процедуры. Такое понимание разделения властей воплотилось, в частности, в структуре английского парламента или, по выражению Джона Лок-ка, «законодательной системы»***: монарх (о том, что он — тоже часть этой системы, сегодня нередко забывают), наследственная верхняя палата лордов и нижняя, демократическая — палата общин. Идея такого устроения на долгие годы стала характерной для умеренного, «срединного» течения политической философии XVIII— XIX вв. Лишь со временем она трансформировалась в чисто институциональную, как бы годную на все случаи, концепцию норматив- ---------------- * Ibid. P. 12. ** Подробнее см.: Салмин А. Современная демократия: очерки становления. М: Ad Marginem, 1997. С. 106-131. ***Локк Дж. Два трактата о правлении//Соч.: В 3 т. М.: Мысль, 1987— 1988. Т. 3. С. 392. 13 ного разделения властей. При этом на практике даже в США, где в конституции именно такая идея разделения властей восторжествовала (хотя и не была эксплицитно провозглашена в ней как «формула»!), в правовом и политическом обиходе давно говорят не о ней, а о системе «сдержек и противовесов» — столь же нормативной, но гораздо более расплывчатой, допускающей различные толкования. Да и в других современных демократиях разделение властей в классическом смысле выглядит сегодня довольно проблематичным. В условиях, когда победившая партия получает «все» (во всяком случае, в мажоритарных двухпартийных демократиях) — и исполнительную власть, и контроль над законодательной, и (иногда) косвенный контроль даже над некоторыми важнейшими звеньями судебной власти*, — на первый план выходит вопрос о реальном, а не институциональном взаимном уравновешивании различных центров власти. На смену институциональному приходит функционально-прагматический подход. Гарантия работоспособности и стабильности демократических институтов повсеместно видится уже не в разграничении трех основных ветвей власти, а в «сдержках и противовесах», в институционализации «контрвласти» (или «контрвластей»), будь то оформление взаимодействия между большинством и оппозицией, распределение полномочий и ответственности между центральным и региональными (там, где они есть) правительствами или даже любыми местными единицами. В то же время становится очевидным, что проблема стабильности и гарантированности демократии вообще не сводится только к наличным властям как таковым. Эти власти избираются на основании демократической процедуры, по законам, в основе которых чаще всего лежит формальное понимание разделения властей, восторжествовавшее в XIX в. Отношение к власти, между тем, далеко не всегда, не во всех слоях и группах общества соответствует такому пониманию. Любое общество неоднородно, а национальные сообщества слишком непохожи друг на друга, чтобы можно было забыть о разном восприятии одних и тех же демократических институтов, о различающихся реакциях на них, а также о всевозможных формах использования данных институтов. Именно на это обстоятельство и обратил пристальное внимание Г1 Алмонд еще в середине 50-х годов. Подход его можно, пожалуй, свести к призыву: «Назад к Аристотелю!», но его надо воспринимать в адекватном контексте. Это, конечно, не абсурдное стремление вернуться к античному мыслителю от современности, а всего лишь противопоставление комплексного и сравнительного подхода к политике, ассоциирующегося с именем автора «Политии», подходам тех, * Например, право президента США назначать членов Верховного суда взамен выбывших, что обычно приводит к выдвижению в этот орган представителей «своей» партии. 14 кто во все времена воспринимал власть по преимуществу нормативно и институционально. «Ни Полибий, ни Цицерон, — пишет Алмонд, — не выявляют психологических аспектов политики и не принимают во внимание разнообразия политических систем так, как это делают Платон и, в особенности, Аристотель. Аристотель тщательно учитывает психологическую переменную в контексте обсуждения лучшего из реально возможных государственных устройств, представляющего собой соединение олигархии и демократии в обществе, в котором средние классы преобладают: либо в смысле их относительной многочисленности по сравнению с богатыми и бедными, либо, по крайней мере, в смысле достаточности их численности для поддержания равновесия власти. Такая полития, в основе которой лежит сочетание смешанного правления и преобладания среднего класса, вероятно, будет отличаться «равновесием несоединимых составляющих» гражданской культуры: своего рода умеренным политическим участием, внушающим сдержанность политическим вождям и правительственным чиновникам; политической вовлеченностью, не являющейся ни вполне прагматичной, ни чисто эмоциональной; формой включенности в политический процесс, которая, будучи динамичной, подчиняется общепризнанным нормам гражданского единства»*. Именно так выглядит у Алмонда «возвращение к Аристотелю». Но в равной степени можно сказать, что это, правда, уже в другом контексте, на ином историческом витке, есть возвращение и к ранним, изначальным концепциям разделения властей, к Ш. Монтескье, к тем, кто рассматривал такое «разделение» как способ решения, в частности, политико-культурной, а не только политико-институциональной, как у Дж. Локка, задачи. Не требует, вероятно, специального объяснения, что ни одно из заявленных или сравнительно легко прочитывающихся «возвращений» не является буквальным заимствованием методологии и стиля изложения. Алмонд — политический социолог середины XX столетия, ученик М. Вебера и Т. Парсонса. Макс Вебер выделяет, как известно, три основных идеальных типа отношений, существующих между властителями и подданными: традиционный, рационально-правовой и харизматический. Здесь не место говорить об обоснованности такой классификации, о возможности ее критики с точки зрения историко-генетического подхода. Отметим лишь, что анализ Вебера относится ко времени, когда еще сравнительно слабо были развиты ретроспективная политология и сравнительное религиоведение. Так или иначе, веберовская схема позволяла структурировать и классифицировать политические системы с точки зрения определенного типа отношения к власти. __________ * Almond G., Verba S. The Civic Culture Revisited. P. 13. 15 Небесполезно вспомнить, как Вебер описывал выделенные им способы обретения властью законности, тем более, что именно от них отталкивался (но только отталкивался) Алмонд, формулируя идеально-типические особенности своих политических субкультур. Традиционный способ легитимации власти, по Веберу, это такой, при котором власть воспринимается как обладавшая законностью «всегда», «с незапамятных времен». Рационально-правовая власть, главной формой которой является бюрократия, предполагает, что властителю повинуются, поскольку признают правомерность системы законов, обеспечившей его приход к власти и позволяющей ему отправлять власть. Наконец, харизматическая власть основывается на вере в вождя, в его сверхчеловеческие качества. Именно к этим типам восходят предложенные Алмондом и Вербой типы политической культуры: «приходской», «подданический» и «участнический»*. В последние годы критики иногда называют идею политической культуры «псевдоконцепцией»**. Но, строго говоря, сам Алмонд никогда и не считал ее концепцией как таковой. «Политическая культура — не теория, — пишет он. — Это понятие относится к набору переменных, которые могут быть использованы при создании теорий, но в той мере, в какой оно обозначает набор переменных и облегчает тем самым исследование. Данное понятие сообщает психологическому и субъективному измерениям политики некоторую способность служить объясняющими факторами, равно как и допускает, что существуют такие контекстуальные и предполагаемые им самим переменные, которые могут объяснить его. Способность политической культуры выступать в качестве объясняющей категории является эмпирическим вопросом, открытым для выдвижения гипотез и проверки»***. Не останавливаясь на критике, высказанной за почти тридцать лет в адрес «Гражданской культуры», отметим лишь одно принципиальное и довольно типичное возражение****. По мнению Р. Роговски, например, политическая культура — слишком широкое и расплывчатое понятие, чтобы объяснять что бы то ни было. Между социоэкономическими, этническими и религиозными интересами, с одной стороны, и политической структурой — с другой, существуют ясные рациональные отношения, причем рациональное индивидуалистическое объяснение политической структуры представляет собой более экономный вид теории, чем политическая культура*****. * Almond G., Verba S. The Civic Culture. P. 18. ** См., напр.: Hermet G. Sociologie de la construction democratique, 1986. P. 10. *** Almond G., Verba S. The Civic Culture. P. 19. **** Ответом на эту критику может в какой-то мере служить книга «Возвращаясь к гражданской культуре», процитированная выше (Almond G., Verba S. The Civic Culture Revisited.). ***** Rogowski R, A Rational Theory of Legitimacy. Princeton (N.Y.), 1976. 16 В одной из поздних работ Алмонд вполне резонно, на наш взгляд, ответил на это, что история «по большей части не подтверждает того, что структура политических институтов и их легитимность могут быть объяснены с помощью простых ссылок на рациональный эгоистический интерес. Разумеется, рациональные интересы социальных классов, религиозных и этнических групп — мощный двигатель политических движений и конфликтов, вносящий существенный вклад в те или иные исторические результаты. Однако патриотизм, приверженность своей общине, религиозные ценности, наконец, просто привычки и традиции, очевидно, невозможно исключить из числа факторов, объясняющих политическую структуру и легитимность»*. Вероятно, идея политической культуры в версии, предложенной Алмондом, и в самом деле практически неуязвима для критики. В конечном счете она призвана лишь наполнить эмпирическим (в том числе статистическим) содержанием те идеально-типические конструкции, которые восходят к Парсонсу и через него — к Веберу, отражая тип мировидения конца XIX — первых десятилетий XX вв. Модель Алмонда фактически есть лишь способ, позволяющий сделать это, а не какая-то самостоятельная идеально-типическая структура. Поисковая модель «гражданской культуры» сделала свое дело, мысли Вебера обрели солидное эмпирическое обеспечение, равно как возможность и далее служить практическим инструментом «понимания» окружающего мира, т.е. его аналитического «освоения»**. ...Аренд Лейпхарт, бесспорно, — исследователь «алмондовского» поколения, воспитанного на идее о том, что демократия не обязательно требует для своего укоренения высокой степени однородности общества с точки зрения ценностей и типов политического поведения. Вместе с тем его книга, опубликованная через десятилетие с небольшим после «Гражданской культуры», принадлежит, в общем, уже иной эпохе***. Если скрытым, а отчасти и явным стимулом к созданию «Гражданской культуры», ставшей завершением целой серии работ Алмонда, явилась озабоченность судьбой новых демократий Европы и, шире, европейских демократий вообще, то к моменту начала работы над «Демократией в многосоставных обществах» доминирующей темой в обсуждении перспектив современной государственности становится вопрос о ее неукорененности за пределами исторического Запада, а Almond G., Verba S. The Civic Culture Revisited. P. 20. * * Из «послеалмондовских» исследований политической культуры следует в первую очередь отметить серию работ, выполненных под руководством Р. Ингл-харта (особенно работу Inglehart R. The Silent Revolution: Changing Values and Political Styles among Western Publics. Princeton (N.Y.), 1977. *** Срок не слишком большой даже для 50—70-х гг., когда в социологии и политологии очень быстро менялись исследовательские установки и стили в немалой степени благодаря развитию методики эмпирического анализа. 17 возможно даже — о чуждости демократической идеи бытийным основам «незападного мира», будь они следствием цивилизационных особенностей или формационного запаздывания. Лейпхарт не случайно ссылается в своей книге на «знаменитый синдром из семнадцати пунктов» Люсиана Пая, в совокупности определяющих характер политического процесса «незападного типа»*. Значение модели Л. Пая для развития сравнительной политологии (и не только для нее) в самом деле велико, и не столько потому, что конкретное незападное общество может быть адекватно описано с ее помощью, сколько в связи с невозможностью для любого компаративиста не отнестись как-то к этой модели, с которой он чаще всего встречается в чьем-то изложении. Отчасти это связано с вызывающей «несовременностью» самого способа концептуализации постулатов Л. Пая. Обобщив бытующие в науке дорациональные представления и эмпирические наблюдения, Л. Пай создал «идеальный тип» в духе М. Вебера, и этот тип выражает определенный уровень постижения проблемы своеобразия Запада на языке своей эпохи, продолжающейся до тех пор, пока сохраняет целостность и коммуникативность этот язык. Любопытно, что статья Пая, озаглавленная «Незападный политический процесс», практически и состоит лишь из упомянутых семнадцати пунктов с небольшими комментариями к каждому. В комментариях разъясняется содержание тезисов, но никак не обосновывается их происхождение — ни в смысле предыстории, ни с точки зрения логической связи с остальными. Вот эти тезисы: 1. В незападных обществах сфера политики не отделена резко от областей общественных и личных отношений. 2. Политические партии склонны претендовать на выражение мировоззрения и представляют образ жизни. 3. Политический процесс отличается преобладанием клик. 4. Характер политических ориентации предполагает, что руководству политических группировок принадлежит значительная свобода в определении стратегии и тактики. 5. Оппозиционные партии и стремящиеся к власти элиты часто выступают в качестве революционных движений. 6. Политический процесс характеризуется отсутствием интеграции среди участников, что является следствием отсутствия в обществе единой коммуникационной системы. 7. Политический процесс отличается значительными масштабами рекрутирования новых элементов для исполнения политических ролей. 8. Для политического процесса типично резкое различие в политических ориентациях поколений. 9. Незападные общества отличаются незначительностью консенсуса в отношении узаконенных целей и средств политического действия. 10. Интенсивность и широта политической дискуссии мало связаны * См.: с. 51 настоящей книги. 18 с принятием политических решений. 11. Отличительной чертой политического процесса является высокая степень совмещения и взаимозаменимости ролей. 12. В политическом процессе невелика значимость явным образом организованных групп интересов, играющих функционально-специализированные роли. 13. Национальное руководство вынуждено апеллировать к недифференцированной общественности. 14. Неструктурированный характер незападного политического процесса вынуждает лидеров придерживаться более определенных взглядов во внешней, а не во внутренней политике. 15. Эмоциональные и символические аспекты политики оттесняют на второй план поиски решений конкретных вопросов и общих проблем. 16. Велика роль харизматических лидеров. 17. Политический процесс обходится в основном без участия политических «брокеров». Если попытаться определить гносеологический статус «зеркала Пая», то его можно, наверное, интерпретировать как авторскую версию считающихся общепринятыми правил политической игры, нормативно ориентированных на «избегание тирании» средствами «правового государства» (в терминах К. Поппера). Нельзя сказать, что круг проблем, очерченный Л. Паем, чужд Г. Алмонду и С. Вербе, благо, «синдром» формулируется практически одновременно с работами Алмонда, в которых впервые намечаются подходы к будущей «Гражданской культуре». Специфика «незападного» типа политики отнюдь не является для них тайной, и важным теоретическим достижением двух авторов как раз является то, что они обнаруживают «не-Запад» не где-нибудь, а внутри самого Запада, в виде определенного культурного «кода», который обусловливает практические ориентации и поведение большего или меньшего (это зависит от конкретного общества), но всегда значительного его сегмента. Во всяком случае, достаточно значительного, чтобы его интеграция в демократическую систему стала необходимым условием стабильности последней. Более того, ориентации, которые нельзя назвать типично (по сути — односторонне) «западными», обнаруживаются даже у части тех, чье поведение в общем и целом соответствует стандарту. И все же у Алмонда и Вербы в принципе доминирует «модерниза-торский» (в смысле известной «теории модернизации») подход к становлению гражданской культуры, особенно заметный в последней главе их книги «Гражданская культура и стабильность демократии». Это не примитивное «модернизаторство», под которым понимается превращение традиционной культуры сразу в современную, необходимую, как представлялось и представляется многим по сей день, предпосылку демократического режима. Речь идет об использовании индустриализации и образования в качестве средств, помогающих создать именно гражданскую культуру, т.е. синтезирующую субкультуры, а не просто современную, являющуюся лишь одной из этих 19 субкультур. Однако пафос работы Алмонда и Вербы — в ориентации в будущее, пусть даже модернизаторский оптимизм скорректирован некоторым скепсисом или, по крайней мере, осторожностью. Пафос книги Аренда Лейпхарта иной. Если попытаться выделить ее квинтэссенцию как исследования сравнительного, то в ней явно и неявно выражена мысль о том, что демократия как политический строй более или менее нейтральна по отношению к «западности» или «незападности» своего субстрата. То, что мы обычно называем «современной демократией», есть лишь одна из ее разновидностей, получившая преимущественное развитие сначала в англосаксонских странах, и в первую очередь, разумеется, в Британии, а затем в крупнейших демократиях, относящихся к иным этнокультурным общностям Европы. Но есть и другой тип, не столь заметный, не сразу обративший на себя внимание исследователей, долгое время считавших его какой-то «переходной формой», частным случаем политического режима, условно говоря, британского, французского или американского типа, или же структурой, пригодной лишь для особых, всякий раз уникальных условий. И именно он во многом обессмысливает противопоставление «Запада» «не-Западу», поскольку едва ли не одинаково успешно в одних случаях, и одинаково безуспешно в других функционирует и здесь, и там. Этот тип — сообщественная демократия в многосоставных обществах — особая форма устроения, предполагающая такое организованное взаимодействие основных «единиц» (этнических, религиозных или культурных общностей, составляющих политию), при котором ни одна из них не оказывается в течение длительного времени в состоянии, могущем быть расцененным как изоляция. Аренд Лейпхарт устанавливает, что многосоставность обществ — не такая уж редкость, чтобы считать ее исключением из правил. Предпочтение в пользу однородности государства связано, скорее, с идеологическими соображениями, чем с действительной значимостью и распространенностью такого рода политий. Правда, предпочтение, отдаваемое гомогенным обществам, Лейпхарт почему-то связывает с суждением Аристотеля, констатировавшего, что государство стремится, насколько возможно, быть обществом, состоящим из одинаковых и равных (см. с. 35). Но никто иной, как Аристотель, наряду с этим писал, что «государство при постоянно усиливающемся единстве перестает быть государством. Ведь по своей природе государство представляется неким множеством. Если же оно стремится к единству, то в таком случае из государства образуется семья, а из семьи — отдельный человек: семья, как всякий согласится, отличается большим единством, нежели государство, а один человек — нежели семья. Таким образом, если бы кто-нибудь и оказался в состоянии осуществить это, то все же 20 этого не следовало бы делать, так как он тогда уничтожил бы государство». И далее: «Государство не может быть по своей природе до такой степени единым, как того требуют некоторые...* Строго говоря, и в первом (приведенном Лейпхартом), и во втором случае Аристотель пишет не о многосоставности общества, а всего лишь о его органической сложности. Однако многосоставность, особенно уходящая корнями в историю, без особого труда может быть истолкована как разновидность этой сложности, ее частный случай. Так или иначе, мысль Аристотеля глубже, чем та односторонняя трактовка, которая, как полагает Лейпхарт, укоренилась в политологии. Это попутно. Действительно важна отмечаемая Лейпхартом связь между модернизационной теорией и идеей национальной интеграции (например, у «раннего» С. Хантингтона). Восходящая к А. Гамильтону и Дж. С. Миллю (а не Аристотелю) мысль о том, что демократический режим в многосоставном обществе маловероятен, если вообще возможен, связана как раз с тем представлением, опровергнуть которое стремились Алмонд и Верба, — с идеей абсолютной рациональности и «прозрачности» демократии**. С просвещенческой точки зрения любые «иррациональные» общности, будь то основанные на единстве веры, языка или ценностей, изначально, по определению, инородны идее свободы, понимаемой как абсолютная свобода индивида от всего, что не основано на разуме. Алмонд и Верба исследуют реальную многосоставность «рациональной» демократии на уровне культуры, т.е. фактически на уровне отношений к существующим политическим институтам. Лейпхарт делает следующий шаг: он выявляет демократические сообщества, чья многосоставность закреплена в самих институтах. Идея смешанного правления вновь возвращается в политическую науку, притом в ее институционалистское течение. Это, конечно, специфическое смешанное правление — горизонтально, а не вертикально организованное, но все же, пожалуй, смешанное в самом глубоком, сокровенном смысле: оно соединяет в одном государстве, на этот раз демократическом, людей, разделенных разным происхождением и, следовательно, разным мировидением (даже если разница определяется «только» языком). Более того, тщательный анализ демократии как реальной формы правления по сути приводит Лейпхарта к парадоксальной мысли о том (неясно, правда, готов ли он сам сделать все выводы из нее), Аристотель. Указ. соч. С. 404, 405. ' * И А. Гамильтон, и Дж. С. Милль требовали, каждый по-своему, от демократии «единства языка» (см.: The Federalist Papers: Alexander Hamilton, James Madison, John Jay. No 12. N.Y.: Penguin, 1961. P. 94.; Mill J.S. Considerations on Representative Government. N.Y.: Liberal Arts Press, 1958. P. 230. 21 что в наибольшей степени отвечающая объективной многосоставно-сти общества сообщественность как форма его политической организации — явление более широкое, чем круг явно многосоставных обществ. Да и смысл самого понятия «многосоставность», первоначально преимущественно ограниченный плюральностью языков, этносов и религий, постепенно начинает расширяться. Это происходит, по крайней мере, в тот момент, когда к числу многосоставных начинают причисляться общества, в состав которых входят религиозная (католическая) и светская субкультуры. После всего сказанного остается, правда, вопрос: а не нужно ли еще последовательнее установить связь между многосоставностью по-литии и смешанностью правления, рассматривая первое и второе в неразрывном единстве и не ограничиваясь всякий раз фиксацией лишь самого верхнего, хотя и самого очевидного, слоя — той группы (или, чаще, пары) общностей, которые наиболее явным, институционально закрепленным способом организуются в сообщественное устройство. И не является ли (хотя бы отчасти) сохраняющаяся, пусть редуцированная, «смешанность» правления неявной подпоркой явной сообщественности, как, впрочем, и явной мажоритарно-сти — двух конкурирующих принципов, утвердившихся в разных группах демократий? Все это, впрочем, вопросы для теоретического размышления и для будущего эмпирического анализа. Книга А. Лейпхарта практически полезна для российских политологов и политиков. Не в том, конечно, смысле, что его наблюдения и рекомендации, относящиеся к 60—70-м годам и к странам, весьма непохожим на Россию, можно рассматривать как конкретные рецепты переустройства нашей государственности. Надо отметить, что единственный совет самого профессора Лейпхарта, прямо относящийся к России и содержащийся в предисловии, любезно написанном им специально для нашего издания, выглядит не очень убедительно. В самом деле, при дедуктивном выведении мысли о предпочтительности для сегодняшней Российской Федерации пропорциональной избирательной системы из общей — и в основе своей верной — идеи соответствия друг другу сообщественности и пропорциональности представительства как двух принципов самоорганизации многосоставных обществ, теряются кое-какие немаловажные детали. Например, то обстоятельство, что в сегодняшней России партии как структуры, обеспечивающие вертикальную интеграцию общества, по сути еще не сложились. Избиратели в этих условиях голосуют за имена, а не за программы, и если применяется пропорциональная избирательная система, то в лучшем случае за первые два-три имени в списке. Выбирая их, избиратели получают в нагрузку к популярным политикам и большее или меньшее число других, иногда никому не известных. 22 В принципе же у «партий московского Садового кольца» не появляется стимула систематически работать в провинции. Стимулом могла бы служить скорее как раз мажоритарная избирательная система, вынуждающая кандидатов создавать организации в округах (или использовать существующие), одновременно консолидируясь на общенациональном уровне. Кроме того, в том же предисловии Лейпхарт признает, что индийская демократия является по сути сообщественной — предположение, которое он прежде исключал. В Индии, однако, всегда использовалась мажоритарная избирательная система с голосованием в один тур (the First Past the Post System) — и никакая иная... Некоторые аспекты работы А. Лейпхарта подвергаются сегодня критике — более или менее справедливой. Так, один из ведущих специалистов в области теории межэтнических отношений, профессор университета Дж. Б. Дьюка Доналд Л. Хоровиц, суммируя, очевидно, разнообразные претензии к теории Лейпхарта, пишет: «Лишь немногие государства за пределами Западной Европы пошли по этому (сообщественному. — А. С.) пути, а некоторые, принужденные так поступить (Кипр, к примеру), быстро свернули с него. Существует несколько очевидных и менее очевидных причин непопулярности раздробления суверенной власти в разделенных обществах. Всякому понятно, что у тех, кто обладает всей полнотой государственной власти, нет ни малейшего стимула ни с того ни с сего отдавать кому-то ее значительную часть. Мотив, о котором чаще всего вспоминают в соответствующей связи, — понимание лидерами опасности взаимного уничтожения — связан с временными рамками, редко принимаемыми в расчет политиками. И уж во всяком случае, им не бывает ясно с самого начала, что разрушительный конфликт не может быть наиболее эффективно подавлен с помощью той же самой системы, которая позволяет сохранять власть в их руках. Более того, чувства вождей и их последователей в разделенных обществах едва ли располагают их к тому, что выглядит как уступки другой стороне. Если же говорить о государственных деятелях, то предположение, будто элиты неизменно менее этноцентричны, чем те, кто их поддерживает, лишено какого бы то ни было основания. Данные большинства исследований не показывают, что лидеры менее этноцентричны, чем их стороники, а некоторые свидетельствуют о том, что в действительности этноцентризм возрастает с образованием»*. Вывод, к которому приходит Д. Л. Хоровиц, звучит не слишком вдохновляюще для сторонников сообщественных механизмов: «Практика неоднократно свидетельствовала о том, что независимо от * Horowitz D.L. Self-Determination: Politics, Philosophy, and Law. — In: Ethnicity and Group Rights. Ed. by /. Shapiro, W. Kymlicka. New York University Press, New York and London, 1997. P. 439. 23 убеждений лидеров, когда они стремились к компромиссу, коридор их возможностей в вопросах этнической композиции власти в разделенных обществах оказывался чрезвычайно узким. Сторонники компромисса слишком легко оттесняются экстремистами, как только последние начинают утверждать, что имеет место предательство групповых интересов. Короче говоря, нет такого механизма, который позволил бы принять или сохранить сообщественные институты, особенно в области электоральной политики»*. При всей справедливости этих наблюдений они, пожалуй, скорее удачно корректируют некоторые положения концепции А. Лейп-харта, чем опровергают ее в целом. Действительно, трудно ожидать, что сообщественные механизмы, требующие некоего исходного консенсуса, будут легко приняты противоборствующими сторонами при росте напряженности в межгрупповых отношениях, не говоря уже о ситуации острого конфликта. Но из этого не следует, что они будут отвергнуты с порога в относительно спокойной обстановке, под прямым или косвенным давлением международного сообщества, которое сегодня обычно так или иначе вмешивается в подобные конфликты, и особенно когда конфликт заводит участников в тупик, исчерпывает себя и наступает время подведения неутешительных итогов и поиска политических решений. Рекомендация Хоро-витца ориентироваться скорее на интересы групповых элит, чем на их миролюбивые чувства и на институты, в том числе — различные специально сконструированные типы избирательных систем**, в этом контексте выглядит как развитие лейпхартовских идей, их технологическое применение к политическим реальностям. Русский читатель — политолог и политик — может увидеть в зеркале концепции А. Лейпхарта такие не бросающиеся в глаза явления в реальной жизни России, ее прошлом и настоящем, на которые он, возможно, раньше не обращал внимания или не вполне представлял себе их универсального смысла. Поиск межгруппового согласия — одна из нитей отечественной политической истории, заметная в имперский период и не прерывавшаяся даже в советский, когда, казалось бы, режим мог обходиться и без «соучастия во власти» кого бы то ни было. Тем не менее, определенная «национальная политика» существовала и в тот период, и у нее были свои скрытые успехи и тщательно, но безуспешно скрывавшиеся провалы. И те, и другие заслуживают сегодня серьезного анализа, во всяком случае, они не должны отметаться как что-то совершенно несущественное. . * Ibid. P. 440. * * Ibid. Р. 440. См. также: Horowitz D.L. A Democratic South Africa? Constitutional Engineering in a Divided Society. Berkeley: University of California Press, 1991. 24 В сегодняшней политической практике тоже можно обнаружить явления, поддающиеся описанию в терминах, предложенных Лейп-хартом: достаточно вспомнить хотя бы страсти, кипевшие недавно вокруг закона «О свободе совести и религиозных объединениях», а также в связи с отсутствием графы «национальность» в новом российском паспорте. Речь в данном случае идет, конечно, не о сложившейся модели политического процесса, а о его типе, еще не обретшем сколько-нибудь завершенной формы. Между тем в ряде республик Российской Федерации влияние организованных групп, сложившихся на конфессиональной или этнической основе, на политический, в том числе законодательный, процесс уже вполне ощутимо. ...С концепцией Лейпхарта можно и нужно спорить, но поднятые им проблемы невозможно обойти при анализе и прогнозе развития межгрупповых конфликтов в различных частях России, СНГ, в других частях мира. Хотелось бы надеяться, что «Демократия в многосоставных обществах» найдет в России не просто благодарного, но и творческого читателя, настроенного на решение проблем российской государственности с помощью всех средств, которыми располагает современная политическая наука, готового применять их гибко и, в случае необходимости, развивать. Салмш А. М., профессор, Москва, ноябрь 1997 г. 25
| >>
Источник: А.ЛЕЙПХАРТ. ДЕМОКРАТИЯ В МНОГОСОСТАВНЫХ ОБЩЕСТВАХ. 1997

Еще по теме Предисловие научного редактора:

  1. ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОР
  2. САМОКРИТИКА ДЕМОКРАТИИ (послесловие научного редактора)
  3. своеобразие творчества редактора
  4. ОТ РЕДАКТОРА
  5. ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА И РЕДАКТОРА
  6. СЛУЧАЙ ЧЕТВЕРТЫЙ: КРИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР — УРОК ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА
  7. Особенности современного этапа научно-технического прогресса — научно-технической революции
  8. Часть 3 Вице-мэр Виктор Черемисин против газеты «Амурская правда», редактора Александра Филоненко и журналиста Ирины Ворошиловой (Благовещенск, Амурская область)
  9. Попов А. Н.. Уголовный закон и его обратная сила: Серия “Современные стандарты в уголовном праве и уголовном процессе” / Науч. редактор проф. Б. В. Волженкин. СПб. 48 с., 1998
  10. Предисловие
  11. Предисловие
  12. Предисловие
  13. Предисловие
  14. 1 Предисловие
  15. ПРЕДИСЛОВИЕ
  16. Предисловие
  17. Предисловие специалиста
  18. Предисловие
- Внешняя политика - Выборы и избирательные технологии - Геополитика - Государственное управление. Власть - Дипломатическая и консульская служба - Идеология белорусского государства - Историческая литература в популярном изложении - История государства и права - История международных связей - История политических партий - История политической мысли - Международные отношения - Научные статьи и сборники - Национальная безопасность - Общественно-политическая публицистика - Общий курс политологии - Политическая антропология - Политическая идеология, политические режимы и системы - Политическая история стран - Политическая коммуникация - Политическая конфликтология - Политическая культура - Политическая философия - Политические процессы - Политические технологии - Политический анализ - Политический маркетинг - Политическое консультирование - Политическое лидерство - Политологические исследования - Правители, государственные и политические деятели - Проблемы современной политологии - Социальная политика - Социология политики - Сравнительная политология - Теория политики, история и методология политической науки - Экономическая политология -